IV. С формальдегидом

Ложь. Ее Дмитрий не переносил на дух. Плохую или хорошую — неважно. Хотя первую, наверное, можно было даже назвать довольно своеобразным, вывернутым наизнанку способом сказать правду. Поверить в то, от чего хотелось лишь закатить глаза, получалось с трудом. Плохая ложь попросту не работала. Звучала нелепо. Инфантильно. Обнаженно-наивно. Походила на бутафорию, вырезанную из картона. Ее несоответствие реальности обычно казалось таким же очевидным, как квадратное солнце, люди-палки, дома без дверей и трава огромными вертикальными мазками на первых детских рисунках Анны. Такая ложь была будто бы нарочно упрощена, низведена до примитивного и истерически-капризного: «ты только мне поверь». И она злила — конечно. Бесила — до скрежета зубов. Но недолго. Просто потому что была слишком смешна. Глупа. За ней редко скрывался злой умысел. В ядре всего обычно лежал страх. Вместо непроницаемой маски — огромный клоунский нос. Тот, кто плохо врал, издевался скорее над самим собой, чем над собеседником. Выдавал свою уязвимость. А уязвимость — простительна. Хорошая ложь же — по-настоящему опасна. Это уже не кривой рисунок, а полноценная картина. Маслом. С правильным светом, достоверной перспективой и уместной тенью. Или скорее даже — точный архитектурный чертеж. Выверенный, выстроенный — со скрытыми комнатами и потайными дверями. Хорошая ложь требовала мастерства. А иногда — еще и таланта. Врожденной склонности. Ее сложно было назвать издевательством над интеллектом. Все гораздо хуже. Она предавала доверие. И не как-нибудь, а с холодной расчетливостью. С продуманной точностью. Тебя знают. Тебя изучили. Поняли, где самые важные швы и куда можно воткнуть иголку. Что говорить. С какой интонацией. Когда стоит улыбнуться. Когда промолчать. Когда надавить. Такая ложь опоясывала реальность как вторая кожа. В ней можно было теряться годами и даже не заметить, в какой момент кто-то решил: «я буду знать правду, а ты — нет». Хрестоматийная, а оттого и невыносимая декларация превосходства: Я лучше. Я выше. Я выбираю, что тебе доступно. Даже если все было сделано с благими намерениями — во имя любви, заботы, защиты — лучше не становилось. Стерильная комната, из которой вынесли все, что могло причинить вред, оставалась всего лишь внутренним симулятором покоя. Даже воздух там был искусственным. И ты в этом пространстве значился вовсе не гостем, а объектом. Больше самой лжи, Дмитрий ненавидел врать сам. Но приходилось. Иногда каждый чертов день. В военизированных структурах по-другому не выжить. Правду здесь можно и нужно было говорить лишь тем, кто стоит над тобой. С равными — по ситуации. Только если доверяешь. Для тех же, кто ниже, существовала так называемая «официальная версия». Удел рядовых — не знать, а верить. Это — форма дисциплины. Та самая иллюзия контроля. Все хорошо, даже если это не так. Иначе невозможно объяснить солдату, почему он обязан идти вперед. Не скрыть, что выполнение приказа потребует жертв и крови. Его крови. Не убедить, будто ресурсов достаточно, когда они уже давно на исходе. Вера обязана стать в разы крепче фактов. Она — бетон, которым заливают пустоту. Она же — кажущийся незыблемым фундамент. И если нет правды, на базе которой можно его построить, — ложь становится единственным возможным заменителем. Новой несущей конструкцией. Без нее все осыпается. Приводит к отчаянию. Затем — к панике. Наконец — к позорному бегству. Верный рецепт поражения. А это слово в армии нельзя было произносить. Даже думать о нем воспрещалось. Поэтому Дмитрий лгал. Объемным, поставленным, не терпящим сомнений или возражений голосом, хотя каждое слово, вылетающее из его горла, отзывалась скрежетом в легких. Смотрел прямо — глаза в глаза — уверенно и непоколебимо, пусть внутри уже крошился и разрушался. Иногда многозначительно молчал. Не договаривал. Это легче всего. А потом наблюдал, как другие повторяют все произнесенные им фразы, не осознавая их природы. Долг требовал от него решений. Обязывал распоряжаться чужими жизнями. Дмитрий не был Богом. Но на мгновение — притворялся им. Если не всемогущим, то хотя бы всеведущим. Всякий раз это ломало. И после, когда он оставался один, то старался убедить себя, что выбора у него не было. Такова моя паршивая работа. Жертвы неизбежны. Более того — необходимы. У всего в мире есть цена. Он заставлял свою и так наполовину усыпленную совесть затихнуть окончательно. А себя — поверить в ложь. Или хотя бы сделать вид, что верит. Самообман стал спасением. Важнейшим аутотренингом. Врос в саму ткань подсознания. Внутри головы возникла, а затем и окрепла уже персональная несущая конструкция. И все вытесненное, все приглушенное, все игнорируемое наслаивалось на этот обманчивый фундамент. Все, от чего он отмахнулся. Все, что решил не чувствовать. Боль, которую не признал. Стыд, от которого бежал. Сомнения, которые отказался анализировать. Мельчайшие акты предательства — чужих и собственных принципов. Незавершенные разговоры. Запоздалые действия. Они не исчезали, а оседали. Превращалось в ил, что набивался в трещины стен его карточного домика. Генерал все загонял внутрь. Туда, где правду никто — даже он сам — не должен был ни увидеть, ни услышать. Но тщетно. Она все равно возвращалась. Ночью. Во снах. Не абстрактных. А пугающе реалистичных. Даже слишком. У них была текстура, запах, плотность. Все происходило как наяву — с теми же законами гравитации, особенностями ландшафта или дизайном помещения. Погодой. Эмоциями. Мыслями. Болью. Все было осязаемым. Материальным. Просто день из жизни. Обычно мучительный. Уже прожитый когда-то. Видения шли линейно, четко, убедительно. Сцена за сценой. Далеко не всегда можно было уловить в них намек на фальшь. Как и сейчас.                                                       Tу-дум...                                     Tу-дум...                   Tу-дум... Tу-дум... Стук колес вколачивался гвоздями в черепную коробку. Неравномерный, слегка сбившийся, с ломаным акцентом, как если бы вагон шел по старым, плохо подогнанным рельсам. Металлический, выхолощенный звук отзывался мигренью в висках. Лампы на потолке моргали и слабо гудели. Их неприветливый синевато-белый свет был тусклым, но все равно резал глаза. Генерал вдохнул чуть глубже. Купе насквозь пропиталось стерильным запахом спирта и медикаментов. Как и до операции. Изменилось лишь одно: пропала навязчиво-тошнотворная вонь гнилой плоти. Зато во рту застрял отчетливый химический привкус, как если бы его заставили прикусить фольгу. Настойчивый, неестественный, но знакомый. Седативы. Тело отзывалось вяло. Привычно. После диазепама ожидать чего-то иного было бы глупо. Все казалось заторможенным, а время — растянутым. Кто-то подложил ему под голову подушку и укрыл пледом. Левое, прооперированное, туго обтянутое бинтами плечо пульсировало тупой болью. Дмитрий скосил взор к нему. Из-под грязно-бирюзового эластичного бандажа проглядывал контур дренажной трубки, выведенной из зашитой раны. В локтевом сгибе же ощущалась неприятная стянутость — из вены по-прежнему торчал периферический катетер. Правдоподобно. Жаль, что все это ложь. Правый уголок губ дернулся, но Дмитрий не смог выжать из себя даже кривой усмешки. Окружение было до абсурдного достоверным. Вагон. Медицинское купе. Мерцающий свет и стук колес. Острый запах антисептиков. Неглубокое дыхание. Размеренный ритм сердца. Слабые отголоски боли. Даже то, как путались мысли, с трудом выныривая из темноты. Или необъяснимое липкое чувство тревоги, оседающее где-то в солнечном сплетении, как после резкого пробуждения. Учтены были все мелочи. Подсознание вновь пыталось его обмануть. Старалось на славу. Не выйдет. Не сейчас. Дмитрий прищурился. Он быстро учился на своих ошибках. В купе не было ни Анны, ни безымянного хмурого хирурга. Зато рядом опять возвышалась она. А просто так она не являлась. Как и все разы до этого. Ты — верный признак, что все иллюзорно. Сон продолжался, только в этот раз разум рисовал перед Дмитрием картину не прошлого, а недалекого будущего. Такие видения было гораздо сложнее отличить от реальности или заметить в них несоответствия. Он еще не прожил этот момент. Не мог ни с чем его сравнить. И ложь грозилась очень быстро стать правдой. Лэйн. Подобно недавнему сну о псевдопробуждении в прицепе, девушка была близко. Сразу. Без прелюдии. Без раскачки. Без вступительной речи. Без попытки диалога. Она склонилась над ним, оперевшись одной рукой на кушетку. Изящные тонкие пальцы мягко скользили по открытой коже его предплечья. Гладили. Ласкали. Соблазняли. Прикосновения отзывались жаром в теле. Дмитрий неотрывно следил за ней. Лэйн еще не заметила, что он пришел в себя. Ее брови сошлись на переносице, губы были чуть приоткрыты. Выражение лица казалось сосредоточенным, почти завороженным, словно перед собой девушка видела какой-то особенно сложный шифр. Она закусила губу и подалась еще немного вперед. Кончики ее перекинутых через левое плечо волос защекотали тыльную сторону его ладони, вызывая непрошенные мурашки. Какого черта я вновь тебя вижу? Дмитрий сжал челюсть. Если перед ним материализовался очередной вытесненный им из реальности импульс — выброс слишком сильного желания, то он устал от его навязчивой и вездесущей формы. Ведь все уже очевидно. Настолько, что хотелось хохотать. Осознание наступило не сегодня, не вчера и не на прошлой неделе. Оно давно бурлило внутри, подогревалось на медленном огне, не угасало. И он смирился с ним. Почти. Пусть и лишь мысленно. Я хочу тебя, Лэйн. Без оправданий, без сомнений и без смущения. Теперь еще и без вины. В конце концов, он сделал все, что мог. Пробовал отключиться, отгородиться своей ролью. Высотой звания, до которого никто не может дотянуться. Обычно получалось. Сейчас — лишь отчасти. Он отучал себя смотреть. Избегал. Переводил разговоры на безопасные темы. Был строгим. Суровым. Иногда жестоким. Сжигал в себе остатки влечения тренировками, алкоголем, никотином, бессонными ночами, истрепанными нервами. Пытался занять руки, разум, тело. И в какие-то дни даже искренне верил, что наконец-то переборол это проклятое наваждение. Утопия. Слабоватая и наивная. Голову себе он не отрубил. Думать не прекратил. Сердце вырвать — тоже не решился. Не обескровил вены. И перестать быть человеком, черт возьми, не смог. Даже после долгих лет эмоционального анабиоза, он все еще помнил, каково это — хотеть. По-настоящему, до одержимости, до дрожи. Хотеть не просто тела, а — сути. Хотеть без выхода. Такую жажду можно было лишь глушить, но нельзя утолить. Дмитрий вновь сфокусировался на лице Лэйн. Ее фарфоровая кожа в холодном свете мигающих ламп казалась еще бледнее. Девушка продолжала оглаживать пальцами его кожу. Иногда едва ощутимо царапала плоть ногтями. Мужчина скользнул взглядом ниже по ее телу. Красный винил приталенного плаща удивительно ей шел. Цвет крови. Цвет боли. Цвет опасности. Вся ты — сплошной внутренний надрыв. Уязвимость. Вызов. Сложность. Хаос. Мой хаос. Собранная мозаика всего, что ему когда-либо нравилось, нашедшая форму в самой неподходящей женщине в самое неподходящее время. Новые сны были абсолютно бесполезны. Я ведь даже знаю, почему хочу тебя. Лэйн вызывала нестерпимое желание понять ее. Сберечь. Усмирить. Удержать. С ней будто бы отпадала необходимость во внешней броне. Особенно, когда они застывали в зрительном контакте. Глубоком, неуловимо тянущем, будто бы Лэйн смотрела не на него, а в него. Слишком долго. Не случайно. Считывала мысли. Предугадывала их. Понимала, какой он — там, под всеми слоями металла. Видела его истинное лицо. Засасывающую его темноту. Плещущиеся в ней страсти. Обитающих в глубине демонов. И не боялась. Но именно поэтому все внутри Генерала вопило и просило как можно быстрее отгородиться от ее влияния. Оно было слишком проникающим. В чем ты хочешь меня убедить? Мужчина нахмурился. Виски пронзило невыносимой резью. Голова гудела тяжестью. Возможно, недостаточно было просто осознать свое желание. Возможно, стоило еще и оценить его силу. Определить, как далеко он готов зайти в погоне за ним. Я ведь могу трахнуть тебя хоть в тысячи снов, Лэйн. На этой чертовой больничной кушетке, вжимая в медицинские простыни и жесткий матрас, слушая, как она сдавленно стонет ему в ухо. На полу, среди сброшенной одежды и пыли, сбивая колени в кровь, пока девушка, очерчивая шрамы, ногтями оставляет на его спине новые отметины. Он мог бы взять ее в длинном пустом коридоре ночного поезда. Стоя. Чувствуя, как трясутся стены от каждого его движения, а под ногами гудят рейсы. Лэйн бы прижималась к нему всем телом, кусала бы губы, чтобы не закричать и не разбудить людей в ближайшем вагоне. А он делал бы все от него зависящее, чтобы ей было совсем непросто остаться безмолвной. Он мог бы трахнуть ее даже в кабине машиниста. Почему нет? В конце концов, во сне можно было забыть об осторожности и творить что угодно. Пусть состав слетит с отвесного обрыва. Пусть они разобьются о скалы. Пусть все закончится в пламени, в пожаре, во взрыве. После катастрофы он или проснется, или просто переключится на новое видение. И там я вновь найду тебя. Никуда не денусь. Теперь уже никогда. Лэйн будет вновь мучить его. Терзать. Поэтому можно не церемонится. Все бессмысленно. Посреди грохота колес, под светом красной сигнальной лампы он мог бы положить девушку грудью на приборную панель. Развести ее руки в стороны, придав ей форму перевернутого распятия. Смотреть, как она хватается пальцами за металлические рычаги — крепко, остервенело, собственнически — так, будто бы и вправду управляет локомотивом. Лэйн