Глава 3

Смерть — это нет. <…> Я — это да.

Плач взметнулся до трагически высокой ноты. Пошли титры. Аои передала бумажный платок Мадоке. Ее плечи мелко подрагивали. Она будет переживать просмотренное ещё некоторое время, поэтому следует оставить ее наедине с собой. Аои села на подоконник в кухне и, рассматривая голубей, сидящих на фонаре, ждала, пока молоко в стакане согреется до комнатной температуры. Аои расчёсывала пальцами светлые волосы и думала о том, что нужно заштопать старое бабушкино кимоно в полосочку. Выдохнув, Аои вернулась в гостиную и протянула Мадоке стакан. С удивлением она обнаружила ее все ещё всхлипывающей в зелёное махровое полотенце. «Токийская повесть» — жизненный, мудрый, но не самый грустный фильм, который видела Аои. Ей было не понять, что вызвало такую острую боль у Мадоки, раз она не может успокоиться до сих пор. Почувствовав чужое присутствие, Мадока вскинула красные, зареванные глаза и приняла молоко. Жадно, крупными глотками осушила стакан и поставила на низкий стеклянный столик перед диваном. Кроме стакана на нем располагались глянцевые журналы про дизайн, интерьер и национальную живопись эпохи Мэйдзи. Аои, наконец, смогла выбраться на ночёвку к Мадоке, поскольку за ее бабушкой сейчас присматривала дальняя родственница, которая приехала из самого Токио. Это был радостный день, и ей не хотелось, чтобы он омрачился слезами Мадоки. Необходимо ее чем-то занять. На прошлой неделе Итсуми, вооружившись правом бойфренда, не отлипал от Мадоки. Они вместе шли в школу, обедали и переглядывались на уроках. Более того, Итсуми передавал Мадоке всякие бесполезные записочки, отвлекая ее от занятий. Аои довелось увидеть несколько из них. «Ты сегодня такая красивая». Спасибо, что заметил, Итсуми. И что изменилось? Разве Мадока не всегда красивая, а только сегодня? «Мне понравился твой ответ на литературе. Он был таким развернутым. Очевидно, Сора-сенсей хотела подловить тебя, поскольку думала, что ты летаешь в облаках, но ты отлично справилась». Итсуми, попробуй почитать что-нибудь, кроме комиксов, тогда, возможно, и твоя речь станет достаточно богатой, чтобы ты смог как следует отвечать на вопросы учителей? «Мне нравится твоя юбка. Одевай ее почаще. У тебя такие красивые ноги». Ты извращенец, Итсуми. Ты поэтому встречаешься с Мадокой? Из-за ножек? Ах, как было бы славно, если бы этими самыми ножками она ударила тебя в пах. На прошлых выходных Итсуми не ночевал у Мадоки, но торчал, как проклятый, в ее комнате, с утра и до вечера. Они якобы учились. Осуществляли свой грандиозный план: Мадока помогала Итсуми с гуманитарными предметами, а он ей с точными науками. Так, по крайней мере, они сказали отцу Мадоки. Но Аои знала, чем они на самом деле занимались. Целовались-целовались-целовались. Мадока уверяла, что Итсуми не распускал руки, но Аои все равно была настороже. Парням вообще доверять не стоит, будь они хоть трижды святыми апостолами. Фумио больше не приходил к Мадоке, хотя она его звала. Кажется, он всерьез взялся за учебу. Несколько раз она видела, как он прорешивал примеры по алгебре наперед на переменах, и такое усердие ее приятно удивляло. Несмотря на то, что Мадока была на хорошем счету у учителей, она бы ни за какое вознаграждение не согласилась посвящать учебе все свободное время. С другой стороны, чем ещё Фумио заняться? Он ни с кем не общался. Она — мимолётное исключение. Да и не похоже, чтобы у него было какое-то хобби, которое бы развлекало его. — Долго еще реветь будешь? — Аои плюхнулась на диван рядом. Он скрипнул под ее весом, и она без удовольствия подмяла под себя подушку. — Не такой уж и грустный фильм. Мадока утерла слезы, отняла полотенце от лица и возмущенно выпалила: — Да как ты не понимаешь? Ведь Норико-сан такая одинокая! И маму жалко! И отец разочаровался в своих детях! И как это ужасно, когда с возрастом перестаешь ценить родителей! Это очень трогательно! Если ты не плачешь, значит у тебя нет сердца! — Вот это заявление, — усмехнулась Аои, внутренне торжествуя: если Мадоку удалось вырвать из плена печали, значит, вечер спасен. — Что ж, если у меня нет сердца, то я должна прожить сто пятьдесят лет с хвостиком — на меньшее не согласна. Вообще я удивлена, что ты, с твоей любовью к мелодрамам, не смотрела этот фильм. Классика, как-никак. — Как это обычно и бывает, я откладывала до последнего. — В таком случае, ты обязана быть благодарна мне за то, что я согласилась переночевать у тебя. — Конечно, я благодарна тебе за этот чудесный вечер. Давненько я так не плакала. Мадока принадлежала к тому странному, по мнению Аои, типу людей, которые отводили душу в слезах. Выплакавшись, Мадока чувствовала облегчение и, как она сама выражалась, освобождение. Наверное, она много держала в себе, раз плакала так задушевно. — И слава ками. Ты слишком молодая, чтобы орошать своими слезами землю. — Разве можно быть молодым для слез? Плакать нужно в молодости, чтобы очищать свою душу от черни, а слёзы в старости — верный признак напрасно прожитой жизни, полной сожалений. В старости надо радоваться жизни… Старость возвращает в детство, а детство — рай. Дети — совершенные, богоподобные создания. Гении. Мне так кажется. Ну вот, снова она принялась за свою идеалистическую чушь. Аои покачала головой, пряча за волосами беззлобную улыбку, которую Мадока могла бы принять за насмешку и обидеться. Рассуждения подруги не были лишены зерна здравого смысла, но они пока не приняли четкую форму, приобрести которую помогает жизненный опыт. С ним приходит и зрелость, выдержанность, критичность. Мадока была слишком эмоциональной, и это застилало ей глаза пеленой, через которую невозможно было взглянуть на вещи ясно. — Я не верю в гениальность как в высшую форму интеллекта. Для меня это ближе к сумасшествию. А сумасшествие — если мы измеряем его христианскими категориями — от дьявола, а не от бога. Следовательно, дети… — О нет, как можно? — Мадока ахнула и прикрыла рот ладонями. Она взглянула на Аои округлившимися глазами, полными ужаса. От ее прежнего возмущения не осталось и следа. Тогда-то Аои поняла, что они окончательно отошли от темы фильма и больше к нему не вернутся, а, значит, и к горестям персонажей. Аои восторжествовала. Уж лучше пусть Мадока злится, чем грустит. — Они же так чисты и невинны. — А ещё бессердечные и подлые, — Аои авторитетно вскинула подбородок. Уж о чем, если не о жестокости детей, она могла говорить со знанием дела. В детстве ее задирали из-за того, что у нее косил правый глаз. На своей шкуре она испытала, что значит быть изгоем, притесняемым