Часть 1

Он пропал три года назад. Тогда, когда за окном каждый день рыдали тучи, срываясь на небольшом районе, крича раскатами грома и разливаясь в истерике приступами молний. Когда кругом сыро, очень мокро и холодно, а ты в одной лишь майке выходишь на улицу, прыгая по лужам как в последний раз. Когда все твои знакомые болеют и лежат дома с температурой и насморком, а ты как ни в чём не бывало пачками кушаешь сладкое мороженное, от которого потом руки и губы становятся липкими. В один из таких дней, когда-то в середине октября от него осталась лишь смятая записка с неровной надписью «Жди меня. Дождись меня, и я вернусь» и больше ничего. Первые полгода она не верила. Плакала в подушку, с замиранием сердца открывала дверь, когда в неё стучались курьеры или ставшие такими чужими родители, старающиеся поддержать, хотя сейчас они - последние, от кого вообще хочется услышать слова поддержки. Звонила на один и тот же, въевшийся в мозг номер, каждый раз ещё больше заливаюсь слезами не получив ответа. Отправляла слёзные смс, писала, как ненавидит и как любит, писала, что обязательно дождётся и что ждать не станет. Противоречивые чувства холодными пальцами обхватывали голову, едва торчащую из болота горя и ужаса, давили, утягивали на дно, топя в слезах и злости на несправедливый мир. Чем она заслужила все эти бессонные ночи, истерики и срывы на всё, что движется? Она не знает сколько раз задала себе этот вопрос, просто знала, что ничем. Но жизнь жестока и просто чудовищна, особенно ты ощущаешь её таковой, когда она грубо берёт тебя за затылок и втыкает лицом в кучу говна, размазывая его по твоему лицу и оставляя так, со связанными руками, без возможности даже просто умыться или зажать нос, чтобы не пахло. Так себя ощущала Софи, крича ему в голосовых фразу: «я не буду тебя ждать!». Вторые полгода она пыталась найти. Как умалишённая носилась из одного отделения полиции в другое, заполняла какие-то бумажки и умоляла открыть дело об исчезновении человека. Начала собственное расследование, расспрашивая каждого, кто мог хоть что-то о нём знать. Другими словами - пыталась не сойти с ума от мыслей, что этот человек мог оказаться просто её нездоровой психикой, от скуки создавшей ей партнёра. Но один из таких камней упал с нагружённых плеч, когда его арендодатель подтвердил, что он жил тут, но в тот злополучный день сдал квартиру и уехал, ничего не сказав. Остальные тоже ничего о нём не слышали после отъезда - ни направления, ни точного местонахождения. Будто он и вовсе испарился, словно никогда его и не было. Третьи полгода она запиралась в своей квартире, не реагируя на беспокойные звонки и смс. Сидела в углу своей спальни с опухшими красными глазами и щеками, чувствуя, как ещё одна капля солёной влаги опаляет лицо, и чувствовала себя опустошённой. Она абстрагировалась от людей, сбегала от коварного социума в своей спальне, полностью отдаваясь ужасным мыслям. Вот уж полтора года она ничего о нём не слышит, а полиция будто и вовсе забила хер на это дело, оставив его на самой высокой полке, где веками копится пыль, и никто не удосуживается дотянуться и протереть её. Она думала о самых худших исходах, представляя, что его уже давно убили, и перебирала огромное количество вариантов причин, по которым он мог вот так пропасть из её жизни. Четвёртые полгода она пыталась оклематься и прийти в себя. Ей порядком начало надоедать вечное нытьё самой себе и просто убийственные мысли, из-за которых невозможно спокойно уснуть даже на пару часов. Она вновь стала пробовать нормально питаться и начать занимать себя хоть чем-то, кроме самокопания. Конечно, она не собиралась бросать пусть и бессмысленное расследование. Внутри, в сожжённой им душе, ещё тлела слабая надежда найти хоть мельчайшую зацепку. Конечно, так просто перестать накручивать себя было нельзя, как и вновь начать нормально есть три раза в день, а учитывая, что за эти два года она похудела килограмм на десять, то вообще в идеале - есть пять раз за день. Родители Софи, которые видели её достаточно редко, были рады, что ситуация понемногу стала отпускать их дочь, пусть и не сразу. Пятые полгода сделались ещё более болезненными. За полтора года расследование ни привело её никуда, а гнилые, ужасные, пропитанные жутью и страхом мысли просачивались сквозь пальцы, закрывающие уши, озвучивая своё содержание и ещё больше разрывая грудную клетку изнутри. Её голова обрастала этим шипастым ядовитым плющом тоски и горя, которой вонзал свои маленькие лезвия в лицо, немного прокручивая их для пущего эффекта. На голову стали давить постоянные поездки по полицейским участкам, судам, детективным конторам, а финальным ударом стало предложение матери похоронить его без тела. Потому что и Софи, и она понимали: хэппи энда не будет. Он не вернётся, что бы не писал в идиотской бумажке перед своим исчезновением. Тогда она окончательно сорвалась, убегая в себя. Закрываясь на замок в древней башне, из которой так долго хотела и пыталась сбежать, а теперь сама позволяет стеблям окольцевать себя, даже не берясь за секатор. Ей казалось, что она начинает сдаваться и терять веру в лучшее. Она совсем забыла про правильное питание и здоровый сон. Вновь перестала есть и всё больше сбегала от людского мира в интернет, веселя себя смешными картинками и бессмысленными видео на ютубе, превращающими мозги в кашу. Кажется, это начало становиться зависимостью, ведь экранное время девушки увеличилось до 18 часов, а всё остальное время она спала беспокойным сном с болью в глазах. Всё это чередовалось с нередкими срывами, психами и громкими криками, на которые приходят жаловаться соседи. Софи вновь становиться ужасно плохо, особенно когда она случайно заходит в уже давно ставшую безжизненной переписку с ним. По-прежнему «был(-а) 15 октября 2020 года». Ничего не изменилось, и это только больше рвёт хрупкое сердечко на мелкие осколки, каждое из которых впивается в кожу ещё глубже, принося невыносимую боль в солнечном сплетении. История будто повторялась, с новой силой царапая по только начавшей заживать ране. Шестые полгода она больше времени спала, нежели сидела в зомбирующем гаджете. Из своей комнаты почти не выходила, и ей было всё равно, что к ней уже даже приехали родители, чтобы немного пожить тут и попытаться помочь дочери подняться на ноги, может быть сводить к психологу или психиатру, у которого та ни разу не была, потому что яро отрицала свою нужду в помощи специалиста. Она не ела. Много спала, как убитая, и даже всерьёз стала задумываться о похоронах. Может это была и не такая плохая идея, а очень даже логичное решение? Закопать воздух в гробу пропавшего, а вместе с ним и каждое чёртово воспоминание, кромсающее душу на кусочки – может это и есть тот долгожданный выход, которого она так ждёт и жаждет? Эти догадки и представления самого события пробирались сквозь толщу страданий, падений, наращенных за три года. Она чувствовала себя разбитой вазой, которую по неосторожности задели озорные дети, пиная футбольный мяч по коридору, и никто не спешит склеить осколки обратно, откладывая на потом, находя дела поважнее, наступая на них каждый раз проходя мимо, больно режась об острые углы, но всё равно забивая болт. А осколки сами пытаются склеиться, тужатся, чтобы перестать причинять боль агрессией проходящим людям, но только разбиваются на ещё более мелкие кусочки, и, признаться, некоторые уже не достать. Родители уезжают спустя неделю, так и не дождавшись положительных результатов от своего дитя. В тот день она впервые вышла из комнаты, потому что действительно захотела есть. Неожиданное, спонтанное желание само, будто за ручку ведёт тухлую тушу на кухню, заставляя давится супом, буквально пахнущим мамой, и от того он становится противным на вкус. Желудок довольно урчит, наконец поглощая пищу, топя разжёванные кусочки в собственном соке. Софи похожа на старое прозрачное приведение, блуждающее, мелькающее в окнах тёмной квартиры, пугая всё, что только суётся к ней в квартиру. Она шагает так тихо, будто действительно не касается пола, невесомо проводит рукой по шершавым стенам, по пыльным тумбам и комодам, на которых давно уже можно писать, ведь в процессе жуткой апатии и нервных срывов никто и не задумывался об уборке, касается кончиками пальцев деревянной ручки, и замирает, смотря перед собой. Стоит ли ворошить то, что пытаешься забыть? Стоит ли бегать с мокрыми волосами зимой под дождём, когда пытаешься вылечиться? Но спустя минуту тонкие пальцы открывают самый верхний ящик комода. Внутри почти пусто, только богом забытое кольцо, идентичное с тем, что она носит на пальце, так и не подаренное ему, и противная на ощупь, пожухлая, может даже заплесневелая бумажка, свёрнутая в комочек. Жёсткая от пролитых на неё слёз, в руках она ощущается будто маленькое беззащитное воспоминание, плачущее, обнимающее колени где-то в самом тёмном углу сознания. Такое жалкое, и ты обещаешь бросить, забыть, никогда больше не откликнуться на его зов, и каждый раз вновь смотришь в тот угол, словно под гипнозом начиная ворошить его, насыщаясь содержимым как в первый раз. Это была та самая записка. И когда к глазам начинает подступать влага, а бледные конечности раскрывают её, это становится ещё одним ударом в живот по неизлечимому шраму. «Дождись меня. Жди меня, и я вернусь». И это всё, что она сумела сохранить. Всё, что у неё от него есть. Одна простая бумажка, на которой три года назад танцевала ручка, управляемая его рукой. С щеки медленно стекает капля, к которой измученное лицо так привыкло, чуть ли не продавливая в себе специальные каналы для слёз, и падает на надпись. Чернила не размазываются, только бумажка становиться мокрой от дождя горя, обрушившегося на неё. А после дождь переходит к ливень, сопровождаемый оглушительным громом в виде бессильного крика, землетрясением, когда Софи