дрожала бы. Прогибалась бы. Сжимала бы бедра. Отставляла бы ягодицы. Отдавалась бы ему — охотно и полностью. Такая податливая. Такая чувственная. Такая отзывчивая. Плод воспаленного воображения. Прекрасная фантазия, держащая его за горло. И он входил бы в нее медленно, медитативно, гипнотически, забыв о недолговечности сна. Погружался бы в омут безумия. Оставил бы контроль позади. Хотя бы здесь. Внутри своей головы. Лэйн хотелось смаковать. Ее хотелось открывать. Теряться в ней. Забываться. В фантазиях он мог позволить себе любую блажь. Там не было последствий. Условностей. Разрешалось не думать, правильно ли он поступает. Можно ли. Стоит ли. Насколько велики риски. Сны давали ему возможность вообразить реальность в том виде, в котором она никогда не смогла бы предстать наяву. И себя в ней — настоящим и безответственным. Лэйн же — обыкновенной девушкой. Не приоритетом миссии, не ценным материалом, не Священным Граалем. И не потенциальной угрозой. Шрам на губе Генерала непроизвольно дернулся. Мысль продолжала отравлять разум. Он не мог ее откинуть. Не мог убежать. Если понадобится, я убью тебя собственными руками. Казалось, что эти слова он сказал ей тысячу лет назад. В какой-то иной жизни, сейчас уже больше похожей на чистую выдумку. Дмитрий с трудом подавил свистящий вдох. То, что он не должен приближаться к Лэйн, Генерал понимал почти так же ясно, как и причину, почему ее хочет. Пусть желание и стало сильнее вины, но, видимо, не долга. Их реальность совсем не изменилась. И даже самый прекрасный сон не заставит его забыть об этом. Все слишком сложно. Вспомни. Вспомни. Вспомни. Человечество — превыше всего. Насколько бы дорогой не оказалась цена спасения мира, Дмитрий собирался ее заплатить. До последнего цента. Вопреки себе, если понадобиться. Это мое искупление. Единственное. За все совершенное и то, что еще только предстояло сделать. Земля разрушалась. От Луны уже отваливаются целые куски, прости господи. Бойне не было конца и края. Будущее, планы, обещания — они будут потом. После победы, если она когда-либо случится. А пока — пустота. Неизвестность. Чертов вакуум. Только действие. Та самая привычка выживать. Идти к цели несмотря ни на что. По инерции. Из упрямства. Вслед за эмоциональным голодом. Просто назло. А что ведет вперед ее — до сих пор загадка. Порой Дмитрию казалось, что Лэйн остается рядом только от безысходности. В отряде легче, чем самой. Очевидно. Просто. Логично. Новый мир не щадил одиночек. Отчасти Генерал даже хотел, чтобы мотивы девушки были настолько поверхностны и рациональны. Никаких сложностей, никакой глубины. Простой расчет. Холодный и бесстрастный. Поверь он в него — расслабиться в ее присутствии было бы куда легче. И, возможно, даже навязчивые желания рано или поздно оставили бы его голову. Но чаще всего Дмитрий думал о другом. Иногда, глядя на Лэйн, он ловил едва заметные сигналы, мимолетные вспышки чего-то, что можно было принять за интерес. Или — за его мастерскую имитацию. Манипуляцию. Попытку проникнуть сквозь его кожу. Эта двойственность разрывала на части. Что-то в манере девушки стоять чуть ближе, чем нужно, запрокидывать голову, чтобы смотреть на него снизу вверх из-под длинных ресниц, задерживать дыхание — заставляло его забываться. Он воссоздавал эпизоды прошлого. Разрозненные и одновременно связанные. Когда передавал ей рацию, когда поднес сигарету к ее лицу, когда разделил флягу. Почти ощущал ее мурашки под своими пальцами в моменты их мимолетных прикосновений. Воспоминания не оставляли. Дмитрий никак не мог выбросить из головы ледяное озеро и отчаянные движения ее губ в поисках его. Она прижималась к нему так крепко, не отпускала, не предполагала даже такой возможности. Спасала его так же, как он — ее. И как бы сильно не хотелось быть циником и не питать никаких чертовых иллюзий, сердце снова и снова цеплялось за другую, опасную, тревожную версию реальности. Ту, где Лэйн была рядом не только от безысходности, а по собственной воле. Ту, где в графитовых глазах светилось что-то истинное. Искра. Она пугала его, наверное, больше всего. Потому что Дмитрий едва справлялся с собой. Желание было живым, резким, наэлектризованным. Рвалось из-под его кожи зарядом тока. Если добавить к этому еще и ее чувства — настоящие или мнимые — он мог не выдержать. К сожалению, Генерал слишком хорошо понимал, чем заканчиваются подобные истории. Не книжные, не киношные — настоящие. Искалеченные люди в кровоточащей реальности никогда не построят счастья, только продолжат истязать друг друга дальше. Он был слишком поломан, а она… не лучше. Тоже рана. Не такая, как у него, — другая — но глубокая и сплошная. И каким бы живым и на удивление наполненным, Дмитрий не чувствовал себя рядом с ней, он не имел права жадно тянуться к Лэйн, как к спасительному костру. Сгореть в нем было слишком просто. Как и ненароком его затушить. Нет. Лучше остаться на расстоянии. Закрывать собой. Защищать. Как высшую ценность, которой девушка и являлась, — плевать на причины. Оберегать так, чтобы Лэйн ничего не заметила, ни о чем не узнала. Чтобы не увидела его взгляда, не прочитала мыслей. Это ведь — тоже форма чувства. И оно безопасно. Пусть и не дарит облегчения, но хотя бы не причиняет еще большего вреда. В этих рамках нет места удовольствию, зато остается достоинство. Желание, может, — и не грех. Но поступки — да, если они безответственны. Если ведут туда, откуда нет выхода. Стыд ушел. Сила воли же никуда не делась. И она останется со мной. Дмитрий на миг прикрыл глаза. Навсегда. Пальцы Лэйн мягко скользнули от его предплечья чуть выше — и по телу вновь пробежала дрожь. Приятная. Будоражащая. Распаляющая. Достаточно. Пора прекращать. Нельзя было отдаться на милость этой сладкой иллюзии и позволить сну вновь взять себя в тиски. Не хотелось, чтобы реальность после настоящего пробуждения стала еще невыносимее. Хватит. Хватит. Хватит. Помня о сковывающем бандаже, Дмитрий дождался, пока прикосновения Лэйн не пройдут в непосредственной близости от его прижатой к ребрам ладони, а затем — слегка потянулся и, проигнорировав жжение — настолько острое, что оно показалось на удивление достоверным, — с усилием сомкнул руку на ее запястье, остановив всякое движение. Девушка издала сдавленный удивленный возглас. Ее взор молнией метнулся к нему. Остановился на его лице. Они застыли. Вдвоем. Одновременно. — Опять… — прошептал Дмитрий, голос осип, звучал слишком низко и хрипло. — Что тебе нужно? Лэйн выглядела испуганной. В огромных графитовых глазах читался шок вперемешку с растерянностью. А еще Генерал увидел смущение. Явное, неприкрытое — такое, что появляется лишь в те мгновения, когда ловят на горячем или внезапно срывают маску, обнажая все, что под ней. Возникло ощущение, что девушка сейчас хотела быть где угодно, но только не здесь. Жалела, что он почувствовал ее мягкие касания. Заметил слишком однозначный интерес. И от этого страха, от этого смятения образ девушки стал еще реалистичнее, чем во всех его предыдущих видениях, где она была неизменно соблазнительна и маняща. Жестокая шутка подсознания. Дмитрий сильнее сжал пальцы на ее коже, игнорируя бешено стучащее сердце и комок в горле. Лэйн попыталась вырвать руку, но он не позволил. Напротив, потянул на себя. Грубо, бесцеремонно, не заботясь о манерах. Да, и зачем они во сне? От неожиданного рывка девушку качнуло вперед. В попытке удержать равновесие она уперлась ногой в больничную кушетку. Изящная голень приземлилась аккурат поверх его бедер, острое колено чуть было не соприкоснулось с пахом. Дмитрий свистяще выдохнул сквозь стиснутые зубы. Тело отозвалось. Предательски. Против воли. Жаром. Пульсацией. Готовностью. Он проигнорировал бессмысленный импульс плоти. Лэйн нависла над ним. Генерал чувствовал, в каком загнанном истерическом темпе бьется артерия на ее руке. Черные волосы девушки опали водопадом вокруг его лица, беря в осаду. Очертания купе исчезли. Теперь он видел только Лэйн. — Каждый раз одно и то же, — мужчина прищурился и, подавшись немного вперед, отнял голову от подушки. — Какого черта тебе от меня нужно? Я и так знаю правду. — О чем ты? — она прошептала едва слышно. — Я только хотела увидеть шрам от укуса. Дмитрий молчал. Думал, девушка скажет что-то еще. Обличающее. Вскрывающее его защиту — слой за слоем, хирургически точно препарирующее психику. Ты ведь — моя совесть. Или олицетворение вины. Или символ желания. Попросту — бессознательное. Все не могло быть так просто. Так буднично. Так естественно. Ну, говори же. Покажи, как хорошо ты меня знаешь. Но Лэйн не проронила ни слова. Лишь часто дышала. Мужчина чувствовал, что она дрожит. В ее глазах застыло непонимание. Голова Дмитрия продолжала гудеть. — Шрам..? — едва продравшись сквозь этот шум, пробормотал он, пытаясь зацепиться хоть за какую-то мысль. — Да, — девушка поспешно кивнула. — Погоди... Виски протяжно заныли. Генерал поднял свободную руку и положил ее на щеку девушки. Вновь без толики нежности. Как если бы взаимодействовал с симуляцией. Кожа Лэйн была ледяной. Он медленно провел большим пальцем прямую линию вдоль ее скулы — в сторону и немного вверх — оставляя за собой розоватый след. Под глазами девушки залегли синяки. В прошлых видениях их не было. Дмитрий нервно поджал губы. Аромат хвои дурманил разум. Свежий запах леса на рассвете. Особенный, неподдельный — ни один сон ранее не мог его так четко воссоздать. Мужчина присмотрелся внимательнее: ресницы Лэйн почти незаметно дрожали, выдавая напряжение мышц, которое не было свойственно образам, рожденным воображением. И девушка совсем не тянулась навстречу его прикосновению. Не подавалась вперед. Не вжималась в его ладонь. Не желала близости. Не эскалировала. Наоборот, оставалась отстраненно-неподвижной. Позволяла, но не поощряла. Основанием ладони Дмитрий ощутил внезапное тепло. По щекам Лэйн начал расползаться легкий румянец. Ты реальна. Осознание происходящего пронзило Генерала сквозным уколом ужаса. Внутренним прицельным хуком прямиком в челюсть. Сожаление пришло молниеносно. А после — и раскаяние. Над ним возвышалась настоящая девушка. Из плоти и крови. Непридуманная, осязаемая и — в этот момент — болезненно беззащитная. А он держал ее за запястье, впиваясь ногтями в кожу. Прикоснулся к ее лицу так небрежно, будто бы имел на это право. Словно бы Лэйн — собственность его разума, с которой он мог поступать как угодно. Как если бы она — его продолжение и отражение. Без границ, без воли, без голоса. Дмитрий прокрутил в голове все, что успел ей наговорить и как многое выдал. В первом же неиллюзорном диалоге с момента ранения. Палец замер в сантиметре от родинки под ее нижним веком. Нужно было как можно быстрее убрать руку, но он не хотел, чтобы движение выглядело слишком резким. Все внутри разъедало от ядовитой досады — на себя и эту глупую слепоту. — Прости... — прошептал Генерал, отведя взгляд. — Мне показалось. — Что именно? Звук ее тихого голоса отозвался жжением между ребер. Дмитрий медленно отнял ладонь от лица девушки и аккуратно выпустил ее кисть из своей мертвой хватки. — Словно все происходящее — сон. Искать объяснение получше не осталось сил. Мигрень стучала набатом в черепную коробку. Мешала. Дмитрий устало откинулся назад на подушку. Ему не хотелось даже думать, как все смотрелось со стороны. Слетаю с катушек. Окончательно и бесповоротно. Перестаю отличать реальность от вымысла. Оставалось надеяться, что хоть сейчас он сделал правильный вывод — и все потом не окажется очередным слишком правдоподобным видением. Хотя… вычеркнуть этот эпизод из жизни было бы неплохо. Губы на миг тронула ироничная усмешка. Мужчина ее подавил. Лэйн медленно отстранилась и, сняв ногу с его бедра, начала дергано поправлять одежду. Ее взгляд метался по крохотному пространству больничного купе, нигде надолго не задерживаясь. В воздухе повисла неловкость. Словно бы в ответ на нее, Дмитрий отодвинулся как можно ближе к стене, создавая между собой и Лэйн еще больше пространства. Девушка начала разминать запястье, за которое он ее удерживал. Генерал заметил на светлой коже небольшие округлые лунки. Нежно ты уже не умеешь. Во рту чувствовалась горечь. Он ожидал, что сейчас Лэйн, скомкано попрощавшись, покинет купе. Возможно, даже втайне хотел этого и готовился бросить ей еще одно сухое извинение вслед, но она продолжала стоять на месте. Так прошло не менее минуты. В полной тишине. Лишь стук колес. И треск ламп. А затем девушка, будто решившись, подтолкнула крутящийся стул, на котором не так давно восседал хирург, склоняясь над столом с медикаментами, ближе к кушетке. Вновь заглянув в глаза Генерала, Лэйн плавно опустилась на небольшое пластиковое сидение. Скрестила руки перед собой. Закрылась. Молчала. Дмитрий — тоже. Наверное, по-другому быть и не могло. Атмосфера ощущалась натянутой. Некомфортной. Требующей наполнить ее хоть чем-то. Все замерло, затаило дыхание, перестало жить. Воздух был перенасыщенным — вибрировал, как перед ураганом пятой категории. Легкие работали вхолостую. Вдохи казались слишком короткими, грудь едва двигалась. Почему-то Дмитрию не хотелось совершить ни одного лишнего движения, после того как он позволил себе слишком многое ранее. Лэйн тоже не шевелилась. Тело девушки выдавало напряжение. Чуть приподнятые плечи. Переплетенные в замок пальцы. Она сцепила их так сильно, что костяшки побелели. Как же хочется курить. Дмитрий чувствовал знакомую ломку. Лэйн то смотрела на него, то отводила взор куда-то в сторону, будто бы выискивая в купе кого-то еще — невидимого. Того, кто готов был бы вмешаться в происходящее и