Разрешение

Аркадий захлопнул дверь и замер, прижимаясь к ней потной спиной. Тишина. Никто не ломился с той стороны, никто не шипел и не скрёбся. В напряжении Аркадий слушал частые глухие удары собственного сердца. — Это всё наваждение, — думал он, прикладывая ухо к двери. — пустое расстройство психики. Недосып, помноженный на капризы желудка. Или я и сплю всё ещё, и кошмар никак не кончится. Ну не может со мной, с серой писчей мышью происходить что-то настолько ужасное. Ни звука. Аркадий отнял ухо и выдохнул. — Это может быть и не простым наваждением, — продолжал соображать он, поправляя галстук. — Слишком уж отчётливо стучит кровь в висках, слишком уж явственно сбилось дыхание. Упырь действительно имел место быть. Войти — не вошел, но ужас наслал. Остаётся только отличить иллюзию от правды. Аркадий отошёл в сторону, потирая переносицу и рассмеялся, сперва тихо, а затем всё громче и громче, вздрагивая всем телом. В дверь постучали. Аркадий вытаращил глаза и застыл, где стоял. В холле с чуть слышным гудением мигнула лампа. Звенящая тишина. Аркадий на цыпочках подкрался к двери и прислушался. Тук. Тук. Тук. Аркадий вздрогнул. Перед глазами пронеслась картина, будто судья в чёрной мантии и парике бьёт молоточком, вынося приговор. — Кто… — Аркадий услышал свой сиплый шепот. Язык ворочался сам по себе, не поддерживая связи с разумом. — Кто там? — Судьба, — раздалось из-за двери. — Я не даю согласия. Я, житель дома сего, Аркадий Иванович Сапогов, запрещаю тебе проходить. Когтистая рука проломила дверь, ухватила Аркадия за галстук и потянула к себе. Аркадий вжался щекой в холодную жесткую поверхность, казалось, голова его сейчас отделится от тела, так сильно петля врезалась в шею. Аркадий забрыкал, забил руками, захрипел. Раздался треск. Аркадия отбросило — ткань галстука порвалась. Дверь сорвалась с петель и разметалась в щепки. Синий камзол, кудрявый парик и горящие желтые глаза. — Будто я нуждаться в особом разрешении, чтобы войти, мон ами, — проворковал маскот, переступая порожек. Аркадий отползал по холодящей кожу плитке, не отрывая взгляда от наступающего упыря. Маскот поднял повыше оторванный галстук — тот подёрнулся пеплом, задымился серым, стал скукоживаться и исчез. Аркадий всё полз. Маскот повёл ладонью, показывая, что в ней больше ничего нет, а затем сложил пальцы пистолетиком, наставил на Аркадия — прямо в лоб — и сказал: «Пуф». Аркадий ощутил затылком стену — дальше ползти было некуда. Над ним располагалось окно, из которого лился яркий дневной свет. Маскот остановился. Запонки на его камзоле блестели, золотые нити сверкали, обвивая воротник в причудливом узоре. — Встать! — мысленно вопил Аркадий. — Выпрыгнуть из окна, и плевать на сломанные ноги. Отчего же я сижу, когда надо бежать? Отчего он не бросится на меня и не сожрёт? — Сдаюсь, моз ами. — маскот наклонил голову, улыбнулся и поднял руки. Аркадий было открыл рот, чтоб закричать, да так и замер. Маскот стоял, прикрыв желтые глаза, и не шевелился. Что-то мигнуло сбоку, будто неисправность в плазменном телевизоре. Аркадий обвёл холл взглядом. Вокруг маскота, один за другим стали появляться люди в чёрных накидках. Лица их скрывали шлемы, с шестью зелёноватыми точками инфракрасных камер. Одни люди сидели на корточках, выставив перед собой полупрозрачные тёмные щиты, другие, опираясь о плечи первых, целились в маскота из громоздких пистолетов с угловатыми символами на дуле, что светились синим. Третьи сжимали в руках тонкие стержни-иглы. Это был отряд спецназа. Отделение института, в котором работал Аркадий, созданное специально для отлова и ликвидации нечисти, создающей чрезвычайные происшествия.