падает на пол, на колени, сгибаясь, прижимая бумажку к сердцу, и разрываясь в неугомонном плаче. Она не боится, что вновь придут соседи, жалуясь на шум, не боится, что сейчас может сорвать голос, пронзительно крича, она боится только никогда больше не увидеть его вновь. Ненавязчивые три стука раздаются со стороны входной двери в том же ритме, с которым солёные капли падают на пол, прокатываясь по щеке и стекая с подбородка. Пульс учащается, сердце бьётся в безвыходной клетке рёбер, связанное сосудами. Оно старается вырваться, бешеной птицей мечась по грудной клетке, возбуждённое надеждой. Надеждой, выраженной в огоньке, тлеющем на чёрном пепелище, созданным ей же в процессе истерик и тоскливых мук, вновь загорелся ярким пламенем, стоило трём стукам сильно подуть на него. Софи откладывает письмо с любимым почерком, встаёт с пола и на едва держащих её ногах подходит к входной двери. Щёки на ощупь деревянные, холодные, мокрые, как и красные глаза, и она не смотрит в глазок боясь разочароваться. Бледная от редких приёмов пищи и тревожного сна рука касается металлической ручки двери, которая так и обжигает своим холодом. Сколько раз ей так стучали, разбивая сердце на маленькие осколки, больно врезающиеся в глаза, в душу, в хрупкую психику? Сколько раз она открывала дверь, тепля внутри надежду, что это он, но каждый раз видела перед собой заспанного курьера с коробкой еды в руках, или беспокоившуюся маму, которая пыталась заботится о своём поминутно гаснущем чаде, но никак не его? Она не считала. Просто расстраивалась, завидев другого человека на пороге, не контролируя без конца текущие по лицу слёзы. Каждое открытие двери становилось игрой-сюрпризом, в которой невозможно предугадать что тебе выпадет. Хотя после стольких проигрышей, она уже ожидала увидеть там соседей, которые попросят кричать потише, или какого-нибудь фанатика в чёрном плаще, который поинтересуется хочет ли она поговорить с Богом или что-нибудь в этом духе. Ладонь с напором нажимает на ручку и толкает дверь в сторону пришедшего. Скрипят дверные петли, оттягивая таинственный момент встречи. Тягучие секунды кажутся терпкими, а воздух тяжёлым и плотным. Но дыхание перехватывает вовсе не из-за ожидания. Зелёные глаза встречаются с парой серых напротив. Пауза затягивается, наступает звенящая тишина, не слышно даже дыхания обоих, а затем дверь резко закрывается. Софи не может двигаться, дышать, не может думать. Она ничего не видит за пеленой солёной воды, и когда моргает эта вода крупными каплями вновь скатывается по подбородку, капая на пол. Она так и держит рукой ручку, не в силах поверить в происходящее. Её ещё раз больно опалили огнём, заставляя разрыдаться на месте. Пришёл. Вернулся. *** Прошло три года. Три чёртовых, наполненных тревогой, страхом и бесконечным чувством измены года. Его три года нет в сети. Его три года нет в городе. Ему казалось, что эти три года его не было нигде. Будто он превратился в воздух, витая над головами людей незамеченный никем, скитающийся, следуя направлениям ветра, и никогда не задумывающийся над тем, куда эти направления его ведут. Он чувствовал себя сломленным ветераном, вернувшимся после войны к своей семье, где его уже и не узнает никто из-за побитого ужасом лица, появившихся шрамов и очерствелого характера. Кто его ждёт дома? Ждёт ли вообще кто-нибудь? Да и домой ли он возвращается? У него теперь нет ни квартиры, ни работы, зато есть деньги. Не очень много, но они есть, на них хотя бы можно снять квартиру и прожить пару месяцев, не задумываясь о расходах на еду и коммунальные услуги. Но так ли это важно, когда ты понимаешь, что возможно дома тебя все забыли и он перестал быть твоим домом? Он был уверен, что она его не вспомнит. Не узнает, прогонит, прося уйти подальше, селя в его сердце большую кровоточащую рану, вызывающую слёзы. Он много думал о ней. Много вспоминал и анализировал, сопоставляя факты. Много размышлял над тем, как сообщить ей о своём возвращении. Отправить ли сообщение, спустя три года появившись в сети, или прибегнуть к старомодному методу отправки писем? Он очень боялся ранить своим внезапным «восстанием из мёртвых», боялся своим поступком сделать лишь хуже. Он ведь не знал её эмоций, не знал, как она чувствовала себя все эти годы, не знал забыла ли или помнила и ждала, как и было велено в той чёртовой записке, которую он быстро начёркал, перед тем как исчезнуть. Конечно, никто не исключал того факта, что за его долгое отсутствие она могла начать жить заново, путём создания новых отношений, а может быть даже семьи. И он очень боялся прийти в эти сладостные часы её избавленной от него жизни, когда она счастливо смотрит какой-нибудь дурацкий романтический сериал с новым молодым человеком, целуя его в щёку, а он явится внезапно и сумбурно, раскопав старые угли тоски и боли, которую он причинил своим исчезновением. Он всегда достаточно скептически относился к любому виду магии и чудес, различных суперсил и способностей, но теперь понял, что остро нуждается в телепатии на расстоянии. Ничего нельзя было предугадать – это приводило в ужас больше всего. Томный стук колёс поезда вводил в транс. Сегодня вечером они наконец остановятся. Про себя Карма прозвал эту станцию «Бывшим домом». Гнетущим своей атмосферой, своими до боли знакомыми улицами, где каждый проклятый кирпичик напоминал о ней, его любимой девочке, которая одним лишь своим появлением была способна разукрасить его серые будни в яркие цвета используя свой очаровательный смех, непринуждённость и искренность, неся такую беззаботную ауру за собой. Она была в его глазах маленьким милым ребёнком, который ещё совсем не успел познать всю жестокость этого мира. Его милый аленький цветочек… что же он сделал с ней, покинув в одну из октябрьских тёмных ночей, оставив в полном неведении с клочком бумажки, оставшимся от него? Что же от натворил, ничего не объяснив и испарившись из её жизни, будто его и вовсе никогда не было? Что с ней стало, с его маленьким светлым ангелом, источающим тепло и радость в эту скучную жизнь, вызывая лёгкие улыбки у прохожих, когда она в приступе внезапных танцев спотыкалась о собственные ноги, а он подхватывал её за руки не давая упасть и получая благодарный поцелуй в щёку? Они всегда выглядели так, будто между ними не меньше десяти лет: он, одетый в серое пальто, с лёгкими морщинами на лице, вечно напряжённый, серьёзный, и она в цветных ярких кофтах и разных носках, весело напевающая какую-то мелодию, внезапно всплывшую у неё в голове. Они вечно смотрелись так, будто он вышел из мрачных чёрно-белых детективов, а она сошла с экранов мультика. Именно за эту яркость и беспечность он и полюбил – за её уникальность, выделяющую её из толпы нахмуренных, пропитанных безрадостностью и повседневностью людей. Он всегда вспоминал об их общих тёплых моментах с грустной улыбкой, осознавая, что так больше никогда не будет. Даже если он вернётся, а она будет ждать его на пороге с распростёртыми объятиями – так больше не будет. Они оба сильно изменились с тех пор, как его не стало, и никто не знает, сохранила ли она то же мерцающее солнышко внутри себя, которое освещает городские улицы своим теплом, идущим из чистого, никем не осквернённого сердца. Ему очень хотелось, чтобы она всегда оставалась такой – чистой и светлой, но прекрасно понимал, что, пропав, он сам стал тем, кого больше всего боялся, сам же и сломал свою хрупкую веточку, единственный свет в его жизни. Свет, без которого стало слишком темно в душе и мире. Он опирается подбородком о руку, вглядываясь в макушки мелькающих сосен, закрывающих солнце, отчего в купе создавался полумрак. Его глаза потускнели, утеряв ту юморную искорку, которая присутствовала ранее, а на лбу проступили несколько морщин от ежедневно нахмуренных бровей. Он стал старше, это можно было заметить невооружённым глазом. Стал мрачнее, грубее, печальнее, он стал чужим для тех, кто знал его прошлого, кто запомнил его другим. Это пугало больше всего: его могут не принять. Нового его. Менее жизнерадостного, менее живого, хмурого, отчаянного и печального. Его изрядно помотало жизнью, а мешки под глазами уже, кажется, стали частью лица, так часто можно было их заметить. Чувство усталости и сонливость, отсутствие сил и энергии также стали ему верными спутниками по жизни, появившись вместо сарказма и желания пошутить в любой ситуации. Когда мысли о том, как он изменился заходили слишком далеко, ему становилось мерзко. Мерзко от себя, от своей новой версии, мерзко от изменений, произошедших с ним, мерзко от поступков, которые он был вынужден сделать. В том числе покинуть свою звёздочку и сбежать из города тёмной холодной октябрьской ночью. Дверца купе с характерным ей стуком открывается, пропуская свежий воздух внутрь, и в проходе объявляется миловидная девушка с короткой стрижкой и привлекательными кудряшками. Карма быстро окинул зашедшую взглядом, беззвучно фыркнул её вульгарному виду и тут же вновь отвернулся, всматриваясь в траву «за бортом» поезда, продолжая медленно тонуть в тёмной пучине самобичевания. Он чувствует, как задыхается, едва перестаёт думать об окружающем мире или о работе, потому что в такие моменты его собственный внутренний голос, игравший роль совести, брал вверх, принимая в руки штурвал в его голове, на которую была наложена тугая повязка, скрывающая ранение, полученное в долгом отъезде. Он чувствовал себя кораблём, в котором тяжёлые скалы, зовущиеся «мыслями», сделали широкую пробоину, запуская воду в трюмы. Ему категорически не хватает кислорода в том болоте, в котором он вязнет, которое окутывает собой, обнимая на плечи, словно хищник, хватая за руки и за ноги, утаскивая на дно вопреки любым сопротивлением, и ему было неведомо то, что могло бы спасти его в этот момент. Девушка тем временем кошачьей походкой проходит внутрь, и ставит на