освободить их обоих от этой невыносимой неловкости. Но спасительных свидетелей рядом не было, а время пульсировало, неспешно скользя вперед. Липкое, вязкое, вялое. Оно застревало где-то между сердечными сокращениями. Опустив голову, Дмитрий с трудом извернулся и провел пальцами по следу от укуса на своем предплечье. Неосознанно начал повторять узоры, которые выводила на его коже Лэйн. Импульс был машинальным. Казалось, будто прикосновение к почти зарубцевавшейся отметине способно было восстановить равновесие. Генерал надавил чуть сильнее. Ногти оставили красные полосы. Их вид странным образом успокаивал. Доказывал, что кровь, текущая по его венам так и не стала черной. Прошло уже четыре дня. Пальцы скользили снова и снова, по кругу, по дуге, по восьмерке — в каком-то нелепом ритуале самопроверки. Вынырнув из пелены задумчивости, мужчина вновь посмотрел на девушку. Контакт. Глаза в глаза. Лэйн сейчас будто бы сидела чуть ближе, чем еще минуту назад. Мужчина не мог сказать наверняка, но расстояние между ними опять казалось недостаточным. А в груди засело необъяснимое чувство ожидания. Непонятно чего. Нужно что-то сказать. Странно было игнорировать друг друга до бесконечности. Раньше мы так не делали. Что поменялось? Генерал стиснул челюсть, пытаясь отыскать хоть какую-то тему для разговора. Взгляд упал на стену за спиной Лэйн. Он заметил, что его шинель и маскировочный плач висели на специальном крючке для одежды. Зрение размывалось. Темное сливалось со светлым. Стук крови в ушах стал еще отчетливее. Ничего в итоге не придумав, Дмитрий зачем-то спросил о том, что и так было ему известно: — Получается, ты знаешь об укусе? — Да, Генерал. Лэйн ответила быстро, едва дослушав. Дмитрию показалось, что девушка беззвучно выдохнула. Возможно, из-за того, что пустота между ними наконец-то рассеялась. Понимаю. И пусть он уже успел отвесить себе мысленную оплеуху за такое топорное начало взаимодействия, мужчина тоже почувствовал себя немного свободнее. Обыденность. Рутина. Механические действия. Иногда они спасали. Давали ощущение формы, каркаса, в котором не разваливаешься на куски. Настоящий контроль скрывался в мелочах. Некоторые события просачивались сквозь выстроенный вокруг порядок также безнадежно, как вода — сквозь пальцы. И не важно, как крепко был сжат кулак — удержать невозможно. В какой-то момент просто понимаешь, что впереди лежит непознанная территория, где все зыбко и резонирует неизвестностью. Где нет никаких ориентиров и непонятно, как правильно поступить. Хуже того — даже если вдруг ясность вернется, легче не станет. Поэтому нужно просто продолжать двигаться — на автомате, по наитию, вслепую. Альтернатива — страшнее. Из неподвижности начинается распад. Чтобы его избежать, приходится хвататься за что–то простое. Привычное. Притвориться, что незнакомая территория — давно принадлежит тебе. Пока не утрачена способность воссоздавать что-то знакомое, мир будет поддаваться, даже если всего лишь на миллиметр. А это уже успех. Найди то, что можно удержать — и держи. До последнего. — Кто еще в курсе случившегося? Дмитрий задал очередной вопрос, на который уже знал ответ, и едва не поморщился от того, каким искусственным и неорганичным он был. — Немногие. Анна, Кира и Грег. Генерал кивнул. Хоть ничего нового и не прозвучало, радовало, что тревожная информация пока не стала доступна большему количеству людей. Мужчина почти поделился с девушкой своими мыслями, но остановился. Не стоит. Дмитрий закусил щеку изнутри, словно бы надеясь сдержать себя еще и физически. Сохраняй дистанцию, помнишь? Ни единого признания вслух. Ни слова о слабостях. Никаких слишком доверительных разговоров. Ничего личного. Эту часть нужно было отрезать. Оставить только работу. Только их профессиональные роли. — Анна спит уже? — тон Генерала смягчился сам собой. — Да. Сейчас глубокая ночь. Дмитрий бросил секундный взгляд на наручные часы, но быстро одернул себя. Они все еще были настроены на время в Роткове. Переведу, когда вернемся в «Адам». После укуса было странно размышлять о будущем — даже краткосрочном — но он опять начал. Наверное, надежда все-таки смогла пробраться внутрь и обосноваться в сознании. Непонятно, хорошо это или плохо. Стиснув челюсть, Дмитрий поднял голову на девушку: — Сама-то почему не отдыхаешь? — Бессонница, — просто ответила Лэйн. Дежавю. Генерал коротко кивнул. Нездоровый режим сна вновь свел их вместе. Мы счастливчики, не иначе. Девушка попыталась немного свободнее устроиться на неудобном стуле. Казалось, что она ждет от него следующей реплики. Дмитрий вдруг обнаружил, что не может отыскать в голове ни одной темы, которая бы воспринималась достаточно безопасной. А внимание Лэйн давило. Действовало на нервы. Возникло странное ощущение, будто он подводит ее. Что он слишком закрыт. Слишком холоден. Слишком Генерал. Слишком мертв. Но уже не пуст. И это бесило. Напряжение вновь начало сгущаться. Желая рассеять его, Дмитрий опять заговорил: — Странно ощущать себя живым... после того как смирился со смертью. Стоило словам сорваться с губ, как мужчина тут же отвел взгляд. Откровение вырвалось до нелепого невпопад, но, наверное, было полезно и для нее, и для него. Служило напоминанием. Человек, принявший смерть как часть себя, не мог строить мосты. Не имел права обещать. Я — временное. Я — отрезанное от настоящего. Каждое утро — и пробуждение, и отсрочка. Каждое решение — из расчета, что есть абсолютно реальная вероятность не дожить до завтра. Никаких «сейчас». Только «потом» или «никогда». И обычно Генерал выбирал второе. Смерть не страшна, если носить ее, как второй позвоночник. Как стальной трос, который не дает рухнуть. Страха перед гибелью давно не было. Теперь пугало другое — шанс начать вновь жить по-настоящему. Откликнуться. Отреагировать. Поверить. А потом — подвести. Уйти. Умереть. Все равно придется. Так устроено. Такова его роль. — Я хотела поблагодарить тебя за тот раз, — Лэйн впервые нарушила молчание сама. Ее голос был нетипично мягок. Искреннен. Графитовые глаза на миг метнулись в сторону, словно в момент этой редкой откровенности, девушка не смогла выдержать его пристального внимания. Но спустя секунду она подалась немного вперед. Дмитрию показалось, что ее пальцы дрогнули, словно она хотела потянуться и дотронуться до края его кушетки. Он неосознанно облизал губы. Так вот зачем ты здесь. Долго же ей пришлось терпеть тишину, неловкость и последствия его опьянения седативами, чтобы сказать эти семь несчастных слов. Для тебя это так важно? Сердце пропустило удар. Было душно. Дмитрий тяжело сглотнул. — Все мы делаем то, что должны, — вопреки стоящему внутри смятению, его тон прозвучал почти безучастно. — Нельзя было терять тебя. Чтобы хоть как-то сгладить холод, мужчина попытался улыбнуться. Уголки губ чуть приподнялись — на несколько миллиметров. Не помогло. По лицу Лэйн пробежала тень. Она прищурилась. Возможно, старалась разгадать, что именно он имел в виду под местоимением «тебя». Криптографа? Ценный ресурс? Последнюю надежду человечества? Члена отряда? Человека? Женщину? Остановись на первых пяти пунктах, Лэйн. Так будет проще нам обоим. Взаимность была важна не только в принятии чувств, но и в их отторжении. Девушка продолжала пристально смотреть на него. Искала что-то, но через несколько секунд, словно бы отчаявшись распознать желаемое на его каменном лице, тихо выдохнула и отвернулась к двери купе. Да, ты права. Пора. Сейчас был как никогда удачный момент, чтобы подняться, попрощаться и уйти. Логичный, завершенный, уместный. Они сказали друг другу все, что собирались. Но ничего не происходило. Только состав ускорился. Стало трясти заметно сильнее. Звук колес бил по ушам. Не в силах остановить себя, Дмитрий принялся рассматривать профиль девушки. То и дело цеплялся за родинку под левым глазом. Сфокусировался на ней. Остальное пространство отошло на второй план. Затем и вовсе — в никуда. Мужчина словно погружался в транс. — Я хотела ему верить, — Лэйн неожиданно заговорила вновь. — Кому? — Дмитрий едва вырвался из полудремы. — Романову. Накатившее на него чувство можно было сравнить с прыжком в ледяную воду. Ладони непроизвольно сжались в кулаки. А разум в миг прояснился. Как и зрение. Сначала пришло раздражение. Затем гнев. От одного звучания этой гребаной фамилии сводило челюсть. — Почему? — резко спросил Генерал. Он не хотел, чтобы в его тон прокралось требование, но с досадой обнаружил, что оно там было. Лэйн вновь повернулась к нему. Не отвечала. Генерал сверлил ее взглядом. Зачем ты вообще заговорила о нем? Провоцируешь? Он уже не знал, на кого злился больше: на нее — за это абсолютно ненужное признание; или на себя — за слишком подозрительную реакцию. На языке крутился вопрос. Рвался наружу. Настойчиво. Неумолимо. Отравлял внутренности токсинами. Его невозможно было удержать в себе, даже несмотря на то, что мужчина не особо хотел знать правду. — Понравился тебе? — медленно и вкрадчиво спросил Дмитрий. — Понравилось его отношение ко мне, — Лэйн сверкнула глазами. Генерал хмыкнул. Конечно. Почему-то от слов девушки стало одновременно легче и паршивее. Манипуляторы эффективны ровно настолько, насколько им позволяют те, кто попадает в поле их притяжения. Они видят слабости, пустоту, голод, который не могут утолить другие. Там, где пусто — хочется хоть чего-то. Социальные хищники всех мастей сами по себе ничего не создают — лишь ловко используют трещины, которые уже существуют. Недолюбленность. Страх отвержения. Ощущение, что никто не видит тебя по-настоящему. Романов дал Лэйн именно это — иллюзию принятия. Иллюзию признания. Иллюзию ценности. Он согрел — пусть ложью. Обнял — цепью. Слышал — даже если только делал вид. И этого хватило, чтобы завоевать доверие. Чтобы вжиться в чужой внутренний мир. Чтобы оставить в нем след. Долбанный ублюдок ничего не боялся потерять, потому что не собирался хоть что-то отдавать всерьез. Он мог позволить себе быть безответственным. А я — нет. Осознавать это было горько. Наверное, какой-то части Дмитрия — той, что должна была навсегда остаться за чертой 2030 года — хотелось бы подарить Лэйн то же самое. Только без притворства. Без ловушек. Без масок. Без корысти. Если бы он вспомнил, как это делается. Если бы позволил себе хотя бы попробовать. Если бы мир был прежним. Если бы он не стал Генералом. Если бы… Слишком много если бы. — Я заметил, что Грег взял на себя командование… — пробормотал Дмитрий, устремив взгляд в потолок. Фраза вырвалась спонтанно. Чтобы спрятаться от лавины нежелательных мыслей, он вновь попытался вернуться на привычную территорию. Отряд. Приказы. Иерархия. Вот только тему ты выбрал до крайности неудачную. Мужчина немигающе смотрел, как рябит тусклая лампа над головой. То, в чем раньше он неизменно находил уверенность и опору, теперь вызывало беспокойство. Где-то на сетчатке отпечатался образ ониксовых глаз. И вызов в них. Неуступчивость. Неподчинение. Такими они были в момент их первой встречи. За неимением более подходящего слова. — Да, — голос Лэйн донесся откуда-то издалека. — Грег неплохо справляется. Генерал сжал челюсть до зубной боли. Бесило лежать здесь, в этом проклятом больничном купе, как и день назад — в прицепе. Бесполезный, ослабленный, изолированный. Перемотанный бинтами. С чертовым дренажем в плече. Надоел туман в голове. Раздражала спутанность мышления. Похвала в адрес Грега и вовсе злила. Возможно, сама по себе. Или потому что была сказана ею. Любой из вариантов казался недостойным. Возьми себя в руки, ей-богу. Дмитрий сделал медленный грудной вдох. Реакция была до нелепого непропорциональной. Отключи эти гребаные чувства. Ведь Грег не оплошал. Отряд выжил. В полном составе. Даже меня не потеряли. До поезда удалось добраться в срок. И совсем скоро все они будут в «Адаме». Ничто другое не имело значения. Личное стоило оставить за скобками. Генерал оторвал взгляд от потолка и бесстрастно заключил: — Для Грега это отличная возможность показать себя, — следующую фразу пришлось буквально выдавить наружу. — Он молодец, что воспользовался ею. И позаботился об остальных… Слова отдавали пустотой. Девушка лишь кивнула. Возможно не распознала фальши в его голосе. Хорошо. Заведя правую руку за голову, Дмитрий приподнял подушку и прислонил ее к обшитой дешевыми панелями стенке купе. Тело слушалось плохо, словно после сильнейшего похмелья, но сменить его положение хотелось слишком сильно. Опершись на локоть, Дмитрий попытался как можно осторожнее приподняться. Оба плеча отозвались болью. Одно — резкой. Второе — приглушенной, смазанной. Вывих все еще давал о себе знать. Вжавшись спиной в набитый тонким поролоном хлопок, Генерал вновь обратил свое внимание к Лэйн. Заметил, что она начала неосознанно ковырять указательным пальцем заусеницу на большом. У основания ногтя выступила небольшая красная капля. Девушка ее даже не заметила. Зачем ты ранишь себя? Рука Дмитрия дернулась. Он хотел взять ее ладонь в свою, но, как и всегда, не разрешил себе. Неуместно. Стало жарче. Чтобы оправдать свое движение, мужчина стянул с груди покрывало. Теперь оно прикрывало лишь бедра и ноги. Взгляд Лэйн скользнул по его торсу. Девушка приоткрыла губы. На секунду показалось, что она собиралась что-то сказать. Не случилось. Безмолвие продолжилось. Оно давило. Одна секунда. Дмитрий не помнил, всегда ли тишина рядом с ней ощущалась такой напряженной. Две секунды. Они словно застыли под непроницаемым стеклом из которого давно выросли, и воздух уже заканчивался. Было тесно. Три секунды. Кислорода осталось критически мало. — Грег не забывает нагружать тебя? Чтобы