Глава 3. Часть 3

Дверь мотеля захлопнулась с оглушительным хлопком, словно отрезая Дина от остатков разума и спокойствия. Он не потрудился ее придержать, да и зачем? Внутри все клокотало яростью и болью, слова рвались наружу, как дикие звери из клетки. Комната встретила его запахом затхлой пыли и приторной дешевизной освежителя, но даже это казалось сейчас личным оскорблением, подливающим масло в и без того пылающий огонь. Сэм вошел следом, с ледяным спокойствием, будто их не швырнуло в прошлое, не заставило делить стол с этим… ублюдком. С маниакальной сосредоточенностью он принялся за работу: разложил фотографии жертв, что-то помечал ручкой в папке. Бесстрастный, отстраненный, словно выточенный из камня. Дин прошелся по комнате, бросил куртку на стул, и скрип пружин кровати отозвался в его голове набатом. Он сидел, стиснув кулаки, пока судорога не свела пальцы, потом выплюнул: — Знаешь, что самое мерзкое? — усмешка вышла кривой и злобной. - Там, у Алека, ты был нормальным. Шутковал, помогал на кухне. Они приняли тебя за своего. Сэм поднял глаза, и в их глубине не было ничего, кроме холодной пустоты. — А я-то знаю, что там, внутри – ничего нет! – прошипел Дин, чувствуя, как яд отчаяния отравляет каждое слово. – Это все… чертова маска. Сэм пожал плечами, без малейшего намека на раздражение или вину. Его голос был ровным, как лезвие: — Люди расслабляются рядом с вежливыми. Это облегчает расследование. Я просто адаптируюсь. Дин вскинул голову, словно получив пощечину. Эта ледяная логика, этот бесстрастный тон – все это било по нервам хуже любой физической боли. Для него это звучало не как «работа», а как чудовищная фальшь, как изощренная игра в человека. — Адаптируешься? – он почти зарычал, вскочил и шагнул к Сэму, прожигая его взглядом. - Они смотрели на тебя и видели… парня. А я знаю, что там – вакуум! И знаешь, что самое страшное? Кейт тоже смотрела. И ей… понравилось. Слова вырвались, как смертельный яд, который он больше не мог держать в себе. Сэм слегка прищурился, но оставался поразительно спокоен: — Если это помогло ей расслабиться и не заметить лишнего напряжения, значит, все сработало. Дина передернуло, словно от прикосновения ледяной руки. Он заметался по комнате, как раненный зверь, шаги гулко отдавались от стен. В груди пылал огонь. У Сэма, казалось, нет души, и он с легкостью играл любую роль. А Дин… он не мог. Он был слишком жив, слишком настоящ, чтобы спрятать ту бурю, что бушевала внутри. Дин не находил себе места, то рывком садясь на край кровати, то вновь вскакивая, как будто его подбрасывали невидимые пружины, проходил мимо стола, где Сэм, непоколебимый, продолжал изучать распечатки с фотографиями, словно за стенами этого проклятого мотеля не было того вечера, словно весь мир не катился в бездну. И вот Дин не выдержал: — А про Кейт ты что скажешь? — его голос прорезал тишину обжигающим клинком, резче, чем он задумывал. — Она рядом с этим грёбаным клоуном выглядела так, будто ее душат! Сэм оторвал взгляд, медленно, как будто оценивал, стоит ли вообще тратить на него драгоценное время. На лице – ни единой искры, ни тени человеческой эмоции. — Я не заметил, — бросил он ровно, словно обсуждал прогноз погоды на завтра. — Может, ты просто видишь то, что тебе хочется видеть. Дина перекосило от ярости и бессилия. — Ты слепой, вот что! — он шагнул к брату и ткнул его пальцем в грудь. — Или тебе просто плевать! Сэм лишь пожал плечами, не теряя ни грамма своего ледяного хладнокровия. Его голос оставался ровным, колючим именно своей бесчувственностью: — Может, я просто не позволяю эмоциям отвлекать меня от главного. Главное – дело. На мгновение