стол тяжёлый поднос с четырьмя контейнерами, накрытыми фольгой. Голубоглазый брюнет, сидевший напротив Кармы по ту сторону тесного стола, последний час нервно теребящий угол страницы в своей книге, тут же оживился, сдержанно улыбаясь проводнице, которая всё с той же элегантностью покинула купе, и только слепой мог не заметить юношеского восторга в глазах незнакомого паренька, который спешно начал открывать свой контейнер, распространяя по купе запах варёного картофеля и курицы. Карма морщится, кинув лишь взгляд на свою еду, накрытую тонкой серебристой бумагой, забирается с ногами на «кровать», отворачиваясь к стенке и удобно устраиваясь в пространстве, желая хоть немного поспать перед приездом. Последние несколько ночей он не имел возможности спокойно выспаться, замученный сонными параличами и кошмарами, от которых слёзы подступали к глазам и хотелось бесконечно долго кричать в небо. Глаза слипались от усталости, как эмоциональной, так и физической, и казалось, что ничто теперь не нарушит его долгожданное забытие во сне, но лишь только негромкое чавканье рядом не давало всецело насладиться этим моментом. Он чувствует себя выжатой тряпкой, не способной даже членораздельно разговаривать. Он бездвижно лежит в полудрёме, надеясь выспаться, но не может до конца погрузиться в сладкую темноту, дарующую силы, в собственный насыщающий ледяной космос, где сплошная тишина и только лишь тихие собственные вздохи. Поезд гипнотизирующе стучал колёсами, следуя проложенным рельсам, и от движения немного закладывает уши. У всего этого такая особенная атмосфера, которую не может воспроизвести ничто другое. Он слышит приглушённые гулом и стенами купе разговоры людей, пусть и не в состоянии разобрать и слова, что только больше погружает в транс, заставляя забыть обо всех своих проблемах и уйти в царство Морфея. При чём желательно навсегда. *** Этой ночью было вполне ясно, лишь несколько полупрозрачных облаков заволакивали небо, но всё ещё можно было разглядеть далёкие звёзды. Невысокие каблуки касаются асфальта, покидая вагон, и в лицо тут же прилетает холодное дуновение ветра, обжигающее щёки и нос морозом. Карма вдыхает полной грудью, и ему кажется, что он чувствует этот запах – запах родного, домашнего города, по которому он так скучал. Здесь, на станции, кажется, ничего не поменялось. Всё по-старому: злобная, недовольная жизнью и диким морозом за пределами вагонов, ставших для неё вторым домом, проводница, которая помогает пассажирам покинуть транспорт, всё те же грязные, пыльные окна, которые никто не протирает, и много людей, снующих по платформе в поисках нужного вагона. Ему кажется, будто он вновь вернулся на три года назад, когда в панике и печали он чувствовал этот же запах топлива, слышал напряжённую работу механизмов внутри поезда, видел за окнами суматоху и ничего ещё не было известно. Когда он садился в грязное купе с незнакомыми людьми, и пытался завести нелепые разговоры, чтобы перестало быть так панически одиноко и страшно. Он крепко, почти до боли сжимает ладонью кожаную ручку своей чёрной сумки, и проходит вперёд, переставая задерживать столпившихся за его спиной в вагоне людей. Он отходит в сторону и его шаги звонким стуком каблуков отдаются в тишине вокзала, нарушаемой лишь тихими перешёптываниями и просьбами подать что-нибудь спешащих людей. Всех их дома ждут, оттого каждый так спешит попасть домой. Кого-то ждёт жена, стоя на кухне и встречая распростёртыми объятиями и поцелуями, кого-то дети, весело прыгающие по дому от радости, готовые принимать подарки, кого-то друзья, накупившие разнообразного спиртного, с новыми сплетнями и темами для разговоров, а какого-нибудь милого одиночку дома будет ждать верная собака или своенравная кошка, которая, пусть и не подаёт виду, тоже очень рада возвращению хозяина. А его никто не ждёт. В одиноких стенах гостиницы с безвкусными обоями, с холодной, идеально-заправленной кроватью и однотипным видом из окна не стоит никто, переступая с ноги на ноги в нетерпеливом ожидании его прихода, готовый броситься на шею с поцелуем в щёку и радостными воплями. Его никто не ждёт, его не ждёт даже та, с кем встречи очень ждал он сам. Люди вечно чего-то ждут, если так задуматься. Ждут успеха, ждут чуда, ждут встречи, ждут любви, ждут пока загорится зелёным светом пиксельный человечек на светофоре, ждут пока приедет такси, ждут пока человек вернётся спустя три года. Последнего, впрочем, может и не ждут. Во всяком случае он теперь ждёт пока папиросная сигарета зажжётся, зажатая между тонких губ. Маленький огонёк, защищённый от ветра поцарапанной ладонью, едва касается кончика никотиновой палочки, но этого вполне хватает, чтобы за подожглась, наполняя лёгкие табачным дымом, оседающим внутри, портя когда-то чистые органы. Он курил нечасто. Лишь тогда, когда было особенно плохо, когда сердце разрывалось в клочья, а нервная система была натянута будто струна на гитаре, которая вот-вот слетит с петель прямо в лицо музыканту, который старательно наигрывал интересную мелодию, выводя Карму из себя. Он не любил курить, чувствовать терпкий вкус жжёного табака, но только сигареты могли стать таким необходимым успокоительным для разбушевавшихся струн внутри себя. И сейчас, прижимаясь к холодной колонне, глубоко вдыхая холодный обжигающий воздух, он выпускает изо рта и носа серый дым, и мечтает раствориться вместе с ним в воздухе, лишь бы не ощущать эту тяготящую вину перед той, которой наказал ждать, обрекая на мучения. Он чувствует себя старым побитым жизнью псом со множеством шрамов и травм, который однажды убежал из дому, гонясь за возможностью улучшить жизнь своей семьи, думая, что пропадёт ненадолго, скоро возвращаясь с добычей, теперь уж и не зная, в какой стороне его дом. Но он ведь сам виноват, верно? Конечно, в голове мелькали тысячи различных оправданий и отговорок, по типу «меня выдернули из привычной жизни», «я не мог контролировать своё исчезновение», «я сам не ожидал, что уеду так надолго», но все же мы понимаем, что никакого оправдания его чёрной душе, слепленной из пепла нет, разве не так? Он выкуривает сигарету до фильтра, обжигая пальцы, и бросает её на холодную плитку платформы, затаптывая ногами. Во рту неизменно знакомое послевкусие, и он немного морщится, представляя, как теперь от него неприятно пахнет. Он давит в себе желание выкурить ещё одну, отравленную табаком папиросную палочку, и вместе с другими людьми проходит в здание вокзала, мгновенно погружаясь в атмосферу суеты, механического голоса, ничего теперь для него не значащего и безразличных сотрудников, принимающих документы и пропускающих на выход. Он вырывается из людского потока, сломя голову несущегося вперёд, шумно таща за собой чемоданы и сумки, кряхтя, что-то выкрикивая, а ему становиться так плевать на эту суету, особенно когда он вдыхает свежий воздух. Пахнет... домом. Тем домом, который он помнил и очень долго считал своим, а теперь вновь в солнечном сплетении щекочет чувство чуждости, будто он и вовсе в этом городе никогда не был. Просыпается отвратное желание выкурить ещё одну сигарету, но он одёргивает себя от этой мысли, чувствуя, как никотин становится зависимостью. Без него, он, кажется, может расплавиться и превратиться в беспомощную жижу, не имеющую возможности к мозговым процессам. Он слышит рядом знакомую манеру шага, и тут же напрягается, откидываясь на холодную стену вокзала. Откуда-то изнутри здания заговорил бесцветный механический голос, толкующий об отправлении поезда из Ростова в Москву в ближайшее время, и вместе с тем рядом останавливается мужчина в чёрном пальто, тёмно-синей шляпе и сверкающих начищенных ботинках, и ставит свой чемодан на место, пафосно смотря на Карму. — Молодой человек, сигаретки не найдётся? — хриплый баритон он узнает из тысячи, и странный человек в тёмном одеянии продолжает с прищуром смотреть на профиль уставшего парня. Хотя какой он уж парень, спустя столько времени. Уже, скорее, мужчина. — У тебя плохо получается изображать гангстера. — слабо улыбается Карма, поворачивая взгляд в сторону собеседника, который нахмурился, а в то же время за его спиной его собственный чемодан стал уезжать по небольшому склону вниз, и мужчина тихо посмеивается с приятеля, который тут же помчался за своими вещами, так и не сохранив образ брутального мужика в шляпе и со скрытым под подолом плаща револьвером. Возможно о том, что револьвер пластиковый, а пуль в нём нет и вовсе, «гангстер» решил умолчать. — Да ну тебя, — наигранно обижено отвечает он, устанавливая чемодан на асфальте и снимая шляпу, являя миру своё истинное лицо. Немного пухлые щёки, глубокие мешки под глазами, ровно такие же, как и у рядом стоящего, маленькие глаза и неведомое количество морщин, исполосовавших лицо от лба до подбородка, оставляя след поношенности и старости в любых доступных местах. — С тобой себя крутым не почувствуешь. — Может аура у меня такая. — Карма улыбается уголками губ, смотря на друга. — Может. Ты, кстати, куда теперь? — только что весёлый он тут же помрачнел, отвернулся, смотря прямо перед собой, и серые глаза тускнеют, теряя едва заработанную песчинку смеха и былой живости, и собеседник уже успел пожалеть о заданном вопросе. Знает же, что больная тема, зараза. — В гостиницу. — сухо отвечает он, стараясь не зареветь от безысходности и накопившейся на нём грязи, которую очень давно жаждал смыть со своего грешного тела. — Ты прости, Кар, я не… — Я тебе ворон? — поднимает мужчина одну бровь, кинув взгляд на друга. — Что? — «Кар»? Кар-кар блять. — и «гангстер» улыбается, радуясь, что смог вызвать на лице вечно грустного Кармы улыбку. — Так тебя в телефоне и запишу. — Телефон сначала купи. — усмехается мужчина, беря свою сумку в руки. — До моей гостиницы тут недалеко. Спишемся позже, ведь так? — Разумеется, — улыбается друг, и некрепко обнимает «Кара», помня о травмах на плечах и рёбрах товарища, полученных опасным путём в ходе выполнения миссии. — Ты выздоравливай и… и напиши потом, как всё пройдёт. — выпаливает он последнюю фразу и отстраняется, надевая шляпу. Карма не двигается с места, провожая друга печальным взглядом, и тихо вздыхает, впитывая в себя вечернюю атмосферу. Тусклый свет фонарей, стоящих в ряд, озарял лишь часть парковки, усеянной автомобилями, а на душе зародилась едва различимая тоска, сравнимая лишь с той тоской, с которой звёзды скучают по солнцу, не имея возможности встретиться. Он прикрывает веки, собираясь с силами, глубоко вбирая в себя внезапно ставший таким необходимым кислород, и делает шаг, словно в пропасть, в сторону давно знакомого отеля, в котором он ночевал и не раз по самым разным обстоятельствам, несмотря на то что отель находился в одном городе с его домом. В том числе те обстоятельства были связаны и с ней. Карма поёжился, не то от холода, не то от мыслей о ней, ведь любая из них заставляла мрачнеть и холодеть к людям, теряя всю красочность и радость настроения, и вина вновь начинала тяготить совесть, только подбрасывая камней на стёртую от обилия проблем на ней спину. Холодный поток ветра проникает под не застёгнутую куртку и под тёплый шерстяной свитер с горлом, невесомо проходясь по коже, вызывая табун мурашек и нервное подрагивание мышц. Мужчина немного сжимается, доходя до конца улицы и поворачивая направо, на сторону, на которой через несколько зданий светилась белым табличка с названием отеля. Милые девушки, стоящие за стойкой регистрации на первом этаже часто узнавали его, да и он хорошо помнил их имена, конечно, не из романтических побуждений. Вспомнят ли теперь? Карма усмехнулся этой мысли, так и не поняв, что вызвало в нём эту горькую усмешку, но укрыв нижнюю часть лица шарфом, защищаясь от ветра, он смело пошёл навстречу многим тепло одетым прохожим, выходящих из магазинов на этой улице, или же тех, кто просто проходит мимо, не обращая внимания на красочные вывески. Вот он – пряный запах отеля, вызывающий ностальгию и самые разные и интересные воспоминания. Казалось, он помнил каждую крупицу этого места, помнил каждое имя и каждый миллиметр этого здания – так давно он был с ним знаком. Сколько раз он ночевал и тут, и с ней, и без неё, прячась ото всех и от внешнего мира? Отель был сверху до низу пропитан его эмоциями, чувствами, всплывая теперь в памяти и захватывая сознание в неконтролируемый торнадо, мелькающий картинками из прошлого. — Карма? — слышит он где-то недалеко, и тут же оборачивается на голос, и когда он видит обращающуюся к нему девушку, на лице пробивается улыбка. — Он самый. — в улыбке показываются немного пожелтевшие зубы, и ему на шею кидается молодая сотрудница отеля. Их никогда не связывало ничего больше дружбы, она всегда встречала его на стойке регистрации и продавала номера по скидке. Приятная девушка, ничего не скажешь. — Ты… где ты, чёрт возьми, был? На звонки и сообщения не отвечаешь, что за игнор длиной в три года? — откровенно злиться блондинка, поправляя волнистые волосы, заправляя их за ухо, уже отстранившись от друга. — Были обстоятельства, — ещё шире улыбается мужчина, надеясь, что своей харизмой сгладит все острые углы ситуации. — Я так понимаю, номера со скидкой мне теперь не видать? — Именно, гений, — беззлобно говорит работница, забегая за стойку, и начиная что-то усиленно кликать на компьютере. — Я надеюсь ты не обанкротился за это время? — Я даже разбогател. — ухмыляется он, готовясь приложить банковскую карту к терминалу. — Так где же ты был, лягушка-путешественница? — спустя паузу вопрошает девушка, продолжая что-то печатать на кассовом аппарате и улыбаясь уголками губ. — Государственная тайна. — улыбается мужчина в ответ, делая из правды шутку. — Ааа, ну раз государственная, — блондинка поворачивается к Карме, склоняя голову в бок, словно озадаченный кот. — С вас 12.000 за трое суток. — заранее знает, на сколько дней и какой номер у него любимый. Вот так, без официальных расспросов, просто и искренне, зная, что именно требуется. — Раньше ты давала мне скидки побольше. — выдохнул мужчина, прикладывая банковскую карту и слыша одобрительный звон устройства, подтверждающий платёж. — А всё, счастье закончилось, — игриво ответила сотрудница, отдавая гостю чек. — Скоро вообще полную цену платить будешь. — Всё, всё, я больше не буду пропадать, обещаю, — улыбается он, поднимая руки вверх, обозначая своё поражение. — «Не обещаю.» — проносится в голове следом, но он отмахивается от этих мыслей, проходя по отпечатавшимся на обратной стороне сетчатки глаза пути до лифта, и нажимая на кнопку пятого этажа. Ноги едва держат сонное, вымотанное тело, поэтому он хватается за перила в механической коробке, лишь бы не упасть прямо здесь от бессилия. Он доходит до своей комнаты в полной абстракции и непонимании, не помнит этот путь, пройденный по красному ковру, постеленному в коридоре, быстро открывает дверь и тут же падает на приятную, прохладную кровать, ровно застеленную персоналом, и даже не раздеваясь проваливается в сон, стоит щеке коснуться мягкого одеяло, которым была застелена постель. Температура за окном медленно снизилась до 2°С, и морозный ветер застучал в окна, умоляя впустить, будто жалкий бездомный, ищущий ночлега на морозе, скитаясь до домам, комнатам, выпрашивая приюта, но чаще оставаясь незамеченным продолжает свои извилистый путь, ведомый порывами воздуха, несущих его вдаль, в том направлении, в котором скоро стихнут. Луна медленно плывёт по небу, увлекая за собой и маленькие звёздочки, передвигается едва заметно, смотря на Землю со своего высокого ракурса, отрабатывая свою ночную смену. Обходит планету, заглядывает на каждый материк, и пока смещается на противоположной её стороне расцветает бурный продуктивный день, наполненный жизнью. И вот сейчас любопытно заглядывает в окна жильцам, опаляя лица холодным серебристым светом, будто осведомляясь, что все действительно спят. Проходит, передавая власть над этим городом солнцу, что лениво зевает, потягивается своими лучами, окрашивая облака и небо в нежные цвета, и полукругом выглядывает из-за горизонта, сопровождаемое немногими парами глаз. Среди этих пар скрывались и серые глаза несчастного мужчины, несущего за душой непосильный груз вины, до хруста костей сдавливающий плечи, тянущий вниз, к Земле, заставляя гнить и разлагаться от собственных мыслей, надоедливыми червями сжирающих сердце и душу, откусывая по маленькому кусочку каждый день, чтобы продлить мучение. Карма смотрит полуприкрытыми глазами на рассвет, и на расслабленном лице солнечным светом озаряются складки и ямочки, придавая коже тёплый цвет. «Возраст – это состояние души», ведь так? В таком случае ему 54, а не законные 25. Язык мечется во рту, горло разрывается в зависимых от табака криках, требуя от хозяина сигареты, и тело слабо ломает, вызывая желание сползти по стенке на пол, и, желательно, умереть. Он морщится от ощущений внутри себя, и почти физически ощущает, как бьётся в истерике его сознание, прося не совершать задуманного за сегодня, но здравый смысл непреклонен. Пора. Сегодня или никогда. Он мечтал об этом, всё продумывал, рассмотрел невероятное количество вариантов развития событий, был готов буквально ко всему. Он был готов сломаться окончательно. Он не знал, был ли готов сломать её. По телевизору обещали лёгкий дождь, что не могло не подпортить и без того гнилое настроение, но мужчину это явно не остановит. Ни за что, он не может давать себе поблажек. Едва он сможет отложить свою идею «на попозже» - будет откладывать её до конца своей жизни, а с ней медлить нельзя. Карма надевает пальто, через плечо оглядывая маленький, прижившийся на душе номер, который, кажется, уже пропитан его настроением и запахом по уши. Он тихо хлопает дверью, покидая свой уголок умиротворения, и быстро спускается по длинной лестнице, чтобы оттянуть момент до выхода на улицу, где сегодня стало ещё холоднее, и ветер усилил свои попытки заморозить каждого бедного прохожего, который погорячился, одевшись в лёгкую куртку и нацепив тонкие колготки, не спасающие от наступившего похолодания. Сегодня ему требовалось заехать в пару городских зданий для того, чтобы забрать документы, прервать своё соглашение, поставить кучу подписей о завершении своей миссии, и много других скучных формальностей, от которых он сможет освободится только к вечеру. Конец октября никого не щадил, почти полоская жителей города и разноцветные машины в грязных сырых листьях тёплых цветов, ими смывая всю жару и пережитое двумя месяцами ранее лето. Ноябрь вступал в свои права понемногу, отдаваясь дождливостью и понижением температуры, оставляя лиственные деревья совсем голыми, лишая их пышной кроны, служащей прекрасным плащом и украшением на ветках. Теперь же по этому украшению без раздумий топчутся люди, вечно куда-то спеша, поскальзываясь и спотыкаясь о непрошеное одеяло земли, укрывшее улицы и переулки жёлто-красным оперением. Кругом недовольные обмороженные лица, едва шевелящие губами в ворчании, и только единицы счастливо смотрят в небо, ловя языком капли дождя и улыбаясь пасмурной поре. Таковой, до какого-то времени, являлась и его драгоценное сокровище в лице милой девушки, которая очень любила гулять вместе с ним по тем тротуарам, на которые он сейчас смотрит через панорамное окно и словно видит их разношёрстную пару, весело смеющуюся над погодой и вешающую кормушку для птиц на ближайшее дерево, предварительно чуть не грохнувшись оттуда несколько раз от неистового смеха, от которого болят щёки и слишком осчастливленное сердце, готовое вот-вот от этого счастья взорваться, ошмётками повиснув на стенках организма. Он уже, наверное, никогда этого вновь не почувствует. Он всё испортил. Вообще всё. Испоганил каждую живую клеточку его и её