не допустить обоюдного удушья, Генерал заговорил вновь. Книга Апокалипсиса. Перевод. Дешифровка. Послания. Задачи. Цель. Призрак их прошлого общения. Что-то понятное. Что-то знакомое. — Я вообще-то мало с ним контактирую, — Лэйн пожала плечами. Импульс вышел мгновенным — Дмитрий не смог сдержать улыбки. Светлой. Теплой. Вивьен сначала называла ее «русской», потому что ей непривычно было видеть, когда кто-то совсем не оголяет зубы. Но через несколько лет эпитет изменился. Заразительная. В ушах на миг прозвучал ее шелковистый голос. Жаль, что редкая. В последние месяцы перед их разрывом у него было мало поводов для радости. Но сейчас уголки губ Генерала приподнялись сами собой. Он не понимал почему, просто вдруг стало хорошо. Ответ Лэйн вышел таким небрежным, таким подчеркнуто безразличным. Чистой отмашкой. Словно она даже не предполагала варианта, что кто-то другой — не он — может стоять над ее душой или требовать отчетов. Как если бы это право было даровано только ему. Будто оно эксклюзивно. Бесконечно. И даже предпочтительно. Небольшой изолированный мир с правилами понятными только им двоим. Генералу и лаборанту. Бегство от реальности. И от самих себя. Иллюзорная конструкция, но она приносила облегчение. Приподнявшись еще немного выше на подушке, мужчина зачем-то взъерошил волосы. Пряди были чуть влажными от пота. Нахмурившись, Дмитрий забрал их ладонью на правую сторону. Затем поправил покрывало. Перехватил еще один взгляд Лэйн. Осознав, что он вновь смотрит на нее, девушка нервно облизала губы. Линия ее плеч была все такой же зажатой. Скованной. Дыхание будто бы стало мельче. Отрывистее. Она опустила глаза к своим ладонями и, опомнившись, заложила руку с истерзанным большим пальцем под сидение стула. Напряжение, которое безустанно копилось вокруг них, теперь будто бы сконцентрировалось в ней одной. Но спустя мгновение все резко поменялось. Лэйн приосанилась. Закинула ногу на ногу. Перекинула длинную копну волос с одного плеча на другое. И подалась немного вперед. Наконец-то положила руку на край его кушетки. Перемена была разительной. Голос девушки стал мелодичнее и увереннее: — Пока тебя не было, Генерал, ребята скучали. Она сделала особый акцент на его звании. В голове Дмитрия тут же вспыхнул вопрос. А ты? Мужчина приподнял бровь, но произнес совсем другое: — Неужели? Лэйн твердо кивнула, но кончики ее ушей и шея слегка порозовели. Взмахнув вуалью темных ресниц, девушка тонко улыбнулась: — Никто не говорил об этом вслух, но всем не хватало человека против которого можно объединиться отрядом. С губ мужчины сорвался хриплый смешок. Вот как. Он покачал головой, но лишь для вида. Ему понравилась ирония в ее тоне. Этот легкий налет дерзости — колкой, но не разрушительной. Да и в нерв Лэйн пропала на удивление прицельно. Бремя лидерства было неотделимо от одиночества. «Мы» очень быстро превращалось в «Я и те, кого веду за собой». Даже не злоупотребляя властью, неизбежно приходилось посягать на чью-то свободу. Нет решений, которые бы нравились всем. Не бывает абсолютной поддержки. В лучшем случае, командира уважают, в худшем — боятся, но редко любят. И никогда не ведут себя с ними, как с равными. Моменты, подобные этому, случались нечасто. Дмитрий был благодарен Лэйн за возможность хоть на короткое время прикоснуться к чему-то человеческому. — Теперь ты даже шутишь? — мужчина хмыкнул, а затем прищурился в притворном сомнении. — Это точно не сон? — Первый раз я говорю чистую правду, — улыбка девушки стала шире. Генерал продолжал пристально смотреть на нее. Так, словно без слов спрашивал: «уверена?», — хотя ответ ему был не нужен. Он играл — так же, как и она. Стук сердца начал зашкаливать. — Делай так почаще, — прошептал Дмитрий. В тоне растворился налет приказа. По привычке или сознательно — уже было сложно сказать. Просто желание приняло такую форму. Ему хотелось верить ей. Хотелось, чтобы эти чертовы сомнения оставили голову. Эта двойственность, что не давала ему покоя. Это напряжение, от которого он сходил с ума. Может, все и получится удержать в рамках. Несколько минут легкости подарили надежду. И удовольствие. Редкое. Ценное. Горько-сладкое. Если бы они были такими, как сейчас, друг с другом каждый день, то у него появился бы еще один повод открывать глаза по утрам. Внутри поднялся странный азарт. Флирт. Грань. Дистанция. Игра без последствий. Сближение без соприкосновения. Он готов был принять такие условия. Лэйн будто протянула ему невидимую руку помощи. Если ей нужен Генерал, то пусть будет так. Им у меня получается быть прекрасно. Мужчина приподнял подбородок и, придав своему лицу максимальную строгость, отчеканил командным тоном: — Сколько страниц Книги удалось перевести за это время, лаборант? Роль — этот выверенный до автоматизма образ — ложилась на него так же легко, как парадный мундир, сшитый по индивидуальным лекалам. Дмитрий не задумывался о мимике, интонации, положении плеч — все приходило само собой. Один только прищур, чуть более грубый голос, резкий жест — и люди вокруг начинали дышать осторожнее. Подчеркнутая властность, брови сведенные у переносицы, твердый тон. Если нужно — со сквозящей между строк угрозой. Все давно стало привычным инструментом. Работало безотказно. Генерал точно знал, как выглядеть несгибаемым, знал, как говорить, чтобы слова резали воздух, как шагать, чтобы подчинялась даже тишина. Он надеялся, что этот нарочитый, подчеркнутый официоз, появившийся внезапно и абсолютно не к месту, покажется Лэйн абсурдным, что она сможет разглядеть самоиронию сквозь этот металлический панцирь. И улыбнется. Рассмеется. Ответит. Подыграет ему. Но, к удивлению мужчины, лицо девушки внезапно опало. Глаза потемнели, стали колкими, отстраненными, а в их глубине промелькнуло что-то острое, слишком личное. Перегнул палку. Он понял это почти сразу. — Тогда пойду работать, — холодно сообщила Лэйн, а после добавила: — Генерал. Она резко поднялась. Ни одного взгляда в его сторону, ни малейшего колебания. Девушка направилась к двери, куда он сам мысленно гнал ее еще совсем недавно, когда напряжение между ними казалось невыносимым, каждое ее движение слишком откровенно отзывалось в его теле и он мечтал лишь о том, чтобы остаться в одиночестве, закрыться стеной из формальностей, званий и привычной иерархии. Но теперь, когда его скрытое желание так удачно сбылось, нечто живое, спрятанное глубоко под ребрами, внезапно сорвалось, провалилось — и не достигло дна. Дмитрию хотелось, чтобы Лэйн обернулась, сказала хоть что-то, дала возможность исправить тон, обнулить ситуацию, откатить все назад. — Погоди, я пошутил, — не сдержавшись, окликнул ее Генерал. Но она не остановилась. Ладонь девушки легла металлическую ручку. Легкий нажим. Дверь купе отъехала немного в сторону. И хоть Лэйн не сказала ни слова, в голову Дмитрия проник ее голос. Прямиком из сна. Та самая спокойная констатация гнетущей истины. Отказ стал инстинктом. Отрицание — стилем жизни. В каждом своем звании он отталкивал кого-то. С каждой новой приставкой перед фамилией — все более отточенной, все более тяжеловесной — закрывался от чьих-то глаз, разжимал чью-то руку, отрезал от себя чье-то желание остаться рядом. Кадет — отверг тихо, просто растворился в потоке новой жизни. Капитан — с упрямством, не сладив с гордостью и попыткой сохранить честь. Майор — с твердой убежденностью. Он единственный действовал во благо. Генерал — не сделал ничего, просто внезапно исчез, пусть и не по своей воле. Настал черед отречься и от Лэйн. Она отличалась. Не просила близости. Не требовала откровенности. Не давила. Оставалась в рамках. Он мог бы застыть с ней в этом непонятном вакууме, но не справился даже с этим. Оступился в игре, сотворенной по своим же правилам, где достаточно было просто ничего не испортить. — Лэйн! Забывшись, Дмитрий резко подался вперед. Плана не было, но в голове стучала одна-единственная, навязчивая, всепоглощающая мысль. Остановить ее. Не дать уйти. Все в нем — разум, тело, остатки дисциплины, привычно удерживавшие его в границах роли, — вдруг взорвались одним порывом. Это был импульс, рефлекс. Первобытный. Звериный. Мужчина скинул ноги с койки и встал. Слишком быстро. Перед глазами пошли темные круги. Затекшие, гудящие, ватные конечности совсем не слушались. Голова наполнилась невыносимым гулом, а окружающие звуки стали вязкими, доносились будто бы сквозь воду. Седативы продолжали отравлять организм. Игнорируя дискомфорт, Дмитрий попытался сделать шаг. Это оказалось непоправимой ошибкой. Ткань плотного пледа безнадежно стянула ноги, и он потерял равновесие. Мир накренился. Мужчина попытался сгруппироваться — инстинкт, сотни тренировок, память тела — все это вспыхнуло, сработало. Генерал ушел вбок, хотел выставить левую руку, чтобы смягчить падение, но бандаж не позволил. Дмитрий рухнул прямиком на прооперированное плечо. Разум охватило агонией. Боль была не просто яркой — скорее, разрывающей. Кожу жгло так, что возникло ощущение, будто кто-то орудует ножом изнутри, кромсая его плоть и мышцы. Ему почудилось, что он услышал треск нитей. Грудь сдавило спазмом. Казалось, что если вдохнуть немного сильнее — все развалится окончательно. Мужчина нашел в себе силы лишь перекатиться на спину. Пытаясь побороть приступ тошноты, он неотрывно смотрел на потолок купе. Свет ламп рассеивался. Пот стекал с висков. На секунду Генерал подумал, что сейчас отключится. Даже хотел провалиться в пустоту. Но вместо этого — рассмеялся. Сначала хрипло, с надрывом. Потом громче. Хохот шел из глубины живота. Нервы сдали. Тело выталкивало из себя всю злость, усталость, разочарование. Дмитрий прикрыл ладонью глаза, пальцы дрожали. Хотелось спрятаться от мира. Внутренности отзывались пульсацией, резью, жаром. Абсурднее всего было то, что он чувствовал странное, накрывающее с головой облегчение. Как же нелепо. Держать лицо почти двое суток. Каждый взгляд, каждая интонация, каждый жест — все было под контролем. Так надо. Он же — Генерал. Думал, что выдержит. Думал, что если стиснуть зубы сильнее — слабость уйдет. Или спрячется. Станет чем-то фоновым, вроде теней в углу комнаты. И все будет, как раньше. Но маска спала от одного неверного движения. А выдал его обычный, убогий кусок ткани, так не вовремя сковавший ноги. Теперь и снаружи и внутри — одинаково. Коллапс. Разрушение. Капитуляция. И больше нет ни капли смысла бороться. Он свободен. В этот миг. Сейчас. Ничто его больше не держит. Чертово уязвимое тело всегда сдается раньше времени. На этот раз не помогла даже воля. Смех постепенно сходил на нет. Стал бесшумным — только мышцы груди все еще судорожно сокращались. Боль в плече постепенно затихала Дмитрий аккуратно отнял ладонь от лица. Лихорадило. Все еще. Рука тяжело опала на холодный пол. Было тихо. Генерал попытался выровнять дыхание. Оно казалось слишком заметным. Кроме него, было слышно лишь треск ламп и стук колес. Может, Лэйн хотя бы успела уйти. И не обернулась на шум. Сейчас хотелось верить в чужую бессердечность. Мысль о том, что его, возможно, никто не увидел, утешала. — Генерал? Прозвучавший совсем неподалеку женский голос разрушил едва вспыхнувшую надежду. Прекрасно. Просто великолепно. Из горла едва не вырвался еще один выхолощенный смешок. Генерал оскалился. За головой раздались шаги. Тихие. Аккуратные. Один. Второй. Не подходи ближе. Как ни странно, третьего не случилось. — Почему ты еще здесь? — выдавил из себя Дмитрий, даже не потрудившись очистить тон от пропитавшей его досады. Он и сам не был до конца уверен, о чем ее спрашивает. Здесь. В этой комнате? В его жизни? В его мыслях? В его сердце? Всюду. Генерал нашел в себе смелость задрать голову, чтобы увидеть Лэйн и тут же пожалел о своем решении. По позвоночнику пронесся импульс тока. Мужчина так и застыл в неестественной позе. Девушка смотрела на него сверху вниз. В ее широко распахнутых графитовых глазах не было ничего, кроме тихого, глубокого ошеломления. Казалось, что мир внезапно перестал совпадать со всем, что ей было о нем известно. Она стояла, не двигаясь, будто бы сама не понимая, что думать. Но Дмитрий знал. Ты видишь то, от чего я давно должен был избавиться. Не Генерала. Не образ, сшитый из дисциплины, власти и молчаливой уверенности. А мужчину. Сломанного, истерзанного собой и другими. До предела, до невозможности, до одури уставшего — решать, спасать, выполнять приказы, идти вперед, жить. Она видела все. Весь балласт, который он в себе хранил годами. И почему-то не уходила. Напротив, искра интереса, которую он порой видел в ней, стала еще ярче. Дмитрий отвернулся первым, голова обессилено опустилась на пол. Виском он чувствовал его легкую вибрацию. — Иди работать, — прошептал он. — Раз собиралась. — Передумала, — тут же ответила Лэйн. — Плохо. — Почему? — Это лишнее, — Генерал скривил губы. Вновь шаг. Один. Тень закрыла свет, и Дмитрий поднял взгляд к потолку. Лицо Лэйн зависло прямо над ним. Возможно все дело было в искажении, в остаточной ряби в глазах или же что-то недосказанное внутри него самого сотворило иллюзию, но мерцание потолочных ламп очерчивало волосы девушки тонкой рассеянной каймой, рисуя за ее головой ореол. Нимб. Дмитрий неосознанно сглотнул. Дрожь прокатилась волной по телу. — Что лишнее? — Лэйн непонимающе нахмурилась. — Твое… — мужчина с трудом нашел нейтральное слово. — Участие. — С чего ты взял, что это оно? — Сочувствие тогда? — Не угадал, — отрезала девушка. — Разве? — Дмитрий все-таки оскалился. Лэйн сверкнула глазами, а затем прищурилась. Она молчала несколько секунд, после чего медленно и отчетливо произнесла: — Может, мне просто