и обделенным. Детям не обязательно было драться и ругаться, чтобы проявить недружелюбие. Они, как и некоторые взрослые, просто игнорировали. И молчание вычеркивало из общества больше, чем крики и пинки под зад. Аои до сих под с дрожью вспоминает это обволакивающее ощущение пустоты. И сомнение, и робкий вопрос: «Если меня не замечают, могу ли я быть уверена, что существую?» — Далеко не все! — продолжала отстаивать свою точку зрения Мадока, пылко сжимая кулаки. — Но многие. Аои с невольной завистью смотрела на эти нежные, ухоженные ручки, и постепенно успокаивалась. Куда Мадоке понять ее? Оберегаемая, желанная всеми, она росла в комфорте и безопасности. Среди детей она была негласным лидером, ярким и активным. О чудо, что она не стала старостой в этом году! Будь на месте Мадоки кто-то другой, Аои, должно быть, разозлилась на этого глупца, который судит лишь по себе, но… До Мадоки она снисходит. Это связано с какой-то слепой, иррациональной уверенностью в том, что Мадока свое еще выстрадает и неизбежно извлечет из этого ценный урок. Аои относилась к своим редким предчувствиям с холодной иронией, но то, что Мадока — любимая ученица Жизни, она не сомневалась. А к любимчикам Жизнь всегда беспощадна, ведь она — жестокий, но справедливый учитель, дающий те знания, которые необходимы для выживания. Аои прошла базовые уроки. Она слышала сплетни. Она видела насилие. Она созерцала красоту и выбрала отрицание. Мадоке это только предстояло. Наверное, о подножки судьбы лучше споткнуться в детстве. А чем взрослее ты становишься, тем больше шишек зарабатываешь. Насколько могла, Аои хотела уберечь Мадоку от боли, пусть и не могла застраховать ее от ошибок. Мадока понуро опустила плечи. — Это не было бы так печально, если бы ты ни была права, так сокрушительно, так болезненно права. — Ну, не будем о грустном, у тебя и так глаза на мокром месте. Ты мне лучше объясни, ради какого черта ты возишься с этим придурком? Мадока лукаво улыбнулась. Смена темы ей явно пришлась по вкусу. Все девчонки мира, от мала до велика, обожали обсуждать парней, если они, конечно, не были лесбиянками, но, ходят слухи, что даже те не прочь перетереть косточки второму полу. — Итсуми-кун или Фумио — о каком именно придурке идёт речь? — Придурок номер один, придурок номер два… Только номера разные, а суть одна. — Итсуми-кун мне очень нравится. Я не могу с уверенностью сказать, что влюблена в него смертельно, но мне приятно проводить с ним время и хочется сполна отплатить ему за доброту и заботу, которую он ко мне проявляет. — Необязательно «смертельно любить», чтобы встречаться. По правде говоря, любить даже вредно. Но иногда это приятный бонус. — Как можно! — и снова огонь в глазах, и снова противостояние. — Да встречаются же по многим причинам, — весомо заметила Аои, подперев рукой щеку. Она зевнула и стала загибать пальцы: — Чтобы лишиться девственности. Причем чаще этим промышляют парни, чем девушки. Чтобы повысить свой социальный статус. Типа серая мышка встречается с принцем школы, и отношение к ней сразу же меняется. Чтобы не чувствовать себя одиноко. Из скуки. Из интереса. Чтобы быть похожим на других. Как видишь, любовью в этом списке и не пахнет. — Я все же с тобой не соглашусь, — мягко возразила Мадока. — Любви много, любовью полнится мир, просто мы её не замечаем. Она скрыта от посторонних. Но если мы ее не видим, это не значит, что ее нет. — Что ж, это тоже верно. Довольно благоразумно не раскрывать в обществе своих подлинных чувств, иначе рискуешь быть непонятым и даже осмеянным. А что насчёт придурка номер два? — Фумио… Мне жалко его. По-настоящему жалко. Как жалеют побитого щенка. Он такой ребенок. Ты бы знала, Аои, какой он на самом деле несчастный! Ты бы видела его глаза! Даже не «жаль», а «жалко». Разница между двумя этими словами колоссальна. Мадока это понимала и употребляла эти слова всегда по случаю. Она строго разделяла эту черту между «жалостью» и «жалкостью». Жалели людей, попавших в беду. Наркоманов, бездомных, проституток. А было жалко сбитую на дороге корову, раздавленную цикаду и, наконец, побитого щенка. Аои обратила на это внимание — и снова ее когтем царапнуло дурное предчувствие: Мадока не такая простая девочка, которую в ней видит большинство, или, вернее будет сказать: она не только простая, но и сложная, и интересная не меньше, чем те, кто, подобно Фумио, предпочитает не разглашать свои тайны и не тайны. — У меня встречный вопрос: есть ли в этом мире счастливцы? — Есть, несомненно, есть! — Мадока даже не раздумывала. Счастливцы те, кто может ответить на этот вопрос так же быстро, самоуверенно и искренне. — Ну, приведи пример. — Да хоть бы я! — Маловато будет. — Счастье — это не наука и не ремесло. Это вера в себя. Этому может научиться каждый. — Ну, хорошо. Допустим. В любом случае Фумио не настолько несчастный, чтобы жалеть его. — Но если мы не будем жалеть несчастных, в кого мы превратимся? В буржуев? Бездушных потребителей? Аои раскатисто рассмеялась. Нет, Мадока всегда употребляла такие выражения, которые веселили Аои, даже если она ставила перед собой цели поднять настроение. — Буржуйка Мадока-сан! — Ты вообще какая-то западная, — обиженно фыркнула националистка Мадока и уперла руки в бока. — Скажи ещё, что поедешь учиться в США. — А ты что-то имеешь против? — Да. Я за Советы. — Чо, коммунягой заделалась? И как давно? А чо не агитируешь на революцию? — Да я… — Ага, спишь и видишь, как тебя лишают частной собственности, а потом вводят нэп и называют это социализмом. Дурочка, ты рот не открывай, пока не разберёшься в теме. Ни в одном приличном обществе не болеют за коммунистов. — А кто сказал, что я приличная? — Мадока подпрыгнула на диване и сурово воззрилась на Аои, усиленно хмуря брови. — Я очень, очень неприличная! — Скорее глупенькая, — тихо посмеиваясь, мягко укорила Аои. — Ты завязывай с этим придурком. — С каким из? — Мадока была до смешного отходчивой. Только Аои упомянула парней, как она тотчас забыла про коммунизм и навострила уши. — Со вторым. Итсуми придурок, но не злобный. И, кажется, действительно о тебе заботится, хотя зачастую перебарщивает. Но Фумио… Ничего хорошего у него в башке. — Откуда ты знаешь? — Ты забыла? — Аои высунула язык и подмигнула левым глазом. — У меня глаз-алмаз. Мадока растерянно пожала плечами. Очевидно, она симпатизировала Фумио, и переубедить ее в этом не так-то просто. — Ну, в Дзигоку эти опасения. До тех пор, пока Фумио не причинит вреда мне, тебе, Итсуми и кому-то еще из наших знакомых, я буду придерживаться о нем