***

Секундная стрелка бесшумно ползла по циферблату. Завёрнутый в оранжевое одеяло, Аркадий сидел на диване и следил за ней. В руках его стыло какао. Он не сделал и глотка, и всё смотрел на часы, висящие над столом у противоположной стены. У стола, расположив спинку стула меж коленей и положив на неё голову, сидел молодой светловолосый человек. Это был один из спецназовцев, что подоспели на помощь Аркадию. Спецназовец говорил что-то, прикрыв голубые глаза. Аркадий едва улавливал смысл. Спецназовца звали Борис. Кроме него в комнате находилось двое субъектов, в реальность которых Аркадий верил с трудом. Елизавета Витальевна. Та самая, которую загрыз упырь. Она стояла у окна и курила в открытую створку, изредка отвечая что-то Борису и будто бы огрызаясь. Шел дождь. У комода, в котором Аркадий хранил папки с инструктажами, стояла девочка. Невысокая, бледная, лет шести. На ней были джинсы и мешковатый разноцветный свитер из шерсти. Девочка молчала. Лицо её было безэмоционально, словно не стояла она сейчас здесь, в этой комнате. Это была берегиня. Аркадию доводилось слышать о них, но самолично он никогда ни одной не видел в живую. Если верить слухам и Макошпедии (тому разделу интернета, что был создан для систематизации знаний о явлениях сверхъестесственных), берегини были витком мистической эволюции человека, призванным защищать человека от упырей. Силы они черпали из воды, владели подобием телекинеза, могли мгновенно перемещаться в пространстве, создавать пламенное оружие и много чего ещё — всего Аркадий не помнил. Берегинями могли становиться только девочки, посредством особого ритуала. Однако в последние несколько десятков лет ряды их не пополнялись. Борис продолжал бубнить, всё так же с невозмутимостью отвечая на злобные колкости, отпускаемые Елизаветой. Речь шла о карантине. Коль скоро, Елизавета и Аркадий пережили встречу с упырём, их могли заразить. Заражение представляло собой быструю трансформацию в упыря, отследить симптомы которой было невозможно. Свежеобращённый упырь являлся существом крайне буйным, не внимающим доводам логики, а кроме того жаждущим крови и выполняющим дистанционные приказы того, кто его обратил. В качестве меры предосторожности предлагалась изоляция в течение суток — обращение зараженного в течение большего срока зарегистрировано не было. В случае начала трансформации же предлагалось нанести зараженному ожог или вколоть сыворотку Псефита — изобретение Петра Семёновича Псефита, позволяющее вернуть упырю весь спектр человеческих эмоций и в первые часы после обращения даже полностью нивелировать последствия заражения. На зараженного до трансформации сыворотка действовала как наркотик и полезного для сохранения человечности эффекта не имела. Кроме того, сыворотка могла изготовляться лишь таргетно — отдельно для каждого пациента. Потому необходимо оставаться мужественными и нанести себе ожог, когда следует. Карантин Елизавету не устраивал. Не устраивал её и шлем Бориса, который тот так бесцеремонно положил здесь, на столе, будто был у себя дома, а не в гостях. Более всего же Елизавету не устраивала необходимость сдать ключи от триста третьего кабинета и прекратить до окончания карантина локализацию возмущения мистического поля, что было фиксировано ей сегодня ночью. Борис на это отвечал невозмутимым тоном, что помимо возмущения полей у здешних агрономов есть задачи и посерьёзнее. В частности, не упустить момент, когда начнётся обращение. А в отдельной частности, разговорить упыря и выведать у него при помощи главной жертвы мотивы нападения. Елизавета хмыкнула и выпустила струю дыма в окно. — Аркадий ценный сотрудник, — проговорила она, будто беседовала сама с собой. — Не хотелось бы отдавать его на растерзание. — К сожалению, — продолжал Борис. — упыри имеют склонность беседовать со своей главной жертвой, коей и является Аркадий Иванович. В этом деле странно то, что нападение было совершено на наш институт, наплевав на всю выставленную защиту. Можно сказать, голышом прыгнув в муравейник. А из этого следует сделать два вывода. Во-первых, упырь не пальцем деланный и относится, скорее всего, ко второму их поколению, если не старше. Во-вторых же, кто-то из ценных сотрудников мог призвать упыря сюда по личному мотиву. Этот мотив и предстоит выяснить. Елизавета хотела было что-то сказать, но промолчала и отвернулась к окну. И тут осознание, наконец, пришло к Аркадию. Он побледнел и выронил стаканчик с какао — то разлилось по полу тёмной рваной лужей. — Вы что же, — прошептал он, а затем повысил голос, переходя на крик. — не ликвидировали эту придворную гадину?! Она что же, придёт сюда и будет высасывать меня до состояния черствой изюмины? — Ну зачем так радикально, — всё так же спокойно сказал Борис, глядя на расползающуюся лужу. — Вы сами к ней придёте.