нравится видеть тебя… таким. Признание прозвучало мягко. Лениво. Но оно вонзилось в него глубже, чем пуля. В груди поселилась тяжесть. Таким. Слабым? Беспомощным? Раскрошенным до основания? До куска плоти на полу? Дмитрий вновь прокрутил в голове ее слова. Попытался определить, услышал ли в них скрытую издевку или яд. Возможно, он обманывал себя, но их будто бы не было. Лэйн не злорадствовала. И все же ему хотелось, чтобы она отвернулась. Отошла. Дала ему возможность отстроить назад привычный каркас. Не ломала его дальше. Взглядом. Присутствием. Откровенностью. Таким. Или же ей нравилось видеть его человечным? Без постоянного, мучительного самоконтроля, за которым не разглядеть, кто он на самом деле. Но зачем тебе это? Сердце отдавалось в горле. Ладони вспотели. Взгляд Лэйн скользнул вниз по его телу. Дмитрий почувствовал его физически: от шеи, по ключицам, по груди, огибая бинты, к животу. Наконец — к поясу его брюк. Она впитывала его в себя. Оценивала. Плоть тут же отреагировала. Кровь прилила к паху. Дмитрий невольно сжал пальцы здоровой руки в кулак. В глазах Лэйн он распознал то, чего не замечал или не разрешал себе видеть раньше. Нечто глубокое. Неконтролируемое. И опасное. Лежать неподвижно больше не получалось. Сделав над собой усилие, Генерал согнул ноги в коленях и рывком принял сидящее положение. Затем, ухватившись относительно здоровой рукой за стол, где все так же хаотично были разбросаны медикаменты, не без труда поднялся. Поджав губы и переборов новый приступ тошноты, мужчина подхватил с пола предательский плед и раздраженно откинул его назад на кушетку. Следующим движением он оглянулся через плечо. Лэйн стояла на том же месте. Как только они застыли в зрительном контакте, ее глаза на мгновение скользнули к его губам, а затем щеки девушки запылали заметным, совсем нетипичным для нее румянцем. Не показалось, значит. Дмитрий выдохнул. Она хотела его. Таким. Волна жара прокатилась по телу. Перед ним вдруг разверзлась неизвестность. Та самая, что его пугала. Скорость пульса зашкаливала, в голове сигнальной лампой мигал один и тот же вопрос. Что мне теперь делать с ней? И самое страшное — с собой. — Если бы я обратился, — Дмитрий развернулся к девушке всем корпусом. — Здесь. Сейчас. Ты бы смогла меня убить? Его плечи напряглись. Взгляд сделался тяжелым, пронизывающим, будто он хотел испепелить ее на месте. Но в то же время мужчина распознал в своем тоне скрытую и абсолютно нехарактерную для него болезненную нежность. — Это проверка? — голос Лэйн слегка дрогнул. — Да. Дмитрий сделал шаг к ней. Медленный, тихий, неторопливый. Хотелось дать ей шанс уйти. Остановить его. И девушка действительно отступила. Ровно настолько, чтобы сохранить дистанцию — но не больше. От нее до двери оставалось не более метра. Дмитрий продолжал приближаться — теперь настойчивее, увереннее. Ситуация казалась знакомой. Он почти ощущал запах пыли и старинных книг. Лэйн снова попятилась. Спиной коснулась полуоткрытой двери купе. Пальцы девушки непроизвольно нащупали дерево позади себя, будто ища в нем точку опоры. Лишь тогда она заговорила вновь: — Хочешь удостовериться в моей преданности? — Лэйн посмотрела на него снизу вверх. — В твоем благоразумии. Генерал подошел к ней вплотную. Его тело почти коснулось ее. Воздух в узком пространстве между ними стал разгоряченным докрасна, заряженным электричеством и искрящимся ожиданием. Грудь девушки часто поднималась и опускалась. Легкие Дмитрия тоже едва успевали перегонять кислород. Кровь грохотала в ушах. — Убила бы меня? — прошептал он с вызовом и одновременно мольбой, наклоняясь чуть ниже. Губы практически коснулись ее виска, дыхание опалило кожу. В его голосе прозвучала не провокация, но глубоко скрытая надежда, что Лэйн и вправду сможет. Что она достаточно сильна для этого. Девушка молчала. Ее взгляд нервно метался с его губ к глазам — и обратно. Не разрывая зрительного контакта, Дмитрий медленно поднял руку и, заведя ее ей за спину, беззвучно закрыл дверь купе полностью, загоняя их обоих в ловушку, из которой они уже не могли убежать. — Лэйн? — в его тоне стало больше напора. — Ты ответишь? — Попыталась бы, — еле слышно пробормотала девушка. Дмитрий улыбнулся. Молодец, лаборант. Чувство, что наполнило его изнутри, было тяжелым и горьким, но освобождающим. Мало кто ответил бы так же. Анна и Кира — точно нет. Далеко не каждый был способен подарить другому последний, главный дар — смерть, если потребуется. И в этой жестокой, пугающей откровенности Дмитрий ощутил себя ближе к Лэйн, чем когда-либо. Она удивительно хорошо умела подбирать слова. Такие, что били прямиком в цель. Оставались в памяти. Сковывали душу. — Но… — девушка потупила взор. — Не хотела бы. Новая внутренняя защита начала трещать, обваливаться, разрушаться. На языке ярко раскрылась одновременно спасительная и губительная сладость, перекрывая привкус можжевельника и соли. Дмитрий медленно приподнял руку и осторожно, едва касаясь, положил ладонь на талию Лэйн. Красный гладкий материал ее плаща холодил пальцы. Она шумно выдохнула. Возможно, не ожидала от него чего-либо подобного. Дмитрий задержал взгляд на ее губах. Алых. Обветренных. Чуть приоткрытых. — Почему? — шепот вырвался из горла низким хрипом. Пальцы сомкнулись крепче, чуть сжимая плотную, но на удивление податливую ткань. Он почувствовал, как напряглось ее тело, ощутил легкую дрожь всей поверхностью своей ладони. Лэйн облизала губы. Теперь они блестели. — Благодарность? — Дмитрий приподнял бровь. Каждое слово — и допрос, и предложение капитуляции. Она могла бы выйти из игры. Закончить это безумие. Останови меня, Лэйн. Пожалуйста. В голове мигал красный свет, но он почему-то упорно его игнорировал. Аромат хвои напитал плоть. Подчинил ее себе. Помоги мне. Но девушка лишь замотала головой из стороны в сторону: — Нет. — Что тогда? Рука медленно заскользила вниз по ее талии — сантиметр за сантиметром. Мучительно, не спеша, проходясь по плавным изгибам фигуры, почти достигая опасной границы, где нежность касаний грозила превратиться в нечто большее. — А ты бы меня убил? — Лэйн подняла голову выше, в глазах читалась смесь решимости и страха. — Если бы решил, что я — угроза? — Ты знаешь, что да. Слова обожгли его самого, заставив почувствовать гнилостный привкус самоотвращения. Соврать у него не вышло. Здесь, в этом мучительном и сладком пространстве между ними, Дмитрию отчаянно хотелось быть максимально откровенным — так долго, как только сможет. Когда еще представиться похожий момент? Он задержал ладонь на тазовой кости девушки, скользнул ниже — не более чем на дюйм, будто бы случайно, а затем, пересилив себя, взял руку Лэйн, в эту секунду плотно прижатую к ее бедру, в свою. Обхватил пальцами изящную кисть. Укрыл в кулаке. Крепко сжал. — Но… не хотел бы, — признался он на выдохе. — Почему? Тон Лэйн отдавал явным требованием. Натиском. Дмитрий не ответил, лишь пристально посмотрел на нее. — Незаменимый криптограф? — в слова девушки просочилась изрядная доля яда. — Нет. — А кто? Признание крутилось на языке — и там же застопорилось. Не желало быть озвученным. Взгляд уже в который раз за короткий промежуток времени опустился к чужим губам. Двадцать сантиметров. Дистанция, которую сложно назвать социально уместной. Когда-то я был даже ближе. Но сейчас не нужно было бороться за жизнь в ледяном озере. И в этот раз он не был до чертиков зол, как однажды в полутьме библиотеки. Зато все еще не отошел от гребаных препаратов. Если бы не они, возможно, он сейчас так и продолжил бы лежать на больничной кушетке. Не боролся бы с собой. Не проигрывал бы. Двадцать сантиметров до ее губ — и целая жизнь, отложенная, заткнутая, отодвинутая в сторону. Все, что он не позволял себе: быть жадным, быть несдержанным, быть живым. Генерал чуть наклонился. Десять сантиметров. Лэйн не двигалась. Дмитрий посмотрел в ее глаза. Графитовые, полные напряжения и ожидания. Желания. Глаза, которые ему никогда не удавалось прочитать до конца. А теперь — он боялся, что понял слишком многое. Воздух между ними сгустился, стал вязким, как древесная смола. Время перестало течь прямолинейно — оно заворачивалось в петлю, и он чувствовал, что каждый миг теперь отдается эхом в груди. Пять сантиметров. Все горело. Не вокруг — в нем самом. Синим пламенем. Все образы рассыпались, как пепел. Роль генерала, роль лидера, роль мужчины, который всегда «знает как правильно», — все это он уже отыграл. Маска стала слишком тяжелой, а смысл — условным. Ошибка за ошибкой. Шаг за шагом. Терять было нечего. Хуже не будет. Остался один рывок, последний барьер — не внешний, а внутренний. Попытка хоть раз не наступить на горло своему «хочу» ради звонкого и категоричного «должен». Три сантиметра. Он слышал ее дыхание. Видел, как дрогнули ресницы. Ему хотелось законсервировать эту секунду. Залить ее формальдегидом — удержать, впрыснуть в вену времени. Вот оно. Истинное. Не дай этому исчезнуть. Он чувствовал себя свободным. Здесь. Сейчас. Не просто существовал — проживал момент. Боль в плече, дрожь в пальцах, пульсацию в висках и жар, который разливался от ее взгляда по всему телу. Этот миг был не точкой в ходе выполнения приказа, не алгоритмом, не расчетом. Он стал ритмом. Бытием. Два сантиметра. Дмитрий желал сохранить каждую чертову секунду в сознании. Как анатом бережно заполняет сосуды тела формалином, чтобы сберечь их форму — так он хотел навсегда зафиксировать в памяти этот наклон головы, этот взгляд снизу вверх, этот прерывистый вдох, который выдавал ее волнение. Сберечь жизнь способом, которым сохраняют только смерть. Генерал не знал, будет ли завтра. Он не был уверен, хочет ли. Но в эту секунду — хотел ее. Ее. Ее. Ее. До рези. До боли. До дрожи в коленях. Один сантиметр. Все замерло. Весь мир сузился до нескольких точек — кончика его носа, почти касающегося ее и их слегка приоткрытых губ. Лэйн подалась навстречу. Едва заметно. Он сильнее сжал ее руку в своей. Восприятие стало гиперчувствительным. Дмитрий замечал малейшие детали. В коридоре раздались шаги. Энергичные. Уверенные. Идущий массивен. Не меньше девяноста килограмм. Звуки резко затихли у соседнего купе. А через миг Генерал смог разобрать три слова, озвученные на выдохе: — Ты выкарабкаешься, приятель... Грег. Дмитрий зажмурился. Лицо едва не исказила болезненная гримаса. Реальность решила заявить о себе самым ироничным из всех возможных способов. Показательно ударить его наотмашь по лицу. Только не иди сюда. Стоило мысли вспыхнуть в голове, как мужчина вновь услышал шаги. Приближающиеся. Дмитрий раскрыл веки и увидел перед собой графитовые глаза Лэйн. Такие зовущие. Манящие. От них было очень тяжело отказаться. Но пришлось. — Погоди, к нам гости... — прошептал Генерал, горько хмыкнув. Девушка успела лишь удивленно вскинуть брови, а он — выпустить ее руку и сделать короткий шаг назад, прежде чем в дверь громко постучали. Лэйн вздрогнула. Казалось, их обоих выкинуло из блаженного забытья на твердую жестокую сушу. — Входи, — громко произнес Дмитрий. Затягивать было нельзя. Любая длительная пауза дала бы плодородную почву для подозрений. Достаточно их и без того растрепанного вида. Достаточно самого факта, что они остались наедине в закрытом купе. Достаточно того, что щеки Лэйн до сих пор горели этим невыносимо прекрасным румянцем. Дверь резко отъехала в сторону, и за спиной девушки Генерал действительно увидел Грега. — Сэр, я хо… Парень заговорил без раскачки, но тут же запнулся на полуслове. Спокойствие на его лице быстро сменилось замешательством, стоило его взгляду остановиться на макушке Лэйн. Словно физически ощутив его внимание, девушка сделала пол оборота к Грегу. Тот нахмурился. Все резко онемели. И этим будто бы подтвердили, что происходящее ненормально. И только что случилось нечто нетипичное. Неправильное. То, что нужно скрывать. Генерал не понимал, злится ли на Грега, что его появление не позволило окончательно перейти черту, или же, напротив, благодарен ему за еще один предоставленный шанс все же не растоптать полностью свою офицерскую честь. То, что от нее осталось. Ониксовые глаза парня метались по купе, выискивали зацепки. Лэйн опустила голову. Теряешься. Тонешь. Сердце Дмитрия тревожно сжалось. — Спасибо, что проведала, лаборант, — отчеканил мужчина. Командный тон вернулся. Прости меня. Ей нужно было помочь. Напомнить о нормальности. Стеклянный купол, отгораживающий их от мира, исчез. В отличие от ролей. Дмитрий тяжело сглотнул. Лэйн посмотрела на него через плечо. Видимо, она и сама все поняла. В ее глазах опять нельзя было распознать ничего, кроме отстраненности. — Генерал, — она сдержано улыбнулась. Как только он сухо кивнул ей в ответ, девушка отвернулась окончательно, оказавшись лицом к лицу с Грегом. — Позволишь? — Лэйн чуть приподняла подбородок. — Конечно. Словно опомнившись, парень отступил в сторону, открывая ей путь к отступлению. Девушка молча покинула купе, свернув налево — в направлении общего вагона. Дмитрий неосознанно прошел к двери. Так, словно хотел проводить ее взглядом. Что ты творишь? Он застыл на пороге, немигающе уставившись в окно коридора. Дыхание так до конца и не восстановилось. Пульс все еще сбивчиво стучал в висках. И внутри засело глубокое засасывающее чувство упущенного момента. Либо же потерянного контроля. Шаги Лэйн становились тише с каждой секундой. Каблуки отстукивали четкий быстрый марш. Так хотела убежать отсюда? Заныли петли. Где-то в глубине вагона открылась дверь тамбура, а через пару секунд Дмитрий услышал ее приглушенный хлопок. Мужчина так и остался стоять на пороге купе. Не отрывал взгляда