между ними повисла давящая тишина. Дин стоял, тяжело дыша, кулаки стиснуты так сильно, что костяшки побелели. Для него это не было «делом». Он видел, как Кейт улыбалась – натянуто, испуганно, словно скрывая за маской отчаяние. Он чувствовал, как ее трясет от страха, хотя она отчаянно пыталась скрыть это. И видеть ее рядом с ЭТИМ… видеть ее рядом с этим выродком было для него хуже, чем встреча с самим дьяволом. А Сэм… Сэм сидел за столом, невозмутимый, собранный, словно отгороженный от реальности толстой стеклянной стеной. Для него все эти чувства были лишь досадным шумом на фоне, побочными эффектами, не имеющими никакого отношения к сухим фактам. Контраст между ними хлестал по щекам, как ледяной ветер. Один — горящий изнутри, готовый сорваться с цепи в любое мгновение. Другой — холодный, отстраненный, словно смотришь в пустое зеркало, неспособное отразить даже собственное лицо. — Да гори ты в аду со своим «главное дело», — выплюнул Дин, отворачиваясь. Голос дрогнул, выдавая с головой, что для него это, черт возьми, куда больше, чем просто очередная охота. — Когда речь о ней – это не просто «дело». Номер мотеля давил клаустрофобией. В углу моргала уставшая лампа, бросая неверный, болезненный свет на шелушащиеся обои. Кондиционер, захлебываясь, выводил монотонное дребезжание, словно намеренно подчеркивая зияющие паузы между словами. Дин метался по комнате, как раненый зверь в тесной клетке. Сэм, неподвижный, каменный, восседал за столом, окруженный грудами отчетов, бездушных копий фотографий с места преступления и сухими, деловыми записями. Внутри Дина бушевал ураган. Образ Остина, самодовольно развалившегося рядом с Кейт, словно нагло плевал ему в душу. Его лощеная физиономия, фальшивая учтивость, манера держать Кейт за руку – слишком крепко, с собственническим оттенком власти, который даже на расстоянии прожигал Дина насквозь. А ее улыбка… натянутая, как маска, абсолютно мертвая. И глаза… она отводила их каждый раз, когда он смотрел на нее. Дин видел это. Черт, он знал ее до каждой трещинки на душе, чтобы не заметить эту фальшь. Он резко замер, обернулся к брату, в голосе прозвучала оголенная боль и отчаяние: — Для тебя всегда все "дело". Для тебя весь мир – чертово уравнение. — А что? – Сэм равнодушно развел руками. – Мы охотники. У нас есть работа. Все остальное – только мешает. Жестокие слова полоснули по живому, обнажая кровоточащую рану. Дин шагнул вперед, сжимая кулак, готовый обрушить всю свою боль на этого бесчувственного человека. — Мешает?! Да это же она, Сэм! Кейт! — И что? – Сэм даже бровью не повел. — И что?! – Дин сорвался, еле сдерживая крик. – Ты видел ее лицо? Ты вообще смотришь на людей? Она с ним не по своей воле! Сэм молчал, словно выжидая, сколько еще боли Дин готов выплеснуть. Потом, процедил глухо, спокойно, словно отрубая топором: — Ты ведь сам ее бросил. Эти слова обрушились на Дина с силой удара, выбивая весь воздух из легких. Он застыл, словно парализованный. — Что?.. Сэм опустил глаза, снова погрузился в бумаги, по-прежнему пропуская фотографии сквозь равнодушные пальцы, словно говорил о погоде: — Ты жил с Лизой. Играл в домик, в семью. Никто тебя не заставлял. Это был твой выбор. Дин судорожно вдохнул, словно пытаясь проглотить застрявший в горле ком. Челюсти свело от напряжения. — Это было… – начал он и тут же осекся. – Это было другое. — Другое? – Сэм коротко вскинул взгляд. – Ты выбрал Лизу. А теперь злишься, что Кейт идет дальше. — Не смей… – прошипел Дин, чуя, как в душе поднимается волна ярости. В памяти вспыхнули вечера в доме Лизы. Тихие семейные ужины. Ее заботливые слова. Смех Бена. Все выглядело идеально – как на глянцевой картинке. Все было той самой нормальной жизнью, о которой он грезил в кошмарах. Но внутри… внутри он каждый день чувствовал, что он – чужой в этом мире, что стены сжимаются, душат. Он не курил в ее доме, не позволял себе срывов. Не рассказывал правду. Все было выстроено правильно – и до чертиков пусто. Сэм снова уткнулся в свои бумаги: — Ты хотел нормальной жизни, Дин. Ты ее получил. Только не с Кейт. Дин, словно не помня себя, подошел к столу и обрушил ладонь на столешницу с такой силой, что фотографии взмыли в воздух, как испуганные птицы. — Это не так! – выдохнул Дин глухо, сдавленно, словно его душили. – Ты ничего не понимаешь. Сэм невозмутимо собрал рассыпавшиеся листы, будто вспышка Дина не коснулась его даже краем. — Понимаю, – ледяным тоном произнес он. – Ты бесишься, потому что видишь: она двигается дальше. С ним или без него, но не с тобой. Челюсть Дина судорожно дрогнула. Он дышал тяжело, прерывисто, словно после тяжелой схватки. — Этот ублюдок ей не пара, – процедил он, сдерживая ярость. – Я это знаю. Чувствую. Сэм пожал плечами, словно отмахиваясь от назойливой мухи словами: — А может, это просто не твое дело. — Черт возьми, Сэм! – Дин схватил стоящую на столе бутылку пива, сжал ее в руке так сильно, что стекло болезненно заскрипело. – Ты бы понял, если бы у тебя вообще были эмоции! — А ты бы справлялся гораздо лучше, если бы у тебя было меньше эмоций, – жестко отрезал Сэм. – Она делает свой выбор, а ты ведешь себя так, будто у тебя есть право за нее решать. Слова, словно стальные гвозди, вбивались в израненную душу. В комнате повисла тишина, тяжелая и зловещая. Дин тяжело опустился на край кровати, невидящим взглядом уставившись в пол. В голове, как мантра, пульсировали слова: "Ты сам ее бросил". Да, он бросил. Он выбрал Лизу. Хотел уберечь Кейт от всего этого дерьма, дать ей шанс на обычную, человеческую жизнь. Но сейчас, видя ее рядом с Остином, он понял: никакой нормальной жизни у нее, черт возьми, не получится. Он оставил ее одну – и теперь она оказалась в руках хищника, который явно держит ее на коротком поводке. — Я это не выдумал, – прошептал он глухо, словно вытаскивая слова из самой глубины души. – Я видел ее глаза. Она несчастна. Сэм вздохнул, словно смертельно устав от этих бессмысленных споров. — Может быть, – наконец признал он. – Но даже если это и правда, то это ее решение. Не твое. Дин резко вскинул голову, глаза его горели от злости и отчаяния. — Если он хоть пальцем ее тронет, – прорычал он, с трудом сдерживая ярость, – я это почувствую. И тогда никакие твои "дела" меня не остановят. Сэм не ответил. Он снова склонился над фотографиями, щелкнул ручкой, сделал пометку на полях. Для него разговор был окончен. Для Дина – он только начинался. Ночь в мотеле тянулась мучительно медленно, как густой, едкий дым. За тонкими стенами доносились обрывки чужих разговоров – приглушенный звук телевизора из соседнего номера, резкий, пьяный хохот, хлопанье дверей. Дин лежал на спине, невидящим взглядом уставясь в потрескавшийся потолок, где разводы плесени складывались в жуткие, болезненные фигуры. Глаза горели от усталости, но сон не приходил. Он метался с боку на бок, сжимал и разжимал кулаки, то натягивал на себя одеяло до подбородка, то срывал его, словно ткань душила. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставали ее образы. Слишком четкие. Слишком живые. Слишком настоящие. Кейт – в доме с этим ублюдком. Ее руки предательски дрожат, когда она ставит на стол тарелку. Пальцы судорожно цепляются за край, костяшки побелели от напряжения. Она улыбается, но это не ее улыбка. Настоящую улыбку он знал наизусть: резкая, чуть дерзкая, иногда вдруг теплеющая, когда она смотрела только на него. Здесь же – вымученная, приклеенная маска, надетая ради приличия. И рядом – Остин. Развалился в кресле, словно хозяин всего этого мира. Его рука на ее плече – слишком тяжелая, слишком собственническая. В этом прикосновении нет ни грамма заботы, только контроль. Дину хотелось врезать ему прямо там и тогда, но он сдержался. Из-за Сэма. Из-за Алека. Из-за того, что это не его дом, черт возьми. Он стиснул зубы до скрипа, перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Запах дешевого моющего средства только усиливал боль, резал нос, как бритвой. Сон упорно не приходил. Мысли метались в голове, как разъяренный пчелиный рой. "Даже если бы Сэм заметил что-то, он бы все равно промолчал." Эта мысль жестоко впивалась в сознание, словно множество острых игл. Дин знал своего брата слишком хорошо. Сэм умел видеть. Он умел замечать малейшие детали, выстраивать их в логическую цепочку. Но там, за ужином, он сидел холодный и бесстрастный. Смотрел на Остина, на Кейт, и молчал. Словно все в порядке, словно так и должно быть. Дину казалось, что это предательство. Не против него – против нее. Он резко сел на кровати, провел дрожащими руками по лицу. Кожа горела огнем, словно он не пил ничего, кроме крепкого виски. — Черт… – пробормотал он в тишину, содрогаясь от бессильной ярости. Его душу, словно в тиски, сковывали злость и отчаяние. Он хотел вытащить Кейт оттуда. Просто схватить ее за руку и увести ее, не объясняя ничего. Но она бы не позволила. Она бы наградила его той же самой фальшивой улыбкой и тихо прошептала: "Все в порядке, Дин. Не беспокойся". И он слишком хорошо знал, что это ложь. "Ты сам ее бросил." Жестокие слова Сэма эхом отдавались в голове, впивались в мозг, словно ржавые гвозди. Он был прав, черт его дери. Дин ушел. Он выбрал Лизу. Оставил Кейт одну – с этим жестоким миром, с демонами, с болезненными воспоминаниями. С той пустотой, которая неизбежно возникла между ними. Тогда он искренне верил, что поступает правильно. Что защищает ее. Что дает ей шанс на нормальную, человеческую жизнь. Но, глядя сейчас на нее рядом с Остином, он понял: никакой нормальной жизни для нее уже нет и не будет. Дин снова лег, но тут же перевернулся на другой бок. Одеяло жгло кожу, словно раскаленное железо. Он сбросил его на грязный пол и уставился в окно. За мутным стеклом висела тусклая луна, полускрытая за серыми, беспросветными облаками. В голове все смешалось в хаотичный винегрет: дрожащие руки Кейт, когда она подает еду; хищная усмешка Остина; ледяное спокойствие Сэма, повторяющего «Ты сам ее бросил»; Лиза и Бен за уютным семейным ужином в доме, где все «правильно», но отчаянно чуждо… Дин сжал виски дрожащими ладонями, пытаясь остановить этот поток безумия. "Черт возьми, почему все всегда идет наперекосяк? Почему, когда я думаю, что поступаю правильно, все выходит только хуже?" Он закрыл глаза, отчаянно пытаясь укрыться от реальности. Перед ним снова всплыл образ Кейт. Но уже не за столом, не в этом кошмарном доме. В темноте, где-то глубоко в тайниках памяти. Она стоит рядом с ним, почти вплотную, ее пальцы едва касаются его руки, словно боясь обжечь. Ее глаза – настоящие, беззащитные, полные огня. Она смотрит на него так, словно он – весь ее мир, последняя надежда. И этот образ разрывал его душу на части. Он резко вскочил с кровати, забегал по тесному номеру. На столике – недопитая бутылка пива. Он схватил ее, сделал большой глоток. Теплое, горькое пойло вызвало лишь приступ тошноты. Он с яростью швырнул бутылку в мусорную корзину. Она с громким звоном перекатилась и осталась