жизни, обратив летающие в воздухе атомы счастья в пепел, трухой опавший на пол и безвозвратно развеянный ветром по воздуху. Этот день ничем не выделяется из всех прошедших за время его поездки. Он всё также расфокусировано смотрит в пол, ожидая своей очереди, и вечно нахмурен от напряжения. Он всё также проводил этот день в терзаниях, сопровождаемых скатывающимися по стёклам окон каплями, и он чувствует, будто это его собственные невыплаканные слёзы, каждый день готовые градом посыпаться из глаз, если бы не сопротивление хозяина. Он не может позволить себе разрыдаться, даже если рядом нет людей и стереотипов о том, что «мужчины не плачут». Плачут и похуже женщин, просто никогда того не показывают, отшучиваясь и обходясь лишь усталым и выжатым выражением лица, которое часто уже приживается к страдающему настолько, что никто уже и не замечает его сухости и отчуждённости. В такси он едет как в тумане, ничего перед собой, не видя и не чувствуя. Как бы не хотелось это отрицать – в душе зародился страх и негаснущая тревога, которая оплетает всё тело, въедаясь в кожу, отравляя, заставляя корчиться от боли и кричать, срывая горло, чтобы всё равно не быть услышанным. Он помнит заветный адрес слишком чётко, вспоминая, как раз за разом печатал его в навигаторе, направляясь именно туда из самых разных мест, по дороге получая нетерпеливые сообщения и обиженные стикеры, потому что «ты едешь слишком долго», и, безусловно, никто не собирался делать скидку на пробки и аварии по всему городу, будто нарочно случающиеся, чтобы он не доехал до пункта назначения, руша хрупкую стеклянную стену отношений. Сейчас он думает, что может быть действительно стоило один раз не доехать, чтобы не привязываться сильнее, чтобы не давать волю сближению, чтобы потом не причинять боль пропажей и не чувствовать себя постоянно умирающим, за неимением и грамма сил хоть на что-нибудь. Машина останавливается перед серым кирпичным зданием, тормозя на мокром асфальте, и Карма благодарит водителя, оставляя чаевые и выходя под моросящие капли, тут же смотря вверх, чтобы оглядеть всё здание, и подставить лицо под капли, чтобы вдруг выступившие слёзы не было видно. Этот оттенок серого вызывает зуд в глазах, а такие знакомые подъезды находят лишь отклик отчаяния в бездонной душе, чёрной дырой зияя в груди. В носу мгновенно начинает щипать, и губы тянуться уголками вниз сквозь упрямое сопротивление, старающееся не дать волю солёным каплям, готовым в миг овладеть холодным лицом, оставляя после себя мокрые дорожки на щеках. Карма трёт глаза и щёки, часто моргает, стараясь сдержать виноватые эмоции в себе, чтобы позже подарить их одному лишь единственному человеку, но усилившийся дождь всё же забирает с собой две горестные слезы, так много значащие для своего источника, и так ничтожно маленькие для потока грязных капель, срывающийся с грозных туч, повисших над городом тяжёлым покрывалом, застилая небо и отражая настроение души мужчины, плачущего под дождём в не очень тёплом пальто и с замёрзшими сжатыми кулаками от злости на себя. Покурить. Срочно. И плевать, что это стало зависимостью даже с самыми отвратительными вкусами и горечью во рту, как бы противно не было – никотин мог немного успокоить, останавливая бесконечный поток невыраженной боли из глаз. Он смело и твёрдо шагает к навесу, больше не поднимая глаз, и на ходу вынимает из кармана пачку, к которой весь день не давал себе прикоснуться, надеясь начать бросать это убивающее дело. Прикрывает ладонью от сильного ветра огонёк зажигалки, и наконец чувствует во рту то самое заветное ощущение, пришедшее одновременно с отвращением к себе. Разве не будет от теперь вонять сигаретным дымом, когда предстанет перед ней, если ему вообще откроют? А разве это имеет какое-то значение? Да, он прокручивал у себя в голове каждый вариант развития ситуации, и не раз, и не два, чуть ли не буря в виске дырку этими всепоглощающими мыслями, переполненными страхом и болью, но сейчас это не отменяет дико бьющегося от страха сердца, испуганной птицей мечущейся в клетке рёбер, поддаваясь панике и ужасу, давая захватить себя в токсичные объятия коварно улыбающейся тревоги. Изнутри подъезд кажется слишком мрачным и тёмным. Единственный проникающий через маленькое окошко лунный свет с улицы почти не помогает с ориентацией в пространстве, только бросает размытые большие тени от стоящих под лестницей коробок. Ночь опустилась на город, даря жителям непроглядную тьму и в страхе темноты бешено стучащее сердце. В этот глубокий дождливый вечер его сердце билось по другой причине. Он не боялся темноты, он боялся увидеть её вновь. Но вопреки страху ноги сами ступают на первую ступеньку старой лестницы, игнорируя существование лифта, чтобы оттянуть момент ожидаемой на протяжении трёх лет встречи. Колени подкашиваются, а руки психически трясутся, будто в истерике, нагнетая обстановку. Его тяжёлые шаги эхом отдаются по лестничный пролётам, с бесшумным грохотом падая и разбиваясь о поверхность первого этажа. Томные вздохи и неумолимо шагающие ноги, с каждым движением приближающие к истинному моменту. Девятый этаж. Учащённое дыхание. Прикрытые в попытке успокоиться и не пустить слезу глаза, глубоко втягивая воздух носом. Бешеный стук сердца отдаётся в ушах глухим звуком, затапливая солнечное сплетение и отрезая сознание от мира. Тут всё также. Так привычно и так болезненно одновременно. Те же облезлые синие стены, от большей части которых отвалилась штукатурка, падая и разбиваясь на мелкие невидимые частицы, оставляя за собой серый бетон, из которого сделаны стены. Запачканный чем-то пол, на котором остаются следы часто проходящих жильцов и гостей, которые с этим жильцам приходят, натянув счастливые улыбки. Как он сам когда-то приходил к ней, обнимая и нежно целуя, вкладывая все чувства в это прикосновение. Придерживал за талию чуть ли не падающую от его напора девушку, что весело смеялась прямо ему в губы после разрыва поцелуя, сверкая игривой искринкой в глазах, пропуская объект своего обожания в квартиру. А сейчас этот объект стоит в самом конце лестницы, шершавой ладонью опираясь на стену, влажными глазами осматривая лестничную площадку, которую не видел три года. Осторожно делает первый шаг, будто опасаясь, что дом вот-вот обрушиться, и стук каблука отдаётся гулким эхом в пространстве многоэтажки. Она ведь может больше и не жить тут. С чего он вообще взял, что воплотить задуманное в реальность? Так много независимых переменных в этом ненадёжном плане, но он идёт на риск проходя к всегда открытой двери, и тихо открывает её, проходя в более узкое и заполненное хламом помещение, в конце и по сторонам которого три двери в три разные квартиры. Он помнит номер нужной ему. Он помнит дверь и то, что за ней находится. Воспоминания врезаются в память слишком больно и часто, от чего голова начинает болеть, и он первым делом осматривается, стараясь заметить, что изменилось в «главной прихожей». А тут ведь всё по-старому: пара ржавых негодных велосипедов добродушной старушки, живущей в помещении напротив заветной квартиры, много старых картонных и пластиковых коробок, в которых раньше хранилось что-то очень древнее, всё тот же деревянный шкаф для посуды, с разбитой стеклянной дверцей и держащимися на божьем слове полками. Всё так… обычно? Будто и не был этих трёх лет, и сейчас его немедля впустят с лучезарной улыбкой, приглашая к готовому ужину и нудным рассказам о его работе, которые ей было почему-то интересно слушать. Так странно. Душа от этого разрывается на две неугомонные части, одна из которых воркует над бьющейся в конвульсиях надеждой, тоненьким голоском заверяя, что все будет как прежде, а вторая, насупившись копает для всё той же надежды могилу, марая руки и лопату, мрачным взглядом буравя хозяина и сообщая о том, что уже ничто и никогда не будет как раньше. Карма проходит по красному ковру со старомодным орнаментом, чувствуя, как дрожат ноги и руки, как подгибаются колени. Как говорилось в «ДедПуле»: вашу жизнь решают пять мгновений. Пять мгновений самого важного в вашей жизни решения. Первое – и он сжимает правую руку в кулак, пустыми глазами смотря на нужную дверь и борясь с ревущим монстром внутри себя, тянущим подальше от этого места. Второе – начинает заносить руку, едва сдерживая вот-вот польющиеся из глаз слёзы, от того с какой болью осознания сковывает лёгкие и сердце, будто стараясь замедлить его ход, умертвить хозяина. Знает ведь – оно всё равно разорвётся, даже если его впустят, обнимут и будут целовать до потери пульса. Эмоции порой кажутся такими ненужными. Третье – и рука уже согнута в локте, едва не доходя до нужной точки. Пальцы болят от того, с какой силой сжат кулак, в котором они безвыходно заточены. Четвёртое – и рука буквально в нескольких миллиметрах от деревянной преграды, кажется, будто стоит ей дрогнуть – и стук невольно опуститься на гладкую поверхность, эхом отдаваясь в ушах Кармы. Он может совершить роковую ошибку, поставив крест на любых дальнейших связях и отношениях. Может причинить боль, будто от внезапного выстрела, обоим. Пятое – и он зажмуривается, медленно опустив руку три раза, костяшками пальцев создавая стук, что в гулкой тишине отдаётся эхом. Пути назад нет. Зачем, зачем он это сделал, идиот? Мог бы обойтись без этого, молча неся за собой бремя без вести пропавшего. Разве так обязательно было спустя три года заявится на порог со слезящимися глазами, ожидая немого приговора? Карма стоит неподвижно, утыкаясь взглядом в пол, и слышит мягкие шаги с той стороны. Такие робкие. Осторожные. Её шаги. Не верящие, ослабшие, такие беспомощные. Он чувствует себя просто ужасно, краями ушей ловя тихие скрипы по ту сторону двери. Может, это и не она вовсе? Одна часть его сознания кричит невыносимым криком о том, что это совсем не она, что сейчас с той стороны к руке