от окна, за которым с равномерной скоростью проносились бетонные стены тоннеля — монотонные, безликие, теряющиеся в серой размазанной пустоте. Он видел свое отражение в стекле. Оно дрожало в тусклом свете ламп — искаженное, почти неузнаваемое. Кожа казалась покрытой сажей и пеплом — угрожающе-антрацитовая. А глаза… Их не было. Только две темных впадины — чернильные и пустые, как у черепа. Рядом коротко кашлянули. Дмитрий вздрогнул и медленно перевел взгляд вправо. Грег стоял, скрестив руки на груди и широко расставив ноги. Вновь поза соперника. Парень пристально, чуть нахмурившись, смотрел на Генерала. Ониксовые глаза сканировали его лицо. Вряд ли ты там что-то найдешь. Каменеть по требованию, Дмитрий умел слишком хорошо. Сомнительная суперспособность, но порой и вправду полезная. Несмотря на бешеную пульсацию в груди, мужчина заставил себя не отворачиваться. Грег отвел взгляд первым. — Простите, не знал, что вы были не одни, сэр, — он же и нарушил молчание. Генерал беззвучно выдохнул носом. Какая-то неуловимая, бегло проскочившая нота в тоне парня ему не понравилась. До чертиков. Возникло явное ощущение, что Грег ищет подтверждение вспыхнувшей в его голове догадке, которой теперь не хватало всего одного штриха. А копать ты умеешь. Это Дмитрий знал не по наслышке. К сожалению. И сейчас парень тоже изо всех сил старался выудить информацию. Понять, свидетелем чего он только что чуть было не стал. Генерал сдержал горький смешок. Ему-то ответ был прекрасно известен. Ошибки. Одной из тех, что пристает к коже, как паутина — невидимая, но ощутимая и липкая. Хотелось провести по лицу рукой, стянуть с себя остатки наваждения. Очиститься. Но вместо этого мужчина лишь отступил назад, открывая Грегу проход в купе, где все еще среди химических паров медикаментов можно было различить аромат хвои. Движение вышло механическим. Поступь была нетвердой. Пошатывало. Привычка все контролировать требовала сказать что-то отстраненное и безразличное. На грани с резкостью. Огонь стоило затушить, пока он не успел причинить ущерба. А затем — развеять и дым от него. — Не извиняйся, — сухо произнес Дмитрий, чужим голосом. — Мы с Лэйн закончили. Проходи. — Зачем она заглядывала? Грег сделал несколько неспешных шагов вперед, после чего аккуратно задвинул за собой дверь купе. — Анна просила проверить, как я. Ложь отскочила от зубов, и Дмитрий едва не поморщился. Давно я так часто не врал. И почему-то казалось, что дальше будет только хуже. Пытаясь заглушить свои раздражение и тревогу, Генерал аккуратно толкнул ногой стул и тот медленно покатился в сторону Грега. Парень, наклонившись, перехватил его за сидение в паре сантиметров от своего бедра, заглушив противный скрип небольших расшатанных колесиков. — Садись, — с губ Дмитрия сорвался твердый приказ. Грег помедлил. Ничтожный миг, но в нем уместилось все: колебание, упрямство, протест. Он будто бы примерял на себя эту подчиненную позу, прикидывая, хочет ли вновь принять ее как привычную. Как порядок вещей. Во взгляде парня сверкнул огонь, не адресованный никому конкретно, но зловеще рикошетящий по углам купе. Дмитрий не торопил его. Лишь спокойно наблюдал. Его лицо выражало почти отеческое терпение. Наконец, Грег переступил с ноги на ногу, немного ссутулился и, будто бы ломая себя, тяжело опустился на стул. Тот едва не застонал от его веса. Сидение казалось вдвое уже необходимого. Массивная фигура Грега смотрелась чужеродно поверх такой тонкой конструкции. Он пробовал усесться поудобнее, нащупать баланс. Дмитрий, глядя на его мучения, с легким вздохом опустился на больничную койку. Металл пружин скрипнул под ним. Несколько секунд прошли в натянутой тишине. — У вас кровь, — приподняв руку, Грег смазано указал в сторону его левого плеча. Дмитрий медленно скосил туда взор. Бинт, прежде белый, теперь был пропитан свежими, бордовыми разводами. Кровь медленно сползала вниз по ткани, рисуя на ней абстрактные узоры. Но Генерал чувствовал себя до странного спокойно. Ярко-красный цвет — это хорошо. Никаких изменений. Ни капли черного. Все остальное — не важно. Ни боль, ни последствия, ни даже причина. Мужчина не сразу осознал, что улыбается. Понял, лишь когда вновь посмотрел на Грега и увидел растерянное выражение его лица. — Ерунда, — Дмитрий вмиг посерьезнел. — Пятно разрастается, — парень нахмурился. — Думаю, что рана открылась. В его голосе не было тревоги. Он говорил как человек, заметивший лужу на полу — с ленивым равнодушием наблюдателя, которому плевать, кто поскользнется. Дмитрий уловил это — и был ему благодарен. Сухая констатация факта казалась глотком свежего воздуха. От такого было очень легко отмахнуться. — Закроют, — бросил Генерал. — Сколько у вас уже шрамов? — Я перестал считать. Тот, что оставил мне ты, был девятым. — Думаю, с тех пор поднабралась еще пара десятков, — Грег хмыкнул. Уголок его губ приподнялся. Усмешка была почти добродушной. Парень покачал головой. Возможно, в нем даже взыграло что-то отдаленно смахивающее на раскаяние, но он не дал ему прорваться наружу. Напряжение — то, что вилось змеей между двумя бывшими противниками — на миг рассеялось. Они вдруг стали просто двумя мужчинами, связанными временем и общей целью. По крайней мере, хотелось так думать. Генерал ухватился за эту редкую крупицу тепла и попытался воссоздать в памяти первый раз, когда они начали шутить о событиях своей первой встречи. Ведь так было далеко не всегда. Начали они точно с ужасной ноты. И, видимо, к ней возвращаемся. Купе опять начало наполняться тревожным безмолвием. Расставив ноги чуть шире, Дмитрий оперся одним локтем на колено и отвернулся к столу. Лишь сейчас среди хаотично разбросанных блистеров с таблетками, ампул, бинтов и стеклянных колб он заметил высокий гладкий стакан, почти до самых краев наполненный водой. Видимо, проделки Анны. Или врача. Сейчас это было как никогда кстати. Сушило. Стенки горла будто скребло острыми когтями. Потянувшись, Генерал обхватил стекло пальцами, поднес к губам и сделал жадный глоток. Затем еще несколько. — Что хотел? — на миг отняв стакан ото рта, мужчина искоса глянул на Грега. — Проверить, не умер ли? Полушутка. Полуправда. Судя по всему, парень и сам это понял, потому что вдруг опустил голову, словно линолеум на полу резко показался ему очень интересным. — На самом деле, надеялся поговорить, — пробормотал он. — Хорошо, что вы пришли в сознание, Генерал. Дмитрий издал мрачный короткий смешок. И правда потрясающе. Слегка поморщившись от очередного приступа непроходящей мигрени, он осушил воду до дна и с громким стуком поставил стакан назад на стол. Последние глотки вышли не самыми аккуратными. От уголка рта вниз — к подбородку — медленно стекали несколько крупных капель. Дмитрий утер их, слегка зацепив пальцами губы. Инстинктивно проведя по ним языком, мужчина тут же почувствовал привкус железа. Он посмотрел на свою ладонь. Кожа была покрыта красными разводами. Кровь. Ее кровь. На мне. Сердце пропустило удар. Он больше не сжимал ее руку, но девушка оставила на нем свой след. Пометила его. Заклеймила. Отгоняя от себя тревожные мысли, Дмитрий вновь уперся локтем в колено, подался вперед и тихо произнес: — Начинай. Я слушаю. Грег, до этого нервно царапавший ногтем ткань своих плотных штанов-карго, глубоко вдохнул. Казалось, он подбирает слова. — Это правда конец? — его взгляд заметался по тесному пространству. — Мы и впрямь оставим попытки проникнуть на нижние уровни «Сибири», Генерал? Наконец, сцепив руки в замок, парень нашел в себе силы посмотрел на него прямым взором. Прожигал глазами точку прямо по центру переносицы Дмитрия, словно бы пытаясь проделать внутри дыру. Не можешь отпустить, да? В животе мужчины засела странная тяжесть. Раздражение, грусть, понимание, отчасти даже сочувствие смешались в один скользкий клубок. — Мне кажется, у поместья Романова я выразился достаточно четко, — Генерал медленно прищурился. — Да и учитывая, где мы сейчас находимся и куда направляемся, твой вопрос меня удивляет, Грег. Он запоздалый. Очень. — Знаю. Но ведь… Всегда можно организовать новую миссию. — Если в этом будет целесообразность, — Дмитрий изогнул бровь. — Ресурсы на нашу вылазку были положены немалые. Донован не пожалела техники. Отдала лучшие наработки. И часть этого добра сейчас осталась ржаветь где-то в лесах того, что осталось от Польши. Тон вышел слишком колким. Незапланированно. Против воли. Подавляемые эмоции и все невысказанные слова, накопившиеся и забродившие внутри до концентрированного токсина, вырвались наружу сарказмом. Фраза выстрелила. И она жалила. Слово «добро» прозвучало особенно жестко. Дмитрий заметил, что глаза Грега потускнели. — Да... — разжав ладони, парень посмотрел на свои руки. — Мое временное командование явно не прошло бесследно. Прилив адреналина подчинил себе кровь, обжигая сосуды. Ты прав, Грег. Абсолютно прав. Какая-то грязная, низкая часть Генерала хотела согласиться. Вербально. Громко. Рассказать парню о его непозволительной мягкости, о стремлении всем нравиться, о жажде признания и любви — самых мерзких столпах для любого командира. Слова тлели на языке. Стояли в горле. Скопом. Готовые вывалиться. Один вдох — и все. Но Дмитрий не позволил. Пусть останутся внутри. Гнить дальше. И, быть может, однажды эти смердящие продукты распада выведутся из его организма за ненадобностью. — Ситуация была дерьмовая, — пробормотал Генерал, на миг отведя взгляд. — Ты сделал все, что мог. В купе повисло вязкое молчание. Воздух стал липким, словно стены и потолок были измазаны невидимым клеем. Разговор не вязался. Категорически. Возникло непреодолимое желание его закончить. Дмитрия начало бить мелкой дрожью. Усталость, недосып, недостаток никотина, накатившая эмоциональная перегрузка — все сплеталось в тяжелый свинцовый ком. — Книга у нас, — вновь заговорил он, пытаясь подвести черту. — Криптограф — тоже. Все, что имело значение — мы с базы забрали. Остальное либо сгорело, либо под завалами. «Адаму» больше ничего не нужно. — Там могли остаться полезные материалы. Архивы, отчеты, исследования… — начал было Грег. Не дослушав, Дмитрий тут же отрезал: — Если бы для Донован хоть что-нибудь представляло ценность, я бы об этом знал. — «Ценность» — понятие относительное, Генерал. Под «Сибирью» ведь началось все. И понимание механизмов образования разломов может предотвратить следующие. Дмитрий оскалился. Злость. Раздражали не сами слова парня. Бесило скорее слишком ясное понимание, что они оба прекрасно знали реальный мотив этого его невыносимого желания вернуться. Эмма. Но ни он, ни Грег не произносили ее имени. Молчали, ходили вокруг да около, хаотично двигали фигуры в словесной шахматной партии, словно боясь слишком рано вскрыть короля. — Ты много думаешь о прошлом, — медленно и вкрадчиво произнес Дмитрий. Грег чуть напрягся. Пальцы дрогнули. — Мы строим будущее на его обломках, — пробормотал он. — Это неизбежно. — Давно у тебя такая тяга к философии? Переобщался с Каином? — Я просто пытаюсь помочь. Дмитрий скользнул по нему взглядом, полным сомнения. Он даже не пытался его скрыть. Хотел бы помочь — не врал бы. Себе. Мне. Всем. Признай, что хочешь снова попасть туда не за архивами. А за призраками. За той, кого не вернуть. Прекрати прятаться за наукой. И прикидываться, что они говорят об одном и том же, когда на самом деле каждый думает о своем. И тогда, быть может, из «Сибири» получится вытащить хотя бы одну душу. — Значит, хочешь предугадать появление разломов? — Дмитрий резко оттолкнулся одной рукой от колена и расправил плечи, преодолевая боль. — Нам бы это очень пригодилось, Генерал. — Согласен, — мужчина кивнул. — Вот только ответы тебе явно нужно искать не на месте гибели базы. Там ты ничего не найдешь. «Сибирь» никогда не изучала разломы. Лишь стала их первой жертвой. И ты прекрасно это знаешь. Появилось острый, физический порыв вывести Грега на чистую воду. Азарт бойца, почти достигшего цели. Хотелось вскрыть этот слой молчания, добраться до сути, услышать то, что парень так упорно не говорил. И после этого попытаться вновь начать ему доверять. — Так за чем же ты на самом деле охотишься, Грег? Дмитрий склонил голову к правому плечу, внимательно следя за каждой новой реакцией парня. Тот скрестил руки перед грудью. Хорошо. Защитные жесты всегда выдавали слабость. — Я не понимаю, о чем вы, сэр, — слова Грега вырвались напряженным шепотом. — Думаю, что ты сейчас лукавишь. — Если вы намекаете на те разы, когда я искал новые подземные тоннели… — Я ни на что не намекаю, а говорю прямо, — отчеканил Дмитрий. — Ты делал это за моей спиной. Без приказа. Зачем? Голос Генерала стал ниже, гуще — в нем было что-то от глухого раската грома. Взгляд не отпускал, держал Грега в железном зажиме — и парень начал теряться в нем. Расползаться. Глаза — в пол. Спина — дугой. Костяшки пальцев, сжимающие крепкие плечи, побелели. Парень сглотнул, собираясь с ответом: — Найденные ходы в итоге помогли Каину спасти вас с Лэйн, когда вы провалились под… — Это не объяснение, — Дмитрий вновь не дослушал. — Ты ведь не предсказываешь будущее. Поэтому повторяю свой вопрос: какова была цель твоей самодеятельности? — Научный интерес. Я геолог. В первую очередь. Желваки на челюсти Генерала опасно заиграли. В задницу твою науку, Грег. Но если уж он выбрал этот язык, Дмитрий был готов сыграть по его правилам: — Тебе, наверное, трудно пройти мимо нераскрытого пласта почвы. — Особенно если от этого зависит структура остального массива, — парень поднял на него ониксовые глаза. — Да, — хмыкнув, процедил мужчина. — Особенно тогда. Забавно, что только подменяя