лежать на боку, как подбитая птица. — Я не позволю ему, – прошептал он одними губами, сквозь стиснутые зубы. – Я не позволю этому ублюдку держать ее за горло. В комнате снова воцарилась мучительная тишина. Только кондиционер, словно издеваясь, гудел, завывал, намекая на бессилие. Сэм – притворялся спящим – неподвижно лежал на соседней кровати. Его ровное, размеренное дыхание раздражало Дина до безумия. Как он может спать, когда рушится целый мир? Как он может оставаться таким чертовски холодным? Дин снова лег на кровать, на этот раз – на спину. Глаза горели, сердце бешено колотилось, словно он только что вырвался из кровопролитной драки. Он знал: этой ночью он не уснет. И он знал: если Остин сделает хоть один неверный шаг, хоть раз посмеет коснуться Кейт – он лично отправит его прямиком в ад. Серое утро мотеля прокралось сквозь жалюзи, окрашивая комнату в тоскливые оттенки. Одеяло, сброшенное Дином в ночном раздражении, валялось на полу, словно забытая мечта. Он так и не сомкнул глаз, измученный, разбитый, словно после жестокой схватки. Усталость пропитала каждую клетку тела, но не несла с собой желанного избавления. Сэм, напротив, выглядел собранным, целеустремлённым. Еще до рассвета он уже был поглощен ворохом газетных вырезок, распечатками отчетов и древних манускриптов. Ноутбук тихонько гудел, высвечивая его лицо холодным, отстраненным светом. Казалось, бессонные ночи ему неведомы, или он научился прятать их последствия глубоко внутри. — Есть совпадения по символике, — ровно произнес он, пока Дин, растирая лицо ладонями, опускался на стул. — Я нашел упоминания в материалах об одном старом европейском культе. Похоже на ритуал призыва, но с жертвенной привязкой. Его слова звучали сухо и отчужденно, как лекция профессора. Пальцы стремительно перелистывали страницы, глаза цеплялись за строки. Дин кивнул рассеянно. Слова пролетали мимо, тонули в хаосе его мыслей. Ритуал. Символика. Европейский культ. Все это казалось таким далёким, таким оторванным от реальности. В голове Дина навязчиво всплывали другие образы. Кейт. Ее руки, слегка дрожащие в тот момент, когда Остин коснулся её плеча. Ее улыбка - натянутая маска, тщательно скрывающая истинные чувства. — …судя по рисункам, в основе ритуала – кровь. Возможно, жертвы не случайны, — продолжал Сэм, не отрывая взгляда от бумаг. Дин машинально кивнул, уловив лишь обрывки фраз. Он может погружаться в чужие тайны, разбирать их на мельчайшие детали. Он может утопать в книгах, документах, символах. Но когда дело касается Кейт – он будто слепнет. Эта мысль пронзила его, как раскалённая игла. Злость поднималась волной, захлёстывая сознание. Вчерашний разговор эхом отдавался в ушах: «Ты сам ее бросил». Сэм произнес это спокойно, почти равнодушно – и именно это спокойствие бесило Дина больше всего. Дин откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и наблюдал за тем, как брат сосредоточенно перебирает свои заметки. — Тебя вообще хоть что-то интересует, кроме своих книжек? — вырвалось у него. Сэм поднял взгляд, прищурился. В его глазах не было злости, лишь тень усталости. — Ты сейчас о чём? — О том, что вчера ты смотрел на Кейт и Остина, как будто всё в порядке, — резко ответил Дин. — А это, чёрт возьми, было далеко от «нормально». Сэм на долю секунды задержал взгляд на брате, а затем снова погрузился в бумаги. — Дин… мы здесь из-за дела. Всё остальное – лишнее. Эти слова отозвались в душе Дина острой болью. Лишнее. Для него это не было лишним. Это было всем его миром. Он замолчал, но внутри бушевала буря. Сэм мог анализировать чужие трагедии, чужие ритуалы и тайные культы, но когда речь заходила о