двери подойдёт какая-то старушка, чьи ноги уж почти не ходят, которая купила эту квартиру совсем недавно, а её тут нет. Что он сейчас посмотрит в глаза старой ворчливой женщине, извиниться за недоразумение, скажет, что ошибся квартирой, и скрывая слёзы под дождём выбежит на улицу, стараясь забыть и жить дальше. Другая же часть реагировала медленнее, но увереннее, также громко крича о том, что это она, его прелесть, его сокровище. Такое озябшее, может быть простуженное, но его. Он видит, как ручка опускается вниз, и у него спирает дыхание. Ощущение, будто прямо сейчас он упадёт в обморок, захлебнувшись собственными мыслями и чувствами. Он смотрит на дверь с замиранием сердца, цепляется взглядом, словно за последнюю надежду, и боится разрыдаться в голос. И ему плевать на то, что о нём подумают люди, ведь «мужчина плачет, это неправильно», но ему отнюдь не плевать на то, как сильно будет грызть изнутри его собственная совесть, обвиняя в несдержанности и слабости. Он сглатывает вязкую слюну, тихо выдыхая, и резко поднимает глаза, вместе со скрипнувшей дверью. Зелёные глаза. Её зелёные глаза. Любимые, зелёные, почти изумрудные глаза. Такие страдальческие, заплаканные, кристально-чистые зелёные глаза. Он смотрит и не дышит. Не может. Не в состоянии. Лёгкие сковывает болью, когда он бегло рассматривает красные от слёз глаза и щёки, слабое худое тело, дрожащее то ли от холода, то ли от волнения. — «Я пришёл… я вернулся…» — хочет сказать он, но дверь закрывается слишком быстро, не дав вкусить момент, зато пробуждая скатившуюся с глаза слезу. Это она. Его цветок, его ангел, его маленький рай, куда так приятно было попадать вечерами, попивая чай и улыбаясь совершенно искренне. Он стоит на месте ещё пару секунд, а потом срывается, покидая здание в слезах. Он. Всё. Испортил. *** Глаза застилают слёзы. Тёплые, солёные слёзы, делающие щёки твёрдыми и липкими, неприятными на ощупь. Они текут реками, явно не собираясь останавливаться, стекают градом, водяной стеной заполняя пространство глаз и щёк. Их ничто не может остановить. Только недавно начавшую строиться плотину из положительных мыслей и зарождающегося желания жить даже без него прорывает грубым толчком воды, капающей на пол. Она чувствует себя просто отвратительно, прижимаясь лбом к холодной двери, кусая губы, чтобы сдержать крик. Ей было так плохо. Ей было так противно. Она не могла даже сходить к специалисту от нехватки времени и полностью выжатого состояния. Она не могла успокоиться все эти три года, пребывая в глубокой депрессии и представляя, как мир вновь заиграет яркими красками, стоит только ему вернуться. Не заиграл. Не наполнился радостью и теплотой, не обрушился желанной водой на давно завядший цветок, утоляя накопившуюся жажду. Нет, совсем не так, она ведь не в сказке и не в истории со счастливым концом, она в беспощадной жестокой реальности, что выгоняет всех слабых и недостойных. Реальность бьёт граблями по лицу с неистовой силой, стоило ей увидеть серые глаза. Ранее любимые серые глаза. Она никогда не сможет забыть эти ужасные, полные вины и предательства глаза. Она хочет выскочить из квартиры и зарядить ему несколько сильных пощёчин, чтобы зубы посыпались на пол. Чтобы ему стало также больно, как и ей. Ещё больнее. Хочет впечатать его в стену и проклинать на протяжении часа, хочет высказать ему всё, что она о нём думает, в облегчении раскричаться до сорванного горла, хочет вылить всё своё горе на него и отправить подальше, желательно на тот свет, лишь бы не видеть этих до боли противных серых глаз, но неведомая сила сковала тело, не давая даже оторвать бледную руку от дверной ручки. Её пустые зелёные изумруды смотрят в пол, а вторая рука согнута в кулак. Она думала, что выплакала все свои слёзы. Но нет, сейчас их, кажется, ещё больше, чем все пролитые за эти три года, больше настолько, что ими можно затопить квартиру, почувствовав себя Алисой в Стране Чудес, сидящей в луже собственных страданий и отчаяния. Злость накрывает с головой, усиливаясь вдвое при осознании, какие противоречивые чувства сейчас бьются в ней, кусая и царапая друг друга за победу. Вместе с отвращением и невероятным гневом, она ощущает любовь. Любовь и трепет, надежду, такую ожидаемую веру в то, что теперь всё будет хорошо, даже если другая сторона твердит, что уже ничего и никогда хорошо не будет. Она чувствует, будто её грязно-зелёные глаза вновь наливаются ярким светом, начав сиять. Чувствует, что давно мёртвые бабочки в животе постепенно оживают, шевеля усиками и крыльями, по новой пытаясь взлететь и не попасть под горячую руку, старающуюся оборвать этой полёт. Мысли пусты, расплываются в разные стороны, а Софи сжимает руку по такой степени, что грозит сломать дурацкую металлическую ручку к чертям собачьим. Она медленно опадает на колени, сползает, опускаясь на входной коврик и отпускает бедную ручку, осторожно касаясь залитого водой лица, будто боясь, что оно сейчас же треснет от количества нагрузки. Мягкие ладони закрывают глаза, медленно передвигаясь на нос со ртом, и она не может подавить в себе улыбку, несмотря на непрекращающийся град слёз. Он пришёл. Вернулся. Обещал, что вернётся, и вернулся. Волна гнева сходит на нет, с пришедшим осознанием произошедшего, и Софи едва не визжит от радости. Жив. Не факт, что здоров, но жив ведь. Дышит, моргает, смотрит пронзительными серыми глазами, каждый блик которых она теперь будет вспоминать ещё очень долго. Она дрожит в припадках слёз и истерики, и одновременно с этим задорно смеётся, не способная нарадоваться своему свалившемуся на голову счастью. Со стороны она наверняка выглядит как последний псих, но разве не им она стала, когда он исчез? За три года невыносимой истерики и срывов на всех подряд вполне естественно было бы сойти с ума и лечь умирать на кровать без еды и воды. Она чувствует, как катается на жутких эмоциональных качелях, и буйных ветер дует в лицо, при спуске порываясь сорвать голову с плеч, и ласково вытирая слёзы со щёк на возвышенностях. Сейчас этой ветер неторопливо гладит по лицу, очерчивая красивые черты, но медленно переходя на шею, планируя свернуть её, стоит только качелям опустится вниз. Если так подумать – вся жизнь состоит из таких вот эмоциональных качелей, просто иногда ты долго задерживаешься в низах, а иногда делаешь «солнышко» от счастья. Софи медленно поднимается, опираясь на дверь. Она не знает, стоит ли он там до сих пор, но открывать не собирается, пока не соберётся наконец в кучу. Эмоции, эмоции, эмоции, они вертятся вокруг, словно назойливые мухи, жужжат, кружат, набирая обороты, часто такие ненужные, но всё равно накрывающие с головой, не отдавая себе отчёта во всех совершённых действиях. Дрожащими руками она скидывает пальто с вешалки, зная, что никогда бы так не поступила в реальности, а значит это станет единственным её доказательством, что этот злополучный день – не сон, и буквально падает на кровать, тут же проваливаясь в сон, словно пролетая сквозь мебель туда, вниз, на встречу кошмарам и беспокойным чудовищам царства Морфея. За окном разливается баюкающий ливень, стекающий холодными каплями по стеклу, придавая вечеру холодную меланхоличную атмосферу, и ветер петляет меж падающих с неба осадков, кружа коричневые пожухлые листья в осеннем вальсе. Этой ночью погода ясно отражала внутреннюю картину как минимум двух людей, что мучаются от кошмаров и бесконечных слёз по ночам, вновь и вновь прокручивая ужасные события в своей голове, не в силах остановить пульсирующую в висках тревожность. Когда она просыпается, глаза привычно зудят, а щёки кажутся буквально твёрдыми, будто их и вовсе никак нельзя трогать, ведь кожа слишком отвыкла от прикосновений чего-либо кроме слёз. На душе так пугающе и кошмарно тихо, впервые за долгое время, что хочется и кричать от облегчения, и в то же время от мыслей, накрывающих с головой. Она тихо кряхтит и сонно стонет, когда опирается на затёкшие руки, чтобы встать, и смотрит в зеркало напротив кровати. Такая вымотанная. Невероятно худая, помятая, заплаканная, с ужасным бардаком на голове. Она очень давно не приводила себя в порядок, потому что было не до этого. Незачем. Не для кого. Домашняя майка явно была не стирана уже с месяц, и бесконечные пятна на ней давали это понять, множество некрасивых складок, что выглядели будто морщины на старом лице, беспорядочно разбросанные на голове волосы, явно давно запутанные и ужасно грязные. Она совсем забыла о внешнем виде с тех пор, как однажды неудачно решила жить заново и теперь выглядела так, будто все эти три года непроглядно спала. Как бы ей хотелось, чтобы это было реальностью… Чтобы эти кошмары ей лишь приснились, а на кухне её сидит и ожидает любимый с тарелкой вкуснейшего завтрака, обещая, что никуда и никогда не уйдёт, как раньше. Но кухня пустует, встречая блеклым светом лампочки и холодным воздухом, что заставляет поёжится. Тут так… неуютно. Так противно. Так пусто без него, аж хочется царапать ногтями стены и пол. — «А могла бы проснуться с ним. Поцеловать, обнять и подумать, что всё это была лишь ещё одна чёрная полоса в жизни, которую возможно пережить, но теперь всё хорошо. Но ты ведь закрыла перед ним последние двери.» — твердит внутренний голос, чересчур мудро растягивая слова. Софи на это хмурится и едва заметно сжимает кулаки, проходя на кухню. Есть совсем не хочется, её расписание питания совсем выбилось из колеи и теперь очень часто есть не хотелось до тошноты, но она насильно впихивает в себя хлопья неизвестно какой давности, лишь бы придать бледной коже хоть немного цвета. В прихожей валяется пальто. В прихожей разбросаны ботинки. В прихожей пахнет перегаром, так, как не пахло ещё никогда. От него так тоже никогда не пахло. Но она не могла перепутать взгляд серых глаз. К полудню, когда солнце окончательно зависло в центре над землёй, Софи