понятия и аккуратно передвигаясь по острию абстракции, они могли позволить себе хоть немного вынырнуть из-под толщи лжи. Бред. Абсурд. Но реальность была именно такой. Нелепой. Зависимой от метафор и этих ситуативных концепций геологических слоев и массивов. Каждое действие — маневр, каждое слово — уловка. Затянувшаяся шахматная партия. Фарс, где один скрывает, что знает правду, которую пытался спрятать от чужих глаз другой. — Ты занимаешься опасным делом, — прошептал Дмитрий, в его голосе было больше печали, чем настоящей злости. — Почему? Грег непонимающе нахмурился, моргнул несколько раз, пытаясь уловить скрытый смысл сказанного. Он приосанился, выпрямил спину, расправил плечи — движение получилось резким, почти вызывающим. Стул под ним вновь отозвался глухим, протяжным скрипом. — Ощущение, — Генерал поджал губы. — Мне кажется, что порой, когда вы, геологи, копаете, то находите не очередной пласт, а провал. И чем глубже лезете, тем меньше выходов наверх. — Разве не все мы рискуем? — Возможно. Но некоторые это делают, чтобы спасти мир. Другие — чтобы понять, что произошло. А кто-то... — Дмитрий сделал многозначительную паузу и пронзительно посмотрел на парня. — Просто потому что не может остановиться. — Вам не кажется, что эти три мотива — не всегда взаимоисключающие? — Иногда. Но чаще — смертельно несовместимые. Будущее нельзя было построить на мести, злобе и вине. Они — лом, кувалда и сирена, инструменты для организации аварийного выхода, но не для возведения стен. Эти чувства дают импульс, помогают продраться даже сквозь самую мрачную ночь, но сжигают все на своем пути. Месть превращает прошлое в единственный ориентир, злость сужает зрение до туннельного, вина тихо превращает каждый шаг в выплату по бесконечному долгу. Все это держит в движении, но ведет по кругу. И Дмитрий видел, как призрак Эммы незримо цепляется за Грега, не давая тому шагнуть ни в каком другом направлении, кроме того, что ведет во тьму. Он знал это состояние — сам прожил в нем слишком долго, пока оно не стало новой кожей. Слишком поздно было очищаться: его руки уже навсегда впитали в себя грязь. Но у Грега еще был шанс — искупить, вырваться, выбрать жизнь, а не бесконечный обход одних и тех же могил. И Дмитрий, почти не отдавая себе отчета, желал ему этого. — Ты хороший специалист, Грег. Точный. Спокойный, — контролируя каждую мышцу тела и само дыхание, чтобы не повело в сторону, Генерал плавно встал на ноги. — Но сейчас ты отвлекаешься. — Это не так, сэр, — поспешно возразил парень. — Я просто считаю, что мы что-то упускаем. Возможно, важное… Дмитрий вскинул вверх правую ладонь, прерывая чужой монолог. Грег резко замолчал. — Если появятся конкретные данные, которые докажут, что нам стоит вернуться, — доклад на стол, — сухо отрезал мужчина. — Если же просто… чуйка — оставь при себе. Иначе кто-нибудь может начать думать, что геология тут не при чем. Он сделал особый акцент на последних словах. Намеренно чуть замедлил темп, глядя прямо в глаза собеседнику. Уловил как с губ Грега сорвался беззвучный, короткий выдох. Казалось, парень осознал: еще шаг — и он окажется у черты, за которой разговор окончательно выйдет из-под контроля. — Понял, сэр. Грег поднялся с места, но замер на секунду, будто собираясь добавить что-то еще. Взгляд на миг метнулся в сторону двери, а пальцы сжались и снова расслабились. Слова остались невысказанными. В коридоре опять раздались шаги — быстрые, нервные, неуверенно-гулкие. Что за проходной двор среди ночи? Вес человека, по ощущениям Дмитрия, не превышал семидесяти килограммов. И почему-то мужчина был абсолютно уверен: идут именно сюда. — Вот и отлично, — Генерал заговорил, пока их не прервали. — Отряд должен быть сосредоточен на будущем, а не на утерянном прошлом. — Согласен, — парень кивнул. — Будущее — в приоритете. Не успел он договорить, как дверь купе распахнулась, и в проеме показался хирург — заспанный, осунувшийся и откровенно раздраженный. Но стоило его темным глазам зафиксироваться на фигуре Дмитрия, как в них мелькнуло короткое удивление. — Ты очнулся куда раньше, чем я ожидал, Генер... Сначала показалось, что врач попытался улыбнуться, но спустя мгновение выражение его лица сменилось — напряглось, сосредоточилось. — Что это у тебя? — он кивнул на левое плечо Дмитрия. — Дернул рукой неудачно. Ложь была озвучена самым безразличным тоном. Врач тяжело выдохнул. Его ноздри затрепетали. Возможно, он распознал неискренность. Или же просто давно устал от безответственных пациентов. Бесцеремонно протиснувшись мимо Грега, мужчина приблизился. В купе стало совсем тесно. — Серьезно? — лицо хирурга выражало крайнее недовольство. — С твоими шрамами — и забыл, как себя вести после операции? Садись. И не двигайся. Дмитрий, без слов повиновался. Да и сказать было особо нечего. Я потерял голову. Это не объяснить простыми словами. Нахмурившись, хирург потянулся к бандажу. Аккуратно снимая его, он бормотал себе под нос что-то на непонятном языке. Его звучание отдаленно напоминало Дмитрию то наречие, что он слышал от местных в Аль-Джухаре. А в голове на миг вспышкой отпечаталась дрожащая земля, песок и кровь. — С вашего позволения, Генерал, я пойду. Голос Грега, вырвавший его назад в настоящее, заставил вздрогнуть. Скрывая реакцию, Дмитрий громко и твердо произнес: — Не задерживаю. — Пусть лучше останется, — тут же вмешался врач. — Может понадобиться его помощь. Уже сделавший шаг к выходу, Грег застыл в нерешительности. Его глаза метались от не обращающего на него никакого внимания хирурга назад к Генералу. Дмитрий перехватил секундный взгляд врача. В нем ясно считывалось: потом скажешь мне «спасибо». Что-то внутри неприятно екнуло. В горле пересохло. Повинуясь импульсу, мужчина поднял голову на Грега: — Жди, — с губ сорвался короткий приказ. Кивнув, парень устало прислонился плечом к дверному проему, наблюдая за происходящим. Врач уверенным движением отложил снятый бандаж на край стола. После ловко распустил бинты, слой за слоем обнажая поврежденное плечо, а затем с едва заметным вздохом откинул остатки перевязочного материала на пол. Хирург наклонился и приблизил лицо к зашитой ране. Нахмурившись, он принялся внимательно изучать стянутую, покрасневшую кожу — результат своей работы. — М-да... Швы поехали в нескольких местах, — мужчина недовольно сморщил нос и чуть поджал губы, явно пытаясь сдержать эмоции, но в голосе уже звучала острое раздражение. — И дренаж вылез наполовину. Толку от него теперь ноль. Придется ставить новый. Как можно было так дернуть рукой? Не дожидаясь ответа на риторический вопрос, хирург присел на корточки, открыл низкий железный ящик у подножия стола и начал методично перебирать хранящиеся в нем ампулы. Стекло тихо звякало. С каждой секундой движения врача становились все резче, а дыхание — громче. — Ну же… Ну… Хоть одна… — прошипел он, продолжая лихорадочно копаться. — Черт... Черт! Раздраженно сжав кулак, мужчина резко приложился им по краю ящика. Металл зазвенел, дрогнув в такт удару. В висках у Дмитрия неприятно кольнуло, а ноющая боль в плече усилилась. Он ощутил, как нервное напряжение хирурга волной перекинулось и на него. Врач, не поднимаясь, обернулся через плечо: — Лидокаина нет, — в его голосе переплелись беспокойство и досада. — Вообще все местные обезболивающие закончились. Внутри Генерала все сжалось от той вязкой тяжести, что приходит, когда обстоятельства принимают самый неприятный оборот. Чувство было холодным, давящим, как если бы на дно его сознания упала тяжелая могильная плита, придавив и задушив любые мысли. Это ощущение резало изнутри, но не торопилось превращаться в панику. Наоборот, приносило странную, заиндевелую ясность. Генерал уже знал, что будет дальше: видел решение в глазах врача, слышал его в резком звоне железа от удара по ящику. И в этой затянувшейся паузе — тоже. Но вслух никто ничего не озвучил. Именно это ожидание, тянущееся как струна, делало момент особенно невыносимым. — Что осталось? — тихо спросил Дмитрий. — Пару ампул морфия. — С ним будет больно? — Да, — врач не стал щадить его чувства. — Но, думаю, выдержишь. — Альтернатива? — Диазепам. Конская доза. Я бы не советовал. Можешь не проснуться. Генерал замер. Кто-то вырвал из мира звук, оставив лишь удушающую, зыбучую тишину. Разум еще делал вялые попытки возразить, найти обход. Но их не было. Безысходность напоминала о сотне прежних моментов, когда он оказывался на прямой без единого поворота или перекрестка. Направление: вперед. Даже если там зияет пропасть. И Дмитрий научился так жить. Долг всегда был односторонним движением — ты идешь, потому что иначе нельзя. Но одной мысли о морфии хватило, чтобы в груди что-то дернулось, насторожилось, покрылось едким липким мазутом. Генерал уже успел лично убедиться, что это за «помощь». В его прошлом были периоды, когда обезболивающее становилось единственным действенным способом заставить себя подняться с кровати и бороться дальше. Все начиналось одинаково — с оправданий. Без этого не смогу работать. Не смогу тренироваться. Не смогу вести за собой. А заканчивалось тем, что рука сама тянулась за таблетками или шприцем, даже когда боль была слабой. Он помнил и сослуживцев, сломленных наркотиками, а не ранениями. И понимал их, потому что сам знал, как быстро этот яд захватывает, как подавляет волю, как крадет способность терпеть. В памяти всплывали утренние пробуждения и мутная вялость после очередной дозы, принятой накануне, чтобы побороть бессонницу. Вроде бы цел и относительно здоров, но внутри ничего не осталось — лишь выжженная пустыня. Пустота. А хуже всего было осознание, что заполнить ее можно будет только двумя способами. В вену. Или под язык. Дмитрий еще несколько секунд просидел неподвижно, стискивая зубы. Удерживал в себе остатки сомнений. Но мысли возвращались к одному и тому же: боль будет невыносимой. Он может дернуться. Вырвать руку из-под иглы. Работа хирурга пойдет насмарку. Слишком много ставок на кону, чтобы позволить гордости решать за него. Терпеть он умел, но сейчас требовалась лишь холодная функциональность. Морфий даст ему хотя бы шанс облегчить свои страдания. Плохой исход. Но если выбирать между ядом и прямой дорогой на ярмарку боли… Генерал уже принял решение. Врач без анестезии — хуже палача. — Ладно. Коли наркотик, — бесцветно произнес Дмитрий. — И сшивай. Дважды говорить было не нужно. Хирург быстрым движением выудил из месива склянок ампулу с мутноватой жидкостью и внимательно пробежался глазами по этикетке, перепроверив, что перед ним именно то, что нужно. Бросив быстрый взгляд на Генерала, он затем снова запустил руку в ящик, достав оттуда одноразовый шприц и стерильную иглу в прозрачной упаковке. Только после этого хирург поднялся на ноги. — Плеснуть тебе спирта для храбрости? — он нахмурился, всматриваясь в лицо Дмитрия. — Может, станет еще немного легче. — Разве у нас не стоит задача убедиться, чтобы я все-таки проснулся? — Одна из. — Какая вторая? — Генерал чуть приподнял бровь. — Удостовериться, что не будешь дергаться. Дмитрий коротко, безрадостно хмыкнул и покачал головой. — Постараюсь не подвести, — сказал он, сжав челюсть. Врач подтянул к столу стул и присел. В отличие от Грега, его худощавая фигура смотрелась на сиденье так, будто это место было создано специально для него. Он быстро и без лишних движений начал зачищать рабочее пространство, отставляя ненужные предметы в сторону. Пластик мягко стучал, металл звенел. Затем хирург торопливо обработал руки антисептиком. Его запах остро ударил в нос. — Сколько весишь? — спросил врач, не поднимая головы. — Сотку с лишним. Сейчас, вероятно, немного меньше. — Тогда одного крепкого солдата может не хватить, — хирург недовольно цокнул языком и обернулся через плечо к Грегу. — Нужен кто-то еще. Почувствовав, что на него смотрят, парень выпрямился и приосанился. Он нашел взглядом Дмитрия, и в его глазах теперь было не просто дежурное внимание — там читалось беспокойство. За меня? Или за то, что ему придется пережить и увидеть в ближайшие минуты? Генерал почувствовал, как у него вспотели ладони. — Все уже легли, сэр, — Грег нервно облизал губы. — Спят. — Значит, разбудим, — раздраженно отчеканил врач. Он надломил стеклянный кончик ампулы через марлю. Короткий, сухой хруст, затем быстрый поворот кисти. Подготовив шприц и вставив его внутрь, хирург медленно втянул в цилиндр густую, желтоватую жидкость, не отводя внимательного взгляда от измерительной шкалы. Перевернув инструмент иглой вверх, он легким постукиванием пальца по пластику согнал пузырек воздуха. — Ну, давай... — врач процедил сквозь зубы. — Без фокусов… Мужчина зажал на поршень — до тех пор, пока на кончике иглы не выступила капля. Блеснув в свете лампы, она сорвалась вниз. — Ложись на правый бок, — довольно кивнув, хирург обернулся к Дмитрию. — Как в первый раз. Генерал грузно опустил корпус на кушетку, как ему и велели. Сердце стучало, но стоило принять горизонтальное положение — и тело сразу же обмякло. Врач придвинулся на стуле ближе к нему, сдвинув колени к краю кушетки. — Внутримышечно или в катетер? — уточнил он. — Как быстрее. Издав невнятный звук — что-то среднее между «хм» и «ладно», хирург смочил вату спиртом, протер участок кожи чуть ниже раны и без предупреждения ввел иглу глубоко в дельтовидную мышцу. Дмитрий лишь моргнул. Медленно надавливая на поршень, врач неотрывно следил за его лицом, выискивал малейшие признаки дискомфорта или опасной реакции. Генерал остался безучастным. Даже не поморщился. — Пошло. Сейчас накроет, — заключил хирург, чуть отодвинувшись. — Через пять, максимум семь