Кейт, он воздвигал между ними невидимую стену. И Дину казалось, что эта стена рушит между ними всё. Сэм продолжал монотонно докладывать: про даты убийств, про символы на телах, про странные совпадения в архивах. Его голос звучал ровно и бесстрастно, словно он разбирал шахматную партию. А Дин слышал лишь гул в собственной голове. Его собственные мысли заглушали слова брата. Ты говоришь, что главное – дело. Но для меня главная – она. И если ты этого не понимаешь, значит, мы смотрим на мир совершенно по-разному. Дин вновь кивнул – но это был уже не знак согласия. Это была пустая, машинальная реакция. Сэм не заметил подмены. В мотеле повисла гнетущая тишина. Сэм, наконец, затих за столом, склонившись над ноутбуком, а Дин, растянувшись на скрипучей кровати, всё никак не мог закрыть глаза. Веки налиты свинцом, тело молило об отдыхе, но мысли вились, как стая разъярённых пчёл – шумные, жалящие, не дающие покоя. И в этой темноте, среди обрывков последних дней, снова возникла она. Кейт. Не та, что с натянутой улыбкой сидела рядом с Остином, не та, что словно стала чужой в «своём доме». А другая – настоящая. Та, что навсегда поселилась в его памяти. Он видел, как на бесконечной трассе блестит капот «Импалы». Вечер, розовое небо, рок-н-ролл гремит из магнитолы. Кейт, развалившись на пассажирском сиденье, с хитрой ухмылкой закидывает ноги на торпедо. — Эй! — Дин бросил на неё испепеляющий взгляд. — Это тебе не чёртово кресло в кино. Кейт рассмеялась звонко, беззаботно. Она всегда смеялась так, будто весь мир создан лишь для её развлечения. — Расслабься, Винчестер, твоя малышка выдержит, — сказала она и нарочито стукнула каблуком по пластиковой панели. Дин едва не зашипел от злости. — Сними ноги. Немедленно. Она подразнила его еще пару секунд, но всё же подчинилась. Слишком хорошо знала, что «Импала» для него не просто машина, а святыня. Позже, когда она щелкнула зажигалкой, собираясь закурить, Дин мгновенно выхватил сигарету и выбросил её в окно. — В моей машине не курят. Никогда, — отрезал он. Кейт театрально закатила глаза, но уступила. В глубине души ей нравилось подчиняться ему в таких мелочах: она знала, как это для него важно. Дина тронула улыбка, когда он вспомнил этот эпизод. Настоящая Кейт всегда шла наперекор, но знала, где нужно уступить. И именно в этом было что-то живое, подлинное. Улыбка быстро угасла. Вчера он видел совсем другую женщину – с чужой, пластмассовой улыбкой, словно у неё вырвали сердце из груди. В памяти вспыхнул другой вечер. Мотель где-то на окраине, за окном льёт дождь. Свет лампы тусклый, шторы – дешёвые, с разводами. Они лежат рядом. Кейт положила голову ему на плечо, ее волосы пахнут дымом и шампунем. Она всегда прижималась так, будто искала в нём не только тепло, но и защиту от всего мира. Дин наклонился и поцеловал её – сначала в висок, потом в губы. Она отвечала – всегда отвечала на его поцелуи так, словно они последние. В её поцелуях было всё: нежность, вызов, страх и отчаянная жажда жить. Тогда он чувствовал себя… настоящим. Живым. Нужным. Словно весь ад, всю ту грязь, через которую они проходили, обретала смысл только потому, что она рядом. И каждый раз, когда он целовал её, где-то в глубине души шептал тихий голос: «А что, если я её потеряю?». Страх, от которого невозможно убежать. Теперь этот страх стал реальностью. Вчерашняя Кейт сидела рядом с Остином, и в её взгляде не было огня. Только холодная, натянутая вежливость. Где ты? Где та Кейт, которую я знал? Третий эпизод ворвался в сознание ярко и резко, словно вспышка молнии. Поле, ночь, запах крови и гари. Кейт стоит, вся в грязи, её лицо в пятнах, на щеке чужая