уже выглядит гораздо лучше, чем все эти годы. Она явно стала живее. Чуть-чуть. Капельку. Совсем немного. Но стала. В глазах есть отблески былой игривости и энергии, а худая и бледная кожа уже не так жалко смотрится на несчастном лице с грустными зелёными глазами. Она выглядит менее уставшей и побитой с расчёсанными волосами и в новой удобной одежде, что валялась в шкафу слишком долго. Она никуда не выходила в последнее время, работала немного и из дома, лишь бы не видеть счастливых лиц людей на улицах. И несчастливых тоже не видеть. Вообще никаких не видеть. Она хотела видеть лишь одно лицо. Лицо с морщинами и проницательными глазами. Любимое лицо с родинкой на виске и вечно короткой причёской. Лицо, сияющее улыбкой и белыми зубами, стоит ей только появится в поле зрения. Но и это лицо она теперь вряд ли когда-нибудь увидит. Их слишком побило о скалы разочарования и боли за эти три года. Они уже не будут улыбаться так, как улыбались прежде. Уже не будут так шутить, как шутили прежде. Уже не будут так доверять, как доверяли прежде. Её мысли заслоняют множество идей, где теперь он мог быть, и некоторые были внушительными и пугающими. «Он совершил самоубийство», «он уехал вновь», «он спрятался там, где ты не знаешь». Конечно, были и утешающие, но она всегда смотрела с плохой стороны и верила ей больше, чем хорошей. Поэтому единственным оптимальным вариантом сейчас показался тот самый отель, куда он часто сбегал без причины. Где они отдыхали, когда нужно было спрятаться. Где они вместе впервые провели ночи на крыше, считая звёзды. Он тогда рассказал очень много легенд и историй, связанных с ними. Он тогда очень увлёкся звёздами. Она тогда очень увлеклась ими же в его бездонных глазах. Она хватает с полки чёрную сумку, поправляя пальто на плечах. Главное не выглядеть как мертвец и сделать всё, лишь бы не дать ему ускользнуть вновь. Главное успеть. А иначе это был последний шанс вернуть его в свою жизнь. Ключи несколько раз проворачиваются в замке, запирая деревянные двери и молчаливо провожая хозяйку, которая теперь стучала невысокими каблуками по лестничной площадке. Чёрные очки на глазах, белый шарф и голубые, немного потёртые джинсы, что блуждают с ней по миру вот уж какой год. Когда чего-то очень ждёшь или торопишься, всё кажется слишком медленным. Слишком медленно идёшь, слишком медленно едет лифт, слишком медленно едет такси, слишком медленно капает дождь и слишком медленно поворачиваются стрелки на циферблате наручных часов. Ей слишком невтерпёж. Ей хочется в объятия. Ей хочется увидеть вновь, ей хочется убедится, что это не сон. В солнечном сплетении собирается давящий ком чувств и эмоций, который так хочется протолкнуть дальше, а он лишь нарастает, грозясь взорваться в любой момент, вырывая крик из самого сердца, горящего ярким пламенем ожидания и… любви? Она не знает, что это. Не знает, любит ли его теперь, потому что его «нового» совсем не знает. Будто едет к незнакомцу, теряя эту тонкую связь переплетённых судеб. Не знает, сможет ли разглядеть в нём прежнего молодого человека, с вечно серьёзным лицом, которым он закрывается от мира скорлупой, но за ней сидит маленький жёлтый цыплёнок, весело улыбающийся и чирикающий лишь в её присутствии. Софи закрывает глаза, немного убаюканная дальней дорогой на такси. Тут пахнет апельсиновым освежителем воздуха и немного хозяином авто, но этот запах не мешает, к нему привыкаешь. По стеклу уже какой день скатываются капли промозглого дождя, при одном только виде которых начинает знобить, и ветер колышет полупустые ветви деревьев, не нарочно обламывая хрупкие отростки растения. Воздух кажется до ужаса тяжёлым, словно давит на лёгкие изнутри, заставляя вдыхать глубже, потому что лёгкие вдохи кажутся слишком невозможными для выполнения. Она очень хочет кричать. Когда тёмно-серая машина тормозит, слегка стирая шины, Софи вежливо благодарит за поездку и переводит водителю деньги, поспешно выпрыгивая из такси, прижимая чёрную кожаную сумку к груди. Знакомые прозрачные двери, готовые к приёму гостей всегда и всюду, маленькие тыквы и приведения в преддверии наступающего Хэллоуина и множество ярких листочков под ногами, на которых уже множество раз наступили, подчёркивая их никчёмность. Она звякает каблуками, чувствуя, как бегут по коже мурашки от забравшегося под пальто ветра, и тянется к ручке двери, с выдохом дёрнув на себя, и наконец попадает в объятия обогревателей, чувствуя, что воздух уже не кажется таким тяжёлым и холодным. Её сразу замечают, удивлённо смотря, и она улыбается милой сотруднице со светлыми волосами, что тут же выходит из-за стойки, случайно пихая другого сотрудника и подбегает, легко обнимая и, не прикасаясь губами, воздушно целует в щёку. — Софи! Господи, ну кто явился! — девушка очевидно просто сияет от счастья, смотря на ранее частую посетительницу и по совместительницу девушку её друга. — Где ты была, прелесть моя? И ты ешь вообще? — заметив бледность лица и нездоровую худобу обеспокоенно спрашивает блондинка, вглядываясь в несчастные зелёные глаза. — Ем, ем, — отмахивается та, продолжая улыбаться давнишней знакомой. — Я к тебе по важному делу. Ты… ты можешь сказать, приезжал ли сюда… — язык стопорится, будто его имя – проклятие. Не поворачивается сказать, к глазам сразу подступают слёзы, и Софи чуть отворачивается, стараясь не дать себе испортить лёгкий нанесённый макияж, скрывающий синяки под глазами. — Он? — тут же понимает всё милая девчушка, сразу меняясь в лице и понимая о ком речь. Именно за это её многие любили. Умеет быстро входить в положение и анализировать ситуацию. Умеет держать язык за зубами когда надо и взболтнуть лишнего, когда это может оказаться полезным. — Приезжал. И даже до сих пор тут, — твёрдо заявляет она, с сожалением смотря на рассыпавшуюся в извинениях за слёзы Софи. Она поняла. Поняла ещё тогда, когда увидела его спустя три года. Она же сразу подумала о Софи, о том, как она была без него, учитывая какими милыми, невинными и красивыми она видела их отношения. — Могу дать номер комнаты, в которую он заселился. — Спасибо… — растерянно шепчет Софи, и сотрудница тут же убегает за стойку вновь, чтобы найти нужные данные. Она пришла к нему. Пришла просить прощения и вымогать того же взамен. Пришла чтобы снова увидеть серые глаза. Пришла чтобы наконец без опаски позвать его по имени и получить ответ. Любит. Определённо любит. И эта любовь не отпустит, кажется, совсем никогда. Даже если он предаст – не отпустит. — 505, — произносит блондинка, смотря на катящиеся по щекам Софи слёзы. — Это пятый этаж. — Угу… — тихо благодарит она, и осторожно вытирает слёзы под глазами, слабо улыбаясь блондинке. — Извини за это… Эмоции. — Я всё понимаю. — также улыбается, давя в себе желание вытереть со щёк подруги слёзы. Не на таком они уровне отношений. Она кивает, быстрым шагом направляясь к лифту и нажимая на кнопку вызова. В холле достаточно тихо, лишь играет какой-то дешёвый джаз и слышаться тихие разговоры сотрудников и людей. Здесь царит уютная атмосфера семьи, словно это – второй дом для временных жильцов, куда действительно приятно возвращаться под радостные улыбки и объятия давних знакомых. Также чувствовала теперь себя и она, осматривая помещение, чтобы отвлечься от лезущих изо всех щелей эмоций, и замечает, что под потолком на мётлах сидят маленькие ведьмочки, и приклеенные на стены приведения разинули свой рот, словно крича «бу!», заставляя гостя не испугаться, а улыбнуться столь ответственному подходу руководства отеля. Наверное, это был один из лучших отелей в городе, которые только Софи знала. Она смотрит на этот приятный и совсем не страшный антураж, выравнивая дыхание и сердцебиение, и заходит наконец в лифт нажимая на аккуратную кнопку с цифрой «5». Ничего серьёзного ведь не происходит, верно? Она просто едет к нему, как в старые-добрые. Едет на лифте, совершенно спокойно дыша. Хотя «спокойным» это дыхание можно назвать только если у тебя астма, каковой у едущей не было. Безусловно, она нервничает. Безусловно хочет кричать, топать ногами и убивать людей направо и налево, лишь бы выместить всю свою злость и негатив, лишь бы не чувствовать этого зудящего урагана внутри, что сносит каждого, кто только посмеет притронуться или остановить. Стенки лифта кажутся слишком узкими, а вентиляция слишком загрязнённой с каждый этажом. Ей всё труднее осознавать и сдерживать себя, в особенности, когда механический голос говорит о прибытии на нужный этаж. В этот момент захотелось с размаху сломать звуковой датчик этому пустому роботизированному голосу, чего она, увы, не может. Просто молча наступает на ковёр, проходя дальше по коридору, что теперь стал развилкой, а перед её глазами были подсвечены две таблички, указывающие, в каком повороте какие номера находятся. Поворот налево. Тяжёлые, режущие пустоту и тишину шаги, такие яростные, будто с каждым прикосновением каблука поверхность должна идти трещинами, так сильно в ней пылали волнение и агрессия, сплетаясь в единое целое без возможности отличить слагаемые. Это просто нужно. Нужно сделать сейчас. Нужно постучать, нужно увидеть, нужно раскричаться и послать к чёрту. Лишь бы эта боль перестала так сильно давать о себе знать, эхом отдаваясь в быстром сердце, растекаясь по венам кровью, проникая в каждую живую клеточку организма, словно вирус распространяясь по телу, пропитывая собой человека насквозь, заставляя сжимать зубы до белой крошки и пульсирующих дёсен, прятать злость в глазах до слёз и отчаянного крика, через эту самую боль контролировать своё тело и язык, чтобы случайно не навредить и не нарушить баланс в отношениях с тем или иных человеком. Она жмурится, чуть отворачиваясь и всё же опуская кулак на дверь, грозясь пробить им поверхность. Злость яркой вспышкой взрывается в груди, также быстро угасая, словно пылающая спичка, грозящаяся