Часть 1

      Роршах крался под базой Ремоута — под его спальней, если быть точнее, чтобы он попал в цикл смерти, когда в следующий раз умрёт — если он не обнаружит ловушку до того как умрёт, но это было маловероятно. Ремоут много умирал.       Тайлак, этот предатель, отказался помогать Роршаху с этим делом потому что он, видите ли, «считает спавнтраппинг делом низким и заслуживающим порицания».       Роршах тоже вообще-то так считает, но это не значит, что у него есть честь (к тому же, он всегда был за то, чтобы сделать что-то, против чего был его тиммейт), поэтому он здесь.       В спальне Ремоута.       Ророшах влезает через пол и окружает кровать обсидианом, чтобы потом заполнить получившуюся коробку лавой.       Как же он был рад, что некоторые скрафченные с помощью магии игроков вещи, в отличие от таковых собранных руками, не горели и что этот короткий список включал кровати и ткани в целом, он не представляет, как бы заставил Ремоута умирать раз за разом без его непосредственного участия иначе.       По дороге сюда (то бишь, копаясь под базой) Роршах обнаружил «пранк» от Тайлака, который сидел там явно уже которую неделю, но Ремоут, очевидно, бал глухим и не слышал комнату шесть на шесть на шесть блоков, полную шалкеров едва ли не до степени давки сущностей, так что они просто… Существовали там, обречённые страдать в слишком тесном пространстве до самой смерти.       И после этого Тайлак утверждал, что это у него из них двоих была совесть, ага.       И вообще, Ремоут, в отличие от несчастных шалкеров, заслуживал немного помучаться.       Ублюдок подорвал Роршаху полбазы.       Постояв ещё пару секунд на верху одной из стен обсидиановой коробки, с удовлетворением смотря на рук своих дело и мысленно дав Ремоуту заслуженное уважение за шикарную комнату в фиолетово-чёрных тонах (хотя Роршаха уже тошнило от фиолетового, со страстью к этому цвету Тайлака), Роршах запечатывает верх и бесшумно спрыгивает на пол, приседая и вздыбливаясь стоило ему только снова встать прямо, когда он видит именную метку проходящего над ним игрока (это Хэйдер), поворачивая голову следом за тем, как она медленно отдаляется, припав к полу.       Окей, да, пора валить.

***

      Когда Роршах чувствует вибрацию своего комма и видит сообщение о, первой в длинной череде, смерти Ремоута в чате посреди релокации своей базы (что пока что означало перенос вещей, и только для него из недалёкого будущего уже — постройку самой базы), он скалится себе под нос, что содействующий ему в переезде Тайлак обламывает своими порицаниями: — Серьёзно? Ты по собственной глупости запустил его ловушку и ты решил отомстить ему кольцом смертей, которые он физически не может избежать? Такаая равноценная месть.       Роршах закатывает глаза: — Из-за него у меня снова нет базы и мне нужно тратить время и ресурсы на новую, и это я молчу про моральный ущерб! — Если бы брали в учёт моральный ущерб, то тебя бы с сервера уже давно вышвырнули и ввели новое правило, которое звучало бы как «Поедание Игроков запрещено». — Тайлак отзывается, используя магию вексов самым худшим способом, которым кто-то может использовать сильную магию: чтобы создать иллюзию этого самого «правила» между его разведённых рук. Роршах фыркает.       Моральный ущерб, по скромному мнению Роршаха, наносила любая смерть.       Когда ты вгрызался голодными до крови когтями в чужие плечи, щёлкал зубами, слепо пытаясь найти ими глотку, драл когтями ног живот человека, на чей меч ты был нанизан будто бабочка на равнодушную шпильку, было легко забыть, что для тебя смерть — не конец и даже не начало.

Что смерть — это просто запятая в книге твоей жизни.

      Хотя в каком-то смысле она была собственным маленьким концом. Концом этой стычки, концом этой опасности, концом этого похода в шахту.       Возможно было бы правильнее назвать её точкой, в конце одного из сотен и сотен и тысяч предложений. В конце каждого из этих предложений, ведь нового предложения не могло быть без точки в конце последнего.       Смерть значила, что ты больше вне опасности, хотя это облегчение часто омрачалась паническим галопом за своими предметами, прежде чем их растащат любящие блестящие орудия и броню мобы.       Отбирать этот комфорт у кого-то, заставлять их умирать раз за разом зная, что смерть не перенесёт их в безопасность, лишь к новой гибели, было…       Возможно, он переборщил — Роршах неохотно признаёт сам себе, придушивая свою вину, как мышь под своей лапой, зная, что очень скоро она снова придёт в сознание и попытается убежать, укусить, выжить.       В отличие от реального кота с реальной мышью, Роршах не может убить свою вину и ему совсем не весело «играть» с ней.       Он молчит все остальные три часа, которые они с Тайлаком переносят его вещи в шалкерах и строят голые кости его новой базы, являющиеся большой норой в стороне горы и поддерживающими балками, чтобы крыша не обвалилась ему на голову.       Он говорит себе, что его тошнит от того, что он дал Тайлаку победу в этом споре.       К сожалению для Роршаха, он никогда не был хорош в том, чтобы врать себе.