прежнего мнения. Аои скептически хмыкнула. — Даже невзирая на слухи? — Тем более, — отрезала Мадока. — Люди часто окрашивают реальность, особенно если она существует только в их воображении. Говорят, что в начальных классах Фумио вытолкнул из окна одноклассника, в средней школе вступил в ряды босодзоку, а в прошлом году ограбил директора, но знаешь что? Я уверена, что эти слухи не просто преувеличены — они выдуманы. Где свидетели? Где гарантии, что «свидетелям» можно верить? Все это было давно. И это мутные истории, призванные опорочить честь скрытного — да, застенчивого — да, но безумного ли — нет, человека, который и не может противостоять мнениям толпы. Конечно, ничто, даже слухи не рождаются из пустоты. Возможно, Фумио с кем-то дрался. Даже жестоко. Но я не верю, я не… А! Какая разница? Пойдем пить чай! Аои не возражала. Разговоры о Фумио ей тоже порядком наскучили, хотя она была их непосредственным инициатором. Фумио у нее на мушке. Этого пока достаточно.

***

«Понедельник — день тяжелый», — то, что эту фразу произнес мудрец, не подлежало сомнению. У Риоты было скверное настроение. Расписание на понедельник определенно составлял человек, ненавидящий его всей душой. И Риота с лихвой отплачивал тем же. Предметы, в которых он, мягко говоря, не преуспевал, стояли до обеда, потом (слава ками, молитвы были услышаны) физкультура и две математики подряд. Ка-та-стро-фа. У Риоты чесались кулаки. Нестерпимая жажда набить кому-то морду, которая пробуждалась в нем всякий раз, если что-то шло не по плану. Прицепиться, отпинать бедолагу. И почувствовать привычную, пьянящую власть, которая будоражит кровь. Убедиться в собственном превосходстве. Риота говорил на языке силы, спонтанности и настроения. Каждый, пытающийся достучаться до его разума, вызывал в нем отвращение, которое преодолеть можно было только кровью. «Жертва» попалась довольно скоро. Худощавый, долговязый парень в черном, курил на заднем дворе школы во время обеденного перерыва. Туда ходили выпить, подраться, покурить, пообжиматься и заняться прочими непотребствами, на которые учителя дружно закрывали глаза, поскольку на задний двор даже не выходили окна. Риота похрустел пальцами и кровожадно ухмыльнулся. Рядом с ним стояли два друга и разделяли его желание поразвлечься. Ему нравилось играть в хищника, подлинным хищником он никогда не был. Всего лишь запуганный ребенок, желающий победить свой страх. Увидевший монстра однажды и превратившийся в его маленькую, хрупкую копию, чтобы чувствовать себя в безопасности. Прежде, чем напасть, он завел с друзьями разговор. Конечно, до Риоты доходили слухи о бесчинствах Фумио, но он не верил им. В конце концов, жизненный опыт показал Риота, что он — особенный. Некоторые звери сбрасывают шкуру. Нужно иметь силу воли и стойкость, чтобы подобрать ее и облачиться в нее. Стать таким же зверем. Большинство детей и подростков, таких же, как Риота, видевших смерть и то, как взрослые переступают негласную черту дозволенного, черту морали, черту чего-то абсолютно запретного, убегали с криками. Всю жизнь они переносили с собой эту травму и с ней же умирали. Риота был одним из немногих, кто решился накинуть на себя шкуру животного, которого боялся и которого ненавидел. Он думал, что избавился от страха, но это был самообман. Бывает и такое, что человек гораздо лучше, чем он о себе думает. Риота был одним из таких. В нем сохранилась и вера, и желание верить. Он бы никогда не признался себе в том, что не смог бы убить. Ни за что. Можно быть подобием монстра, чтобы выжить, но им самим — никогда. Лучше умереть. Поэтому то, что произошло дальше, заставило Риоту пересмотреть свои взгляды. — Фумио, говорят, беден, — нарочито громко начал Риота, обращаясь к товарищам, — Питается объедками с чужого стола. Кто же его приютил? Кажется, тётка. — Жалкое зрелище, — поддакнул тот, что шел с левого бока, — всем нам известно, кем был его отец, но, очевидно, на лице их сходство заканчивается. — Будь на месте Фумио его отец, он бы не дал себя в обиду. — Ве-е-ерно, — протянул Риота, предвкушая веселье, — Окада-сан не опустился бы до такого образа жизни. — А что будет, когда его отец выйдет из тюрьмы? Завербует сынка в мафию? — Разумеется, нет. Кто сделает своим преемником такого дохляка? Он будет разочарован, когда увидит, в кого он превратился. Докурив, Фумио бросил сигарету на землю и растоптал ее. Уже тогда Риота заподозрил неладное. Движения Фумио были абсолютно спокойными, но в них притаилась какая-то опасная сила — не физическое превосходство, но ловкость, быстрота и расчётливость, которая и отличала опытного человека от того, кто ни разу не вступал в схватку. Он обернулся к ним с равнодушной готовностью убивать, если потребуется. Риоту пронзили мурашки, и он сдержал желание попятиться. Краем глаза он наблюдал за своими товарищами, но они, кажется, не ощутили, как резко похолодало. Идиоты. — Обычно я не вмешиваюсь в конфликты, но вы сами напрашиваетесь, — Фумио достал канцелярский нож и заговорил гипнотическим голосом искусного оратора. — Это правда, что я не доедаю. Правда и то, что я выгляжу хило. Но когда зверя загоняют в угол, в нем просыпается древняя дремлющая сила… Называется инстинкт самосохранения. Обычно злость придает человеку необычайную мощь. К вашему несчастью, я всегда зол. — Уходим, — первым опомнился зачинщик. — Он, блядь, ненормальный. — Эй, ты чего? Мы же даже не начали… Риота понимал, что такая поспешность будет принята за трусость и плохо скажется на его репутации забияки, которой он гордился, но собственная жизнь была ему дороже всего на свете, ведь и в шкуру зверя он облачился только для того, чтобы выжить. Возможно, переехав в Токио, он завяжет с хулиганством, ведь честный человек может хорошо прожить и не пуская кулаки в бой. Фумио спрятал ножик в глубокий карман брюк и потянулся, снимая напряжение в мышцах. С тех пор, как он услышал их разговор, в нем пробудилась кровожадность — контролируемая в начале, но не умеющая остановиться с нанесением первого удара. У опытных бойцов со временем развивается интуиция. Они понимают, кто опасен, а кто нет, по одному лишь взгляду, жесту, голосу. Его, кажется, начнут уважать в определенных кругах. Но это уважение ему даром не сдалось. Оставить его в покое — это действительно мудрое решение, которое, возможно, спасло их жалкие жизни. Черт, когда Фумио брал нож в руки, он чувствовал, что способен на все… Не только на убийство человека, но и… подумать страшно… Он взглянул в небо, на проплывающие облака, и в его глазах не отразилось ничего.