минут. А я пока попробую найти кого-нибудь. Он встал и быстрым шагом направился к выходу из купе. Грег тут же отступил в сторону, освобождая проход. — Следи за ситуацией и готовься держать, — бросил хирург, проходя мимо парня. Через миг он исчез из поля зрения. Лишь полы белого халата хлопнули по воздуху, когда мужчина резко повернул влево. Тяжело выдохнув, Дмитрий принялся смотреть четко перед собой. Удаляющиеся шаги тонули в коридоре и долетали до него будто бы с опозданием. Генерал почувствовал, как первые волны морфия начали медленно растекаться по его телу. Холодный, но невероятно приятный поток. Сначала он заметил легкое онемение в пальцах, а затем это ощущение начало подниматься, наполняя руки, плечи и грудную клетку. Тело словно утратило тяжесть. Он не мог точно сказать, был ли это эффект от укола или просто его мозг решил дать ему небольшой отдых от тревоги, но все вокруг стало мягким. Хорошо. Дмитрий отдался ощущениям. Веки потяжелели, взгляд стал мутным, дыхание успокаивалось, шум в ушах утих. Показалось, что пространство перед ним начало тонуть в тумане — все смазалось, было зыбким. Он мог бы сказать, что мир стал похож на пленку киноленты, которую кто-то растянул на всю длину, но не смог найти для этого подходящих слов. По телу прошла дрожь, а в следующую секунду — что-то легонько засосало в груди. Не то чтобы боль — скорее ее отсутствие. Стало слишком пусто, слишком просторно, слишком искусственно. Грег мерил шагами крошечное пространство купе. Дмитрий вжался щекой в подушку, ощущая, как его все больше и больше поглощает расслабляющая волна. Сознание хотело отключиться, но что-то останавливало его от окончательного погружения в ничто. Было сложно сказать, сколько прошло времени. В какой-то момент Грег молча опустился на кушетку у его ног. Показалось, что он хочет заговорить. Дмитрий устало прикрыл глаза, надеясь избежать любого взаимодействия. — Вам когда-нибудь делали операцию без наркоза, Генерал? — от вопроса это его не спасло. — Нет, — нехотя ответил мужчина. Но страха все так же не было. Он растворился в воздухе, оставив вместо себя лишь легкое, почти незаметное беспокойство. Абсурдное в своей незначительности. Пустое, ничтожное, словно нужно было всего лишь починить какую-то маловажную деталь изношенного механизма, о которой давно забыли. Боль стала постоянным спутником. Казалась чем-то обыденным, чем-то, что не вызывало больше ни удивления, ни волнения. Все превратилось в какой-то извращенный ритуал, во время которого Генерал уходил глубоко из себя, существовал словно на автопилоте. И не было даже чувства гордости за свою выдержку. Тело давно перестало кричать, а мозг научился выключать лишние звуки. И все эти операции, этот нескончаемый процесс даже каким-то странным образом привязали его к жизни. Хоть к какой-то. — Может, все-таки стоило согласиться на спирт? Дмитрий уже не мог различить черты лица Грега, но голос парня показался ему небезразличным. — Предпочитаю виски, — Генерал попытался улыбнуться. Сквозь дымку и туман его сознания долетел чужой нервный смешок. — Знаете… Иногда мне кажется, что вы — не человек, — размытое пятно на месте Грега покачало головой. — С чего бы это? — Люди так не держатся. Дмитрий улыбнулся еще шире. Все верно. Я — Танатос. Скрытый за фасадом из плоти и крови. Паола зрила в самый корень. Но теперь, видимо, это уже стало совершенно очевидно даже посторонним. Смерть не пугала таких, как он. Тех, кто стал ее отражением. — Вы... сейчас чувствуете что-то? — Грег вновь неуверенно подал голос, казалось, что тишина слишком на него давила. — Все... как в вате... Голова... будто отстегивается... Легкая, — думать и говорить становилось все сложнее и сложнее. — Холодно... и спокойно... Приятное чувство... — Это ненадолго. Грег хмыкнул. И Дмитрий рассмеялся в ответ на мрачную шутку. Негромко, сухо, с отчетливым оттенком отрешенности. Наверное, с ним действительно было что-то категорически не так. — Готов посмаковать мои мучения, да? — Генерал изогнул бровь. Или ему показалось, что он это сделал. Ощущение ускользало, словно дым. Ответа от Грега не последовало. Мужчина почти провалился в забытье, но зачем-то снова заговорил: — Знаешь... один укол этой дряни заменяет... несколько стаканов чего-то крепкого... — его улыбка стала кривой. — Есть и бонус... не будет похмелья... — Вам часто приходилось... так? — пятно с очертаниями Грега чуть придвинулось. — Что..? Принимать... наркотики..? — Ага. — Чаще... чем хотелось бы... Внезапно грудь Дмитрия сжала горечь, и он почувствовал, как ее тяжесть становится невыносимой. Время мучительно медленно ползло дальше. Вперед. Вперед. Вперед. Сквозь стоящую вокруг пелену, Генерал вдруг услышал далекий скрип, а затем до его помутненного сознания донесся звук глухого удара. За ним — раздались шаги. Почему-то они отдавались эхом в разуме. — И где этот чертов врач..? — будто бы через целую вечность Дмитрий услышал нетерпеливый возглас Грега. — Он... в коридоре... — глухо пробормотал мужчина, слова слипались в одну вязкую безликую кашу. — С кем-то… еще... Высоким... Он ударился... о дверной проем... Вроде как... Они… тихо переговариваются... Наверное… не хотят никого... будить... Каким-то непонятным образом Грег смог разобрать его невнятный лепет. — Вы слышите их? — в голосе парня прозвучало неподдельное удивление. — Не слышал бы… — Дмитрий приоткрыл глаза и чуть повернул голову в его сторону. — Мы бы… сейчас с тобой не… разговаривали... Наверное... Из груди начал рваться смех. Все стоп-краны слетели к чертям. Купе наполнялось объемным хохотом. Сначала тихим, но с каждой секундой он становился все громче и громче. Вездесущим. Всепоглощающим. Дмитрий чувствовал небывалую легкость. Такую редкую. Не было больше мыслей, тело будто утратило весь свой вес. Осталось лишь чистое бесплотное безумие. Шаги были уже совсем рядом. Видимо теперь их услышал и Грег, потому что его размытое пятно обернулось через плечо. Дмитрий тоже не спускал немигающего взгляда с выхода. И чем дольше ничего не происходило, тем сильнее рвался из его груди смех. Наконец, дверь отъехала в сторону. Снаружи было ярче, чем внутри. Свет резал глаза. Объятые им, в проходе стояли две фигуры. Одна — светлая, вторая — темная. Гораздо выше первой. Широкоплечая. Таккер? Больше было некому. Солдат был в чем-то напоминающем безрукавку. И где он ее откопал? Отчего-то смех стал еще надрывнее. Теперь Дмитрий хохотал прямо в лицо пришедшим. — Нашел тут полуночника, — сквозь хриплый низкий захлебывающийся звук Генералу удалось разобрать торопливую речь врача. — Будет держать руки. Парень... Грег, да? На тебе — ноги, раз уже сидишь у них. Не дайте ему дернуться. Слова распадались в голове. Доходили резанными короткими обрывками: ...Держать… ...Руки… ...Ему дернуться… Белая фигура прошла в купе первой и тут же нависла над столом с медикаментами. Темная последовала за ней. Дмитрий ощутил, что Грег навалился на него всем корпусом, обездвижив голени. Вжал их в кушетку. Генерал не сопротивлялся. Нечеткое пятно Таккера присело перед ним на колени. Схватило его сначала за правое, а затем и за левое запястье. Сильно. До щиплющей боли. Смех умер где-то внутри. — Эй... — выдавил из себя Дмитрий. — Полегче… Но чужие пальцы не ослабили своей хватки. Наоборот. Ногти впились в плоть. Глубоко. До жжения. Генералу едва удалось сдержаться и не зашипеть. Кожа пылала. Пришлось закусить щеку изнутри. — Таккер..? — Дмитрий попытался лучше сфокусироваться на размытой фигуре перед собой, чтобы распознать хоть какие-то черты лица. — Какого черта… ты делаешь..? Зрение никак не восстанавливалось. Но темное пятно застыло. Генералу показалось, что он услышал приглушенный мрачный смешок. — Он на пике эйфории, — небрежно бросил врач, продолжая перебирать что-то на столе. — По смеху было понятно. Морфий не подвел. Фигура, удерживающая его руки согласно хмыкнула и придвинулась еще немного ближе. В ноздри ударил странный запах. Лекарства, бинты, дым дешевых едких сигарет. Гниющая плоть. К горлу подступил ком. Воздуха не хватало. — Таккер… — Дмитрий попытался дышать ровнее, губы приоткрылись. — Ты же… ты же говорил… что бросил… Еще один приглушенный смешок. Сбоку мелькнула белая фигура. Подошла вплотную. Дмитрию в рот засунули кусок какой-то плоской гладкой пластины. Он дернулся, попытался отвести голову назад, выплюнуть непонятный предмет, но чужая ладонь решительно и крепко схватила его за подбородок. — Зажми, — над ухом зазвучало требование. Генерал вновь попытался вырваться, но ему не позволили. Он почувствовал давление на челюсть. Грубое посягательство на его тело вызвало приступ ярости и паники. Он попытался замотать головой из стороны в сторону. На лицо легла еще одна ладонь. Мужчина не мог пошевелиться. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Зажми, говорю, — в интонации врача можно было разобрать недовольство. — Для твоего же блага, Генерал. Чтобы язык себе не прикусил от боли. Сквозь туман в голову с трудом начали прорываться что-то напоминающее рациональные мысли. Кожа. Во рту — кусок кожи. Дышать стало немного проще. Это нормально. Это метод предосторожности. Следуя за своим внутренним голосом, Дмитрий сжал челюсть. Зубы вцепились в упругий холодный материал. — Хорошо. До слуха донесся облегченный выдох. Затем — звонкий звук, словно что-то металлическое подняли со стального подноса. После наступила тишина, заполняемая только стуком колес и треском чертовой потолочной лампы. Дмитрий замер. Ждал. Наркотик, отравивший сознание, не смог заглушить тревожное предвкушение боли. — Сейчас будет неприятно, — прозвучало холодное профессиональное заключение врача. — Даже с морфием. Парни, держите так крепко, как только можете. Генерал… просто крепись. Белое пятно склонилось над ним. Голени сдавили сильнее. Запястья уже почти онемели от чужого хвата. Через секунду пришли жжение и запах спирта. Затем из плеча начали что-то доставать. Раз за разом. Раз за разом. Дмитрий висел в пустоте, где ничего не имело значения, кроме этого тянущего чувства. Он сильнее сжал зубы. Было скверно. Но терпимо. Все размывалось. Исчезало. Иногда он слышал, как обрывались нити, иногда — скрежет ножниц. Резь нарастала незаметно. Еще немного. И еще. И еще. По плечу вниз катилась какая-то вязкая жидкость. Кровь? Или гной? Светлый силуэт на мгновение отодвинулся, а затем кожу опалило резкой болью, и в нос опять ударила вонь антисептиков. Не сдержав тяжелого выдоха, Дмитрий вздрогнул, но это его движение быстро подавили две пары призрачных рук. Черное пятно сдавило его так сильно, что показалось, будто он ногтями впился ему в кожу до самого мяса. — Держу, — неразборчиво пробормотал его мучитель. — Не рыпнется. Щелкнуло что-то напоминающее металлические скобы. — Кто ты, черт возьми? — попытался выпалить Дмитрий, но наружу вырвался только смазанный хрип. В следующий момент он ощутил легкое холодное прикосновение. А через секунду в голове что-то разорвалось. Мир перевернулся вверх тормашками. Боль перестала быть фоном, она стала сутью. Нарастала, усиливалась, расползалась по телу — от нее невозможно было отгородиться. Кожу растягивали, расправляли, а потом снова сжимали, сшивая. В горле першило от запаха сигарет. Хотелось вдохнуть глубже — но не получалось. Мышцы начали дрожать. Пот стекал со лба. Генерал пытался удержать себя, не стонать, не издать ни звука, но с каждым движением иглы самоконтроль ускользал. Пульс бешено колотился в висках, ребра сдавило, сжигало. Новый прокол — и он не выдержал. Резкие, судорожные стоны вырывались из горла — нетипично высокие, пронзительные. Дмитрий сглотнул и едва не подавился слюной. Стенки гортани горели. Боль не отпускала. Сверлила его изнутри. Грудь самопроизвольно выгнулась. Ломало. — Тихо-тихо... — прошептало черное пятно. — Почти все. Голос был знакомым и незнакомым одновременно. Он принадлежал прошлому. Не настоящему. Тембр звучал мягко, но в нем слышалась издевка. Почему-то ее особенно сильно подчеркивал британский акцент. Это не Таккер. Не Феликс. Не Лестер. Не Ноа. И не Анри. Вообще не их голоса. Дмитрий похолодел. Хотел облизать губы, но уткнулся языком в чертову кожаную пластину. Тогда он попытался шевельнуть рукой. Черное пятно мгновенно зажало его запястье. Остервенело. Жестко. Сустав хрустнул. И Дмитрий вновь простонал сквозь стиснутые зубы. — Не дергайся, Генерал, — врач хлестнул его по ушам новым приказом. — Уже вставляю дренаж. Это самое противное. Еще немного. Что-то неумолимое коснулось едва стянутого шва. Жгло будто от кислоты. Внутри все сжалось. Веки потяжелели и закрылись сами собой. Дмитрий уже не мог их распахнуть. Вокруг вспыхивали круги, которые очень быстро превратились в кровавые разводы. Сознание наполнилось панической мыслью. Это не наш. Не наш. Не наш. Рядом — не наш. — Потерпи, Генерал, — над ухом он снова услышал голос из прошлого. — Почти все кончено. — Тебя тут не должно быть… — прошептал Дмитрий. Ему не ответили. А мир вокруг стал трещать и ломаться. Безумный танец алого замелькал перед глазами в загнанном хаотичном темпе. Все кружилось, сбивалось в непонятный, бесконечный калейдоскоп, где не было ни смысла, ни центра — только захвативший его нестерпимый вихрь. И он поглощал. Уносил. Затягивал. Генерал больше не лежал на больничной кушетке, а парил где-то в бесконечном пестром нематериальном пространстве. Дмитрий заставил себя разлепить глаза. Ничего не изменилось. Только на лицо легла густая тень. Он поднял голову вверх и замер. Из глубокой черной пустоты на него медленно опускалась огромная белая фарфоровая маска печального мима. Он криво усмехался.