кровь, но она смеётся. Адреналин кипит в её венах, глаза горят. Они только что уложили тварь, но ценой огромного риска: она бросилась на чудовище слишком рано, едва не погибла. – Ты совсем с ума сошла?! – заорал тогда Дин. – Тебя чуть не разорвало на куски! Кейт усмехнулась, тяжело дыша. – Зато мы победили, разве нет? – Победили?! Да ты могла умереть! Она бросила на него дерзкий, упрямый, до безумия живой взгляд. И в ту секунду злость накрыла его с такой силой, что он схватил её, притянул к себе и поцеловал. Грубо, яростно. Весь страх и гнев слились в этом поцелуе. Она ответила тем же – со всей своей неукротимой энергией. Это был их стиль: ссориться, кричать, а потом целоваться так, словно завтра не наступит. И когда они отстранились друг от друга, оба рассмеялись. На фоне трупа монстра, на фоне хаоса. Смех посреди крови. Их смех. Дин зажмурился, ощущая, как внутри всё сжимается, будто от ржавого ножа. Это было наше. Настоящее. Живое. Мы были несовершенны, мы спорили, мы дрались, но это были мы. Он открыл глаза. Над ним был блеклый потолок мотеля. За окном кто-то проехал по трассе, фары скользнули по стене и исчезли. А в груди осталась лишь зияющая пустота. Теперь она… в чужом доме. С чужим мужчиной. С чужой улыбкой. Дин перевернулся на бок и закрыл лицо ладонью. Слова застряли в горле, так и не вырвавшись наружу, даже мысленно. Она не та, кого я помню… но, чёрт возьми, я всё равно… Он не смог закончить фразу. Грудь сдавило так, словно его душили. Дин моргнул, словно всплыл на поверхность из бездонного колодца собственных воспоминаний. Потолок мотеля вернул его в реальность, тихое постукивание клавиш ноутбука напомнило о настоящем. Но внутри, словно незаживающая рана, пульсировало прошлое – слишком яркое, слишком живое, чтобы просто взять и забыть. Сэм оторвался от экрана, тревожно вглядываясь в лицо брата. — Ты весь вечер где-то далеко, — тихо произнёс он, с нежностью в голосе. — Что терзает тебя? Дин резко сел на кровати, словно его ударили, и устало провёл рукой по лицу. — Ничего, — отмахнулся он, но в глазах плескалась решимость, тяжёлая и невыносимая, как бремя вины. В повисшей тишине Сэм молчал, ждал, как умел только он – терпеливо, почти бесшумно, с бесконечной заботой и пониманием. Наконец, Дин с трудом выдохнул: — Остин… — он произнёс имя, словно выплюнул грязный осколок, и боль исказила его лицо. — Он не тот, за кого себя выдаёт. Я это чувствую кожей. Сэм лишь слегка приподнял брови, но голос его оставался ровным и спокойным: — Если он замешан в деле – мы докопаемся до правды. Но, Дин, прошу тебя, не позволяй своим чувствам ослепить тебя. Дин вскинул на него взгляд, полный ярости и отчаяния. В нём промелькнуло что-то первобытное, почти животный страх, который он так тщательно скрывал. — Факты будут, — глухо прорычал он. — Но моя чуйка ещё ни разу меня не обманывала. Сэм хотел возразить, но промолчал, зная, что спорить с ним сейчас бесполезно. В его глазах плескалось сочувствие, понимание той бури, что бушевала в душе брата. Час спустя «Импала» рассекала ночную тьму. Сэм дремал на пассажирском сиденье, уронив голову на холодное стекло, а Дин вцепился в руль побелевшими от напряжения пальцами. Фары выхватывали из мрака лишь узкие полосы асфальта, и каждый метр дороги приближал их к разгадке, к истине, какой бы горькой она ни была. Взгляд Дина был устремлен вперёд, мрачный и пронзительный, готовый обрушиться на любого, кто посмеет причинить боль тем, кто ему дорог. "Остин… Если ты хоть пальцем тронул её… Клянусь, ты пожалеешь об этом." Машина неслась вперёд, и ночь, казалось, сгущалась под гнётом его решимости, его любви, его отчаянной надежды.