***

Во время обеденного перерыва в кабинете присутствовали только Итсуми и Кадзу, поэтому они могли свободно переговориваться обо всем на свете, начиная с частных сплетен о личной жизни до государственной измены. Кроме Фумио в классе аутсайдеров не было, но и тот отлучился по каким-то делам. Кадзу, насколько мог, старался понять сердечные излияния друга, но и его чаша терпения переполнилась. — Чувак, — он доверительно поставил стул рядом с партой Итсуми и наклонился к его лицу, — тебе напомнить, что вы встречаетесь всего неделю? — Две! — экзальтированно поправил Итсуми, грозясь пальцем. — Две с половиной недели! — Чел, ну разве это принципиально? — Чем больше недель, тем ближе дата годовщины, разве это не логично? — Чувак, да не парься, это не настолько грандиозное событие, чтобы ты заранее накручивал себя. — Чу-вак, — намеренно чавкая слово, по слогам произнес Итсуми, подчеркивая свое пренебрежение, — снова ты за свое. Тебе мозги промыли американские ситкомы. — Ну не тебе же, а мне. Со стороны и не скажешь, что ты такой нервный и подкаблучный. — Что? — Итсуми сощурил глаза до такой степени, что они превратились в две узкие подозрительные щелочки. — Что слышал! — показательно смело воскликнул Кадзу, размашисто ударил друга по плечу и добавил уже тише, почти шепотом, чтобы не дай бог кто услышал: — Ты под каблуком. О легковоспламеняемости Итсуми слышали даже люди, не знавшие его в лицо. Кадзу ожидал бурной реакции: от пламенного неодобрения и оскорблений до удара в челюсть, но вместо этого Итсуми расхохотался. Слезы добродушного веселья брызнули из его глаз, и он, утерев их, хитро предложил: — Под каблуком много места. Присоединяйся и ты. Кадзу со свистом втянул воздух через рот и выпрямился по струнке, точно в класс вошла преподавательница или, что хуже, Мадока. — Уж не к твоему точно. — А я и не предлагаю. Мой занят. Зато есть свободный, — Итсуми задорно кивнул на место Аои. Кадзу с трудом сглотнул слюну. Из-за перенапряжения ему показалось, что он сделал это чрезвычайно громко. Он выждал. Итсуми никак не прокомментировал волнение, в котором он пребывал. Нет. Он бы не упустил такой возможности. Значит, проблема в голове Кадзу приобрела катастрофические масштабы. Все его чувства обострились, в горле пересохло, а взгляд горел жаждой обладания. — Слышь, я тогда пошутил, — его голос стал хриплым, и Итсуми был бы не собой, если бы не обратил на это внимание. Но он не подал виду. — Она мне не по зубам. — Что, струсил? — Итсуми подначивал Кадзу, но делал это без злого умысла. Он искренне хотел помочь. Когда счастлив, естественно делать счастливыми других людей. — Ну… Она такая… Она очень крутая, вот. — Не круче, чем любая другая, — Итсуми махнул рукой, явно не разделяя восторгов друга. Ему Аои скорее была несимпатична, но он терпел ее присутствие ради Мадоки. — На этих выходных у Мадоки буду не только я, но и Аои. Мы будем заниматься. Хочешь присоединиться? — Значит, зовешь меня в вашу коалицию… Но мои успехи во всем, даже в спорте, которому я посвящаю все свободное время, посредственны. Вряд ли я могу быть полезен. Кадзу заметно приуныл: даже плечи его опустились, весь он сгорбился и издалека стал казаться меньше, чем он есть. Итсуми тоже не догонял по многим предметам, но он обладал выдающимися способностями в спорте. Кадзу был посредственностью. Мама поддерживала его во всем: «ты просто не нашел себя», но с каждым проигрышем и низким результатом за тест это все меньше утешало его и все больше распаляло ненависть к себе. Возможно, оттого он и позволял друзьям грубо трепать его за ухо, хлопать по плечу или обидно шутить над его успеваемостью — он и сам чувствовал себя униженным, поэтому замечания окружающих считал более, чем справедливыми. Кадзу не привык восставать против правды. Он был безнадежен. Итсуми так страшно нахмурился, пока Кадзу не видел, что в темноте сошел бы за призрака. Он ненавидел, когда люди принижали себя — особенно если эти люди были ему близки. Это правда, что Кадзу не преуспевал как профессионал в какой-либо сфере, но он преуспевал как человек, это безусловно. Он платил за товарищей, которые забывали деньги, и не принимал их обратно, помогал незнакомым старикам донести покупки, даже если опаздывал на дополнительные или в бассейн. Кадзу был хорошим человеком, и хорошим не для других, а для себя. Воспитанным, отзывчивым. Итсуми даже завидовал ему. Он не мог всегда жертвовать собой ради других. Он не мог улыбаться так широко — у него выходил оскал. Кадзу не видел в себе достоинств, потому что смотрел на себя в зеркало не любящими, а дотошными глазами, выискивающими только недостатки, и это злило Итсуми, но и раскрывало искренность друга: все добро, что он совершал, он считал единственным возможным для себя вариантом. Он не знал, как это — бросить человека в беде. Разве так можно? А Итсуми бросал. И не одного. И не раскаивался. — Чу-вак, — полушутливым, полусерьезным тоном начал он, и Кадзу встряхнулся, — я зову тебя не за тем, чтобы извлечь из твоего присутствия выгоду. Я хочу, чтобы ты, как мой самый близкий друг, получше узнал девушку, которую я люблю и, возможно, сблизился с девушкой, с которой у тебя есть шанс сблизиться. Не у всех он есть. Не будь идиотом и не упускай его. — Я подумаю, — Кадзу смущённо закрыл рот. Щеки его болезненно вспыхнули, а сердце заколотилось так, словно приток крови был немыслимым для человеческого организма. — Подумает он, — фыркнул Итсуми, расслабленно откинувшись на стуле. Все было решено. У них в классе скоро образуется новая парочка. — Думать тут нечего. Если думаешь, значит точно отсталый. После уроков пойдешь со мной выбирать подарок. Понял? — Понял.