обжечь неосторожные пальцы. Ручка дёргается, подтолкнутая с той стороны, а секунды тянутся слишком медленно, тая в себе интригу. Время кажется слишком медленным, а эти моменты слишком пустыми, будто нагнетая атмосферу и подсказывая, что сейчас случится что-то непоправимое, что-то страшное и полное отчаянного гнева. Она смотрит прямо и замирает. Она видит открытое на распашку окно на заднем фоне, видит помятую рабочую рубашку и привычно венистые напряжённые руки. Видит худое лицо, впалые щёки, мешки под глазами, его ошарашенный вид и вздыбленные волосы на голове. Она видит серые глаза. *** Он ничего не видит перед собой. Он бежит. Бежит от реальности, бежит без оглядки, бежит так далеко, как только позволяют ноги. Он выкуривает сигарету за сигаретой, перестав контролировать свою зависимость. Он выдыхает с истерикой, давая волю слезам и таившемуся в голове крику о помощи. Нервная система сдаёт назад, не сопротивляется стрессу, просто исчезает, а душу рвёт в клочья от одного лишь осознания, от мыслей, от тишины в комнате и холода постели каждое утро. Он раз за разом прокручивает момент, когда их взгляды встречаются и дверь резко захлопывается с глухим звуком. Он медленно перестаёт чувствовать, не понимая ничего вообще. Он теряется в пелене паники и лабиринтах тревоги, теряется собственных обрывках мыслей, в воспоминаниях, в выплывающим картинкам, в совести, в криках и слезах, он тонет, тонет в этой суматохе, тонет в море бессилия и разрушения, тонет в желании умереть, тонет в бессмысленности жить дальше, утопает в том осознании, которое пришло на следующее утро после долгожданной встречи. Его тошнит, живот крутит, а горло сдавливается, порождая солёные капли горя, руки непривычно болят и каждое движение доставляет дискомфорт, даже простое моргание или вдохи. Он не считает себя достойным дышать. Он не считает себя достойным жить, после всего, что сделал. После того, как увидел в её глазах непомерную тоску и давно забытую надежду, увидел злость и искорки разочарования. После того, как пропал, как извёл до такого состояния, после того, как окончательно вымотал своё единственное счастье. Он всё испортил. Всё разрушил и помял своим появлением, сделал больно и себе, и ей, и теперь это несдерживаемым грузом лежит на плечах, кромсая кости и нанося удары по самому сердцу, пытаясь остановить противный стук. Ему мерзко от себя, от своего характера, мыслей и поступков, ему так мерзко, как не было её никогда. Он чувствует себя куском дерьма постоянно, ни на секунду не оставляя этого состояния, он чувствует себя так отвратительно и плохо, что даже забывает купить телефон и написать другу, лишь бы вообще не выходить на улицу, запереться в собственном маленьком логове и никогда никому не показываться. Отвращение и противное чувство предательства становятся такими острыми, что болят почти физически, а мышцы ноют от постоянной нагрузки, когда он весь напрягается, сжимая своё тело, ловя сонные параличи и ужасные кошмары, бредущие за руку с бессонницей. Он не может сконцентрироваться ни на чём, лишь открывает окно нараспашку, позволяя морозному ветру занести в комнату множество разноцветных листьев, курит сигарету за сигаретой обжигая пальцы, и рыдает, кричит и плачет, что отдаётся тихим эхом. Плачет приступами, с перерывами на перекур, но всё вновь начинается по новой. Слёзы, льющиеся в ладони и выпущенный изо рта никотиновым дым – так проходит его день в компании полного одиночества и неспособности делать что-то, кроме как истерить. Когда по двери проходят два стука, тело прошибает током, а сигарета сама вываливается из рук, летя с пятого этажа на задний двор. Он поспешно вытирает слёзы, попутно раздумывая, кто же мог прийти, и ни в коем случае не затрагивая верный вариант. Это не может быть она. Она не может теперь прийти и попросить прощения, не может обнять, повиснув на шее, как он мог позволить себе думать лишь в самых ванильных и несбыточных мечтах. Он подходит к двери, отряхивая грязную рабочую футболку, нервно сглатывает и открывает дверь. Тело парализует шоком. Он смотрит, бегает глазами по лицу, по изумрудным глазам, по любимому носу и худым щекам, видит красивое пальто и дорогую обувь, видит отблески былой игривости и радости в глазах, но не может расплыться в улыбке. Он не может отреагировать, смотря на всю серьёзность и гнев в любимых глазах. Гордо задранный подбородок и заходившие под скулами желваки являются сигналом, будто предупреждая о грозящем событии, и гостья резко шагает внутрь, заставляя попятится и испугано смотреть на открывающуюся картину, не в силах даже издать никакого звука. Это сон. Очевидно, сон, такой яркий, ясный, но сон. Она не может прийти к нему и теперь так злостно смотреть, будто вот-вот ударит. Не может ведь? Конечно, в зачерствевшей душе таился некий отблеск надежды, но никак не настоящая вера в это. Но она проходит, резко захлопывает дверь за собой, не разрывая зрительного контакта. Он уверен, ещё чуть-чуть и между ними засверкают молнии, такая сильная энергетика ярости присутствовала в комнате, и даже холодный ветер теперь не мог остудить пыл девушки перед ним. Он ещё никогда не видел её такой. Такой сильной, уверенной, злой и отчаянной. Её глаза красные, также, как и у него, и где-то внутри он даже посмеялся с этого совпадения. Встретились два страдальца. Он не успевает подумать или увернуться, а левую щёку уже прошибает ярой болью, молниеносно реагирующей на удар своим покраснением. Пощёчина. При чём, весьма сильная. Глаза широко распахнуты, и оба часто дышат в унисон, не в силах справится с собой. Из глаз невольно брызгают слёзы, а щека будто треснет сейчас же от той мощи, с которой эта пощёчина была дана. Он перестаёт дышать, собираясь с мыслями, приводя выбившиеся из черепной коробки мозги в порядок. Наступает гробовая тишина, и даже распахнутое окно не беспокоит, молчаливо наблюдая за раскрывающейся сценой. Что ж, он вполне заслужил. Заслужил ещё пару сотен таких же, заслужил быть выпоротым и одиноким, брошенным единственной настоящей любовью, он заслуживает этого, а не одной крайне болючей пощёчины, к которой не смеет даже прикасаться, чтобы унять боль, полностью впитывая её и чувствуя каждой живой клеточкой это страдание. Нет, он не мазохист, ему безусловно не нравится эта боль и её проявление, но он вполне достоин её. Её нежная ладонь ударила точно в цель, поражая наповал. Спустя мгновения вторая рука бьёт уже с другой стороны, пятная и правую щёку красным следом, поворачивая голову в другом направлении, прошибая и её электризованной болью, будто каждая подушечка пальца приносит большое количество неприятных ощущений, посылая мгновенные импульсы в мозг. И с каждым ударом ей становится всё легче, словно она вкладывает в них все свои мысли и страдания за эти три года. Камни горя сваливаются с плеч, освобождая хрупкую спину, а гневный крик сам собой вырывается в груди, не слышимый внешним миром, но так отчаянно оглушая изнутри. В ней лопнул сосуд терпения, который накапливался эти несколько лет, он треснул, дал пробоину, а теперь и вовсе с характерным звуком взорвался от количества скопившихся эмоций, давящих снаружи плотным воздухом и мыслями, мыслями, мыслями, мечтами, фантазиями, жутким картинами, нарисованными мозгом, это всё придавливало ко дну, теперь заставляя дать волю всему накопившемуся, раскинувшись ошмётками по стенкам души, наконец попадая в блаженное облегчение. Слёзы брызжут из глаз обоих, то ли от боли, то ли от переполняющих изнутри эмоций, но пощёчина приходится такой сильной, что он делает опасный шаг назад, не в силах сдержать равновесие. Не проходит и доли секунды, чтобы Софи среагировала, тут же перемещая бледные холодные ладони на больные щёки с красными разводами от жестокого заслуженного избиения, и резко сокращает дистанцию между лицами, заставляя Карму резко распахнуть глаза и застыть на месте, так и не упав. Время замедляется, а все движения становится невесомыми, будто теперь вся энергия этого мира состояла лишь в прикосновении двух губ. Поцелуй вперемешку со слезами, болезненными криками, проглатываемыми раз за разом, поцелуй, переполненный эмоциями и всем тем ужасом, что оба пережили за эти три года. Он выходит слишком чувственным, слишком внеземным, слишком сладким, и Карма упорно не верит в происходящее, но всё равно прикрывает глаза, наслаждаясь моментом. Хотя её губы кажутся слишком реальными, слишком осязаемыми, и холодные пальцы, мгновенно согревающиеся на колючих от щетины щеках, кажется, вот-вот исчезнут, будут унесены ветром реальности и времени, но пока это возможно он лишь отвечает, жадно впиваясь в любимого человека и каждым своим атомом чувствуя повисшее напряжение, мгновенно смешавшее с облегчением, вылитым в горьких слезах, которые оба непроизвольно глотают, затягивая и без того долгий момент. Ветер колышет волосы на головах обоих, спутывает тонкие пряди, делает их более кудрявыми, распущенными, проходится по нежным рукам и лицам двух страдальцев, разлучённых судьбой. Оба не реагируют, ощущая, как прикосновения обжигают кожу, едва ли не оставляя на ней красные следы, но боли теперь будто не существует, пока они в этой секунде, в этой минуте, пока они скрыты от общественных глаз и чужих ухмылок, пока они отданы друг другу и только друг другу, никому больше. Когда блаженное действо заканчивается, время будто вновь запускается, только ускоряя свой ритм, а зелёные глаза по-прежнему смотрят в серые, не в силах оторваться. Сон ли это? Фантазия? Не важно. Важно, что они рядом теперь. Что вновь, как и раньше, трудно дышать друг рядом с другом. Трудно верить, трудно прорваться сквозь вату, которую будто накладывают в мозг, лишь бы тот отключился и не заработал больше никогда. Он робко обнимает, вначале касаясь лишь кончиками пальцев, но не увидев никакого сопротивления облегчённо выдыхает