***

Утром Аои огорошила подругу признанием: вчера она видела, как Итсуми с Кадзу после уроков заходили в кондитерскую. Мадока пожала плечами. Аои никогда не говорила ничего просто так. Но это зачем она сказала? Загадка. Мадока ничего не заподозрила, если бы следующим вопросом Аои не было: «У вас же годовщина на следующей неделе, не так ли?» Кровь прилила к лицу Мадоки. Она ничего не могла ответить: она задыхалась. Ответа Аои и не ждала. Она лишь довольно прикрыла веки и села за парту, достав учебник и тетрадь, чтобы подготовиться к уроку. Когда звонок прозвенел, и учитель начал монотонно читать лекцию, Аои нервно дернулась и обернулась, непроизвольно почувствовав на себе чей-то взгляд. Кадзу, тот самый друг Итсуми, с которым они играют в баскетбол, томно уставился на нее, и Аои передёрнуло во второй раз — теперь от отвращения. Она стрельнула в него глазами-стрелами и отвернулась, пыхтя от злости. Больше она не чувствовала, как он сверлит ей затылок. Весь день Мадока не ходила, а парила. Она старалась не выдавать своего смущения перед Итсуми, и у нее на удивление просто получалось притворяться непринужденной. Только щеки ее пылали чаще, чем обычно, но Итсуми, как она надеялась, списывал это на влюбленность и ее застенчивый характер. Многие парни, как жаловались приятельницы, уже состоявшие в отношениях, не считали важным отмечать годовщину, поэтому просто забывали про нее, и Мадока была почти на сто процентов уверена, что Итсуми такой же, но как приятно было ошибиться. Неужели он правда уже присматривал подарок? А не рановато ли? Какой он замечательный! Ей так повезло! Придя домой, Мадока первым делом переоделась в домашнюю одежду и приготовила обед, пританцовывая в такт музыке, льющейся из радио. Она была окружена любовью. Любовь в безоблачном небе, в немного «шероховатой» из-за плохой связи музыке, в подгоревшей котлете, в пересоленном рисе, в щемящей нежности Мадоки к Итсуми и ко всему миру. Ах, какая она везучая! Нельзя быть такой счастливой, как она! Звонок в дверь встревожил ее, но то была приятная тревога — в преддверии нового. В заляпанном фартуке и с вилкой, на которую был нанизан кусочек котлеты из свинины, Мадока открыла дверь и с удивлением встретила Фумио-куна. Он молча поприветствовал ее поклоном. Она так же молча пропустила его внутрь. Фумио приставил потрёпанные кеды к стене и прошел в кухню, усевшись на свое излюбленное место у окна. Прожевав мясо, Мадока сняла фартук и открыла окно, чтобы проветрить, ведь после ее колдовства над плитой в кухне было жарко, а смесь запахов наверняка разжигала у и без того голодного Фумио аппетит. — Есть будешь? — озабоченно спросила Мадока, уже накладывая в тарелку карри и приправляя блюдо свиными котлетами. — Тупее вопроса придумать не могла? — с резкостью, которой Мадока от него не ожидала, огрызнулся Фумио. — Думаешь, зачем я к тебе прихожу? Она поставила перед ним тарелку и посмотрела с сочувствием. Кто-то разозлил его? Он чем-то обижен? Ответ на вопрос, который она задала, был очевидным, но многое из того, что люди друг у друга спрашивают — это просто проявление вежливости. — Ты пошутил, да? — Может нет, а может да. Смотря где для тебя заканчивается шутка и начинается реальность. — Ну, шутка — это и есть часть реальности, просто в несколько искажённом виде, так что… Ладно, проехали. Мадока чуть не провалилась на месте со стыда. Ну почему, почему рядом с таким серьезным и ответственным Фумио, который внушает ей уважение своими безукоризненными успехами в учебе, она продолжает ребячиться? Наверняка он считает ее пустоголовой девчонкой, у которой детство не закончилось! — Пахнет вкусно, — Фумио примирительно подвинул к себе тарелку. Мадока спохватилась и стала искать палочки. У нее мысли путались, когда Фумио был рядом. Она старалась не разозлить его медлительностью, но страх не угодить лишь делал ее неповоротливой и забывчивой. Кое-как, найдя палочки, она передала их ему и сказала в спешке, чтобы скрыть свое неестественное волнение: — Я очень люблю готовить! И шить! И всякие такие «женские штучки». Только… Она замолчала, подумав, что ему это неинтересно. Фумио медленно, точно не он на прошлой неделе хлопнулся в обморок от недоедания, съел карри, но не притронулся к котлете, обьяснив это тем, что не любит свинину. — Я, как бы это сказать, юродивый. Ты ничего не потеряешь, если расскажешь мне. Ничего из того, что ты произносишь в стенах своего дома, я не использую против тебя. Мне нет интереса подставлять тебя. Ты ошибаешься, если думаешь, что я не умею быть благодарным. В прошлый раз, когда он сюда приходил, здесь было чище. Намного чище. Наверное, это потому, что Мадока не приготовила столько всего, сколько приготовила сейчас. Тут пищи на целую ораву голодных сирот. Мадока выдохнула с облегчением. Слова Фумио успокоили ее. От него и впрямь исходила аура мрачного, сдержанного благородства. Какие бы слухи о нем не ходили, он не пал так низко, чтобы пускать мелочные сплетни. — Ну, я очень небрежная и неряшливая. В начальной школе я постоянно теряла шапки и перчатки. Сильно же мне за это доставалось. Мама лупила меня отцовским ремнем… Таким тяжёлым, армейским, с металлической бляхой. — Что сейчас с ней стало, с твоей матерью? — Она умерла в день, когда я сдала вступительные экзамены в старшую школу. — Понятно, — Фумио поковырялся в ухе, не выражая ни капли участия. Мадока поджала губы. Она подозревала, что Фумио не нравилось сострадать, и он намеренно проявлял равнодушие. — Ты не ненавидишь ее за это? — Да уж лучше бы лупила, только бы была жива. Бьёт — это ладно. Бьёт — это ерунда. А смерть — это уже все. Это конец. Скажи, Фумио… То есть, прости — как ты однажды меня упрекнул — за бестактность. — Пожалуйста, будь. Будь бестактной. Я разрешаю. — Ты псих? — она выразила это опасение бездумно, а в следующую секунду пожалела, ведь это звучало, как оскорбление. — Ну, по Кохому. Знаешь, был такой психоаналитик… — Я знаю, кто такой Кохом, — отрезал Фумио и сложил руки на груди. На Мадоку он не смотрел. — Не уверен, но, наверное, да. Я псих. Только задав этот дерзкий вопрос, Мадока поняла, что соврала Аои. Она боялась Фумио. Было в нем что-то такое, что отталкивало обычных людей. Конечно, свою оправдывающую речь она толкала от души, но по прошествии нескольких дней она пересмотрела свое мнение. Когда Фумио заговорил с ней грубо, она запаниковала так сильно, словно провинилась не перед своим одноклассником, а перед императором, который за неуважение мог приказать обезглавить ее. — Не уверен или всё-таки псих? Когда разбрасываешься такими громкими терминами, в них нужно быть уверенным наверняка. — Мне все равно, как меня назовут другие. Психопат, социопат, макиавеллист, террорист или отродье. Я выслушал достаточно оскорблений, чтобы понять, что они не определяют, кто я на самом деле. — А кем ты хотел стать? — Не уверен. Но мне нравится искусство. Оно позволяет… выпустить пар. — Интересное определение. Обычно так говорят про спорт. Мадока улыбнулась. Перед ней встал солнечный образ Итсуми. Он словно сидел рядом с ней и держал ее за руку, говоря: «Ты все справишься. Скоро Фумио уйдет, ты выполнить свой долг порядочного человека и сможешь позвонить мне или Аои, чтобы поделиться переживаниями». От этой немой поддержки Мадоке становилось легче и теплее на душе. — Физическое насилие примитивно. Но эстетика насилия в искусстве ужасает больше. Она проникает в душу и оставляет там кровавый след. — Это точно, — Мадоку вернули в реальный мир эти слова, заставив сосредоточиться на собеседнике. Она любила поразмыслить на разные темы, и струны ее души легко было задеть каким-нибудь пафосным определением. — Искусство ранит красотой, а жестокость тоже может быть красивой. Наверное, к насилию как таковому мы привыкли, ведь на костях построены города и страны… Но насилие, которое мы видем в реальности — это верхушка айсберга. Люди, создающие великое искусство, проникают глубже, копают в самую суть. Мне кажется, это настоящий подвиг — спуститься на дно человеческой души и не сойти с ума. — Это не так сложно, если ты спускаешься уже будучи не в себе. — Хочешь сказать, что безумие может быть браней? — Да. Мне нравится как это звучит. А кем хочешь стать ты? — словно пробуя на вкус непривычную для него формулировку, Фумио облизнулся. Кем ты хочешь стать? Какой странный вопрос. А сейчас он никто, что ли? Если он не получит профессию, он не сможет сказать я — и продолжить, потому что в рамках общества это будет неприемлемо? Бред, но он играет по этим правилам, если по ним же живёт Мадока, и не находит их странными. — Человеком в первую очередь. Фумио приложил усилие, чтобы не скривить гримасу. Это было так в духе Мадоки. Человек уже рождается человеком. Не такое уж и высокое это звание, чтобы оправдывать его. Фумио никогда не гордился тем, что он родился человеком. Подумаешь, велика радость. — А сейчас ты кто, попугай? — Ха-ха, я хочу стать человеком с большой буквы. — А сейчас ты с маленькой? — Я не знаю. Наверное. — И что, по-твоему, нужно сделать, чтобы стать человеком с большой буквы? Совершить какой-то подвиг? И можно ли стать человеком за другого? Потому что если можно бы, я бы убил за тебя любого. — Ты что?! Как можно называться человеком, единожды убив? Реакция Мадоки и ее выражение лица позабавили Фумио. Она все воспринимала в штыки. — Вторая мировая. Солдат, возвращающихся домой, называли героями и им выдавали почетные ордены от имени государства. Сомневаюсь, что они готовили шашлыки, купались и приятно проводили время на чужбине. Уж наверное, они убивали. И, тем не менее, убийства ради защиты родины узаконены. Ну, или завоевания соседних государств. — Мне кажется, или ты ищешь оправдание убийству? — Всего лишь констатирую факт. — Нельзя ставить на одно место убийство в военное время и в мирное. Здесь нет противоречия, на которое ты намекаешь. — С морально-этической точки зрения — да. Но не с божественной, если бог, конечно, существует. — Я не… Скажи, Фумио, почему мы говорим об этом? — Потому что речь зашла об этом. Тебе не нравится, да? — Кому понравится обсуждать убийство? — Любому, если он человек. Потому что человек кровожаден. И ты не исключение. Ты просто отрицаешь в себе… — давай поиграем с тобой в психоанализ? — теневую сторону по Юнгу. Юнг — это такой психоаналитик. Знаешь, с твоим обожаемым Фрейдом дружил, хотя позже они разошлись во взглядах… — Да знаю я, знаю. Если я скажу, что ты меня раскусил, ты от меня отстанешь? — Нет. В чем я тебя раскусил? — В том, что я смотрю на мир сквозь призму розовых очков. Но мне так… приятно. — Приятно. Ты эпикуреистка, что ли? — А если так, ты что, осуждаешь? Ты и сам, по-моему, живёшь по принципу удовольствия, а не нравственности. — Жить в наше время по понятиям нравственности глупо. Они условны и изменчивы в зависимости от среды и эпохи. В средневековой Англии было нравственно сжигать ведьм. А в некоторых племенах по сей день пожирают людей. Мадока, опасно раскачиваясь на стуле, закрыла уши и для верности зажмурила глаза. — Бла-бла-бла… Я тебя не слы-ы-ы-ышу-у-у. Фумио сложно было сбить с толку, но Мадоке это удалось. Он не ожидал такого детского отрицания. Ему пришлось встать с места и силой отнять руки Мадоки от ушей. Когда она вновь посмотрела на него, ее зрачки сузились. — Почему ты убегаешь? Тебе не кажется, что это безнравственно? — Что безнравственно?! — чуть не плача выпалила Мадока. — Зачем мне знать, что кто-то до сих пор пожирает людей — и это считается нормой? — Потому что нельзя стать человеком с большой, как ты утверждаешь, буквы, игнорируя события, происходящие в мире, и не учитывая их в своей системе ценностей. — Хорошо. Ты прав. Я лицемерка. Для меня важнее всего — комфорт. Мне на всех глубоко плевать. Я могу сочувствовать только до тех пор, пока мне живётся припеваючи. Я ужасный человек. Теперь ты доволен?! Фумио безучастно пожал плечами. — Я сделал это не ради удовольствия. — Но, согласись, тебе было весело. — Да, весело. Потому что ты забавно реагируешь на… да, в общем-то, на все. Фумио не попрощался. Он просто подобрал рюкзак и ушел. А Мадока отчего-то сидела на прежнем месте и расходовала бумажные платочки на слезы и сопли. Ей было невыносимо грустно, но она не могла здраво оценить причину этой грусти. Это потому, что Фумио вывел ее на откровенность? Нет, дело не в этом. Правды Мадока не боялась. Просто… В Фумио засело давнее зло. Наверное, это как-то связано с его прошлым. И это зло отравляло его существование. Оттого и все его эмоции были окрашены во зло: злое веселье, злая печаль, злое раскаяние, обжигающе злая, лютая, истошная ненависть. Только страдающий может вынести столько злобы. Мадока ощутила иррациональное, несопоставимое с ее страхом желание защитить Фумио от кого угодно и больше всего — от него самого.

***

Сказать, что Итсуми удивился, увидев Риоту — старого друга, знакомого ему ещё с начальной школы — значит не сказать ничего. Он вышел, чтобы выбросить мусор, но натолкнулся на Риоту и присвистнул, приветствуя его. Риота же ответил лёгким поклоном, и это удивило ещё больше. Образ жизни, который он вел, запрещал ему выказывать уважение, то есть соблюдать элементарный этикет. — Давно не виделись. Зачем пришел? — По делу, — Риота говорил с дрожью, несвойственной ему, — но сначала выкинь мусор. Боюсь, это надолго. Я подожду тебя здесь. В Итсуми вспыхнуло любопытство. Он жил, играючи, и даже мусор выбрасывал так, будто забрасывал мяч в кольцо, и радовался прямому попаданию как полководец победе в сражении. Вернувшись, он попросил продолжить, но Риота, одетый легко, даже без ветровки, поёжился и предложил переправиться в комнату Итсуми, если он не против. Итсуми поскреб в затылке. Риота ставил его в неловкое положение. Он-то не против, а мама — да. Если она их застукает, то будет ругаться. Она запретила им общаться, когда узнала, что Риота — хулиган, и может оказывать дурное влияние на ее сына. С риском для себя Итсуми согласился. Любопытство перевешивало здравый смысл. Они тихо поднялись на второй этаж и заперлись в комнате Итсуми. «Какая скрытность, — внешне безразличный, внутри он смеялся, — можно подумать, мы парочка». — Ты же знаешь, — набрав воздуха в лёгкие, начал Риота, — что мой дядя сидел, — Итсуми кивнул. Риота впился ногтями в изголовье кровати. Итсуми не сделал замечание, видя, что Риота погружается в воспоминания, и не желая его отвлекать на такие пустяки. — Но есть кое-что, чего ты не знаешь, — переведя дыхание, — я видел, как он убивает. Коллекторов. Двух. Он ведь был кругом должником и тем самым подставлял моих родителей, его единственных родственников в этом проклятом городке. Они пришли в дом, когда родители оставили меня с ним. Я не понимаю, чем они думали, приглашая в дом такого сомнительного человека, как он. Он убил их, незнакомых мужчин… Но я видел это. И как он прятал тела. Он возил меня с собой… — Риота закрыл рот, словно его сейчас вырвет. На всякий случай Итсуми сгонял в ванную и принес ведро, но Риоту не стошнило. — И шутил. Понимаешь? Я… не знаю… во мне что-то в тот день надломилось, и я… А, к черту, — Итсуми понял, что Риота хотел выговориться, но просто не мог. Не сейчас. Он ещё не был готов. — Я здесь не ради этого. Окада Фумио ведь твой одноклассник? Берегись его. Это все, что я хотел сказать. Похоже, Риота действительно собрался уходить, но Итсуми остановил его, настаивая на подробностях. Риота не хотел вновь переживать этот животный ужас, возвращающий его в беспомощное детство, но пришлось. Предупрежден — значит вооружен. — Слава ками, он не успел ничего сделать, — подытожил он. — Парни считают меня трусом и говорят нехотя, с ленивым презрением, но они лезут на рожон и не думают о последствиях. У тебя есть все основания считать меня выдумщиком и глупцом, но, бляха, Итсу, люди так не смотрят — я знаю, о чем говорю. Он сможет убить. Возможно, он уже убивал. И это-то страшнее всего. Итсуми сидел прямо, будто проглотил штопор. Наконец, он заговорил, но голос его звучал сипло: — Моя девушка. — Что? — Моя девушка общается с Фумио… Он приходит к ней домой. Риота посинел. — Ты должен с этим что-то сделать. — Я знаю. Знаю. И уже сказал ей об этом. Но она его жалеет… Риота сдавленно рассмеялся. — Вот уж кого-кого, а его жалеть не следует. Но, что поделать, девчонки такие жалостливые. — Я высоко ценю то, что ты поделился со мной своими опасениями. — Рад стараться. А теперь, если позволишь, я ухожу. — Конечно. Я провожу тебя. И, может, дать тебе что-нибудь накинуть? — Ты весьма любезен, — Риота не привык к такой дружеской зоркости, поэтому опешил и отказался, хотя, конечно, куртка бы ему не помешала. Поздним вечером даже летом прохладно. — Но я обойдусь. — Как скажешь. Они медленно спустились, стараясь не создавать лишних звуков и прислушиваясь к шагам на первом этаже. Риота нёс в руках кеды, которые взял в комнату Итсуми, чтобы его мать, проходя мимо, не обратила внимание на лишнюю обувь, но она застала их за рукопожатием, когда они уже расслабились. — Что он здесь делает? — Я уже ухожу, госпожа Вада, — поспешил оправдаться Риота, на что госпожа Вада стиснула зубы. — Я спрашиваю не тебя, а сына. Что он здесь делает? — Мам, Риота заходил ненадолго, чтобы кое-что мне сказать. И поверь, тем, что он сказал, он сделал мне добро, а не зло. Только не истери. — А ты не указывай, что мне делать. — Он меня предупредил, — настаивал Итсуми. Риота не хотел влезать в семейные разборки. Он низко поклонился и сыну, и матери и незаметно выскользнул из дома. — Предупредил? Что, отец в командировке, и ты сразу расслабился? Во что-то ввязался? — Почему ты мне не доверяешь? — Извини? — Почему ты думаешь, что если меня не контролировать, то я сразу пущусь во все тяжкие? Думаешь, я похож на отца? Биологический отец Итсуми был безработным, но безвредным и мягким нравом алкоголиком, и с первого класса средней школы Итсуми жил не с ним и матерью, а с отчимом, с которым у них сразу же не заладились отношения. — Я никогда такого не говорила. — Но своим поведением ты доказываешь обратное. — Опустим эту тему. Что сказал тебе Риота? — Он рассказал мне про Фумио Окада. Это мой новый одноклассник. Что ты знаешь о его отце? Она вздрогнула и властно поманила сына пальцем на кухню. «Да уж, — подумал Итсуми, — все семейные конфликты разрешаются на кухне. У всех ли так?» — Я никогда не видела господина Окада, но видела его жену, Миру, кажется. Кажется, когда ты ходил во второй класс, его отец до смерти забил мать. — Это я знаю, — нетерпеливо прервал Итсуми, — что ты знаешь про его жену? — Немного, — с горечью выдохнула госпожа Вада. — Только то, что она была очень красивой и немногословной. По крайней мере, с нами, средним классом. С виду она была надменной и холодной, но, если верить тому, что она терпела побои, она, должно быть, была несчастной. Больше я ничего не могу тебе сказать. Почему Риота решил тебя предупредить? Ты что, общаешься с этим мальчиком? А что, если он пошел в отца? Я бы на твоём месте к нему не приближалась. — Не я, — встрепенулся Итсуми: сама мысль о том, чтобы дружить с Фумио, была ему отвратительна. — Моя девушка. — М-Мадока? Бедная девочка… Она мне нравится. Береги её. — Это я и собираюсь сделать, — Итсуми порывисто обнял мать. — Я знаю, что ты слишком за меня переживаешь, но научись мне доверять, ладно? Я ведь уже взрослый. — Хорошо… — госпожа Вада отстранилась и коснулась висков. — А теперь иди спать, у меня болит голова.

***

До раннего утра Фумио работал в мастерской и категорически не выспался, ведь смежил веки всего на два часа. Он чувствовал себя разбитым и выпотрошенным. Картина, которую он писал, была странной, полной разнообразных красок — раньше он такие если и смешивал, то не использовал. С начала учебного года он чувствовал себя не так, как обычно. Можно ли предположить, что эти внутренние изменения связаны с Мадокой? Она его злила и возбуждала в нем непреодолимое любопытство в равной степени. Разумеется, это связано с тем, что и первые годы своей жизни он купался в любви — о, разумеется, не родительской, но, по крайней мере, общественной. Иллюзии любви. Все изменилось после той катастрофы, которая оставила глубокий след в его личности. В Фукуоке ловить нечего. Нужно ехать в Токио. В столицу, с ее баснословными ценами на такси и пиво, автомобильными пробками и переполненным метро, борделями на Роппонги и караоке на Синдзюку. В Токио его никто не знает. И в Токио его никто не найдет. Сегодня был тест по химии. Фумио, как обычно, не переживал. Он взял старый дядин велосипед, потому что опаздывал на первый урок. Атмосфера в классе, как ему показалась, с его приходом изменилась, но он не знал, с чем это связано, да и не горел желанием узнать. Во время обеденного перерыва он решил разобраться с темой по химии, которую класс будет проходить только в следующем семестре, но его начали подначивать одноклассники. Это странно, ведь раньше его не трогали. Фумио втянул голову в плечи. Нужно терпеть. Он мог угрожать ребятам из параллельных классов, но не из своего. Иначе это может привлечь ненужное внимание. Но он не может скрыть своего удивления. Одноклассники казались ему сплочёнными и дружными. С чего им нападать на него? Возможно, их кто-то надоумил? Когда Мадока вошла в кабинет, в затылок Фумио врезался бумажный самолётик. Терпение Фумио лопнуло бы, если бы она за него не заступилась. Она ни секунды не мешкала. Это была не попытка подружиться, а самое настоящее издевательство. С такой мелочи начинается и все самое страшное. Если не пресечь такое поведение на ранней стадии, это может повлечь за собой трагедию. А Фумио казался ей таким беззащитным в эту секунду. Даже чернота его волос стала ещё черней. Она сурово отчитала одноклассников, пользуясь всеобщим одобрением, которое имела. В классе были не все, а только зачинщики и несколько девчонок, обедавших не на улице. Воздух в классе был наэлектризованным, и Мадока не хотела оставаться здесь и уж тем более оставлять здесь Фумио. Она дернула его за рукав рубашки и молча пригласила следовать за собой. Когда они прошли по коридору до актового зала, Фумио разомкнул губы: — Мадока… — его голос едва слышно проваливается, когда он произносит ее имя, но он явно старается, чтобы прозвучало ровно и спокойно. Кончик его носа подёргивался. Мадока назвала бы это забавным и милым, если бы не выражение лица Фумио. Он смотрел так, словно был глубоко чем-то потрясен и уязвлен. Его рот непроизвольно приоткрылся, а щеки раскраснелись, будто у него внезапно поднялась температура. «Испугался, наверное», — с жалостью подумала Мадока. — Спасибо, — он неопределенно улыбнулся, сверкнув белыми зубами. Пожатие плеч его было совсем как у дворового мальчишки. Мадока почувствовала: ее сердце, висевшее на вешалке, как выглаженное парадное платье, готовится сорваться вниз и измяться — до того ее тронул этот детский жест, так не свойственный обычно мрачному Фумио. — Не за что. И прости, — сказала Мадока. — Тебе не нужно извиняться за них. — Да, но мне жаль, что так вышло. — Люди жестоки. Такие ситуации неизбежны. — Но почему ты их не предотвратишь, ведь ты… можешь? — Правильный вопрос, — Фумио наклонился к ее шее, всколыхнул своим дыханием ее волосы, — но ты не хочешь слышать ответ. Мадока не смотрела вслед Фумио. Она смотрела в пол. Голос Фумио гремел в ее мыслях: «Если я начну действовать, они будут меня бояться. А кому это нужно? Никому, правильно? Я хочу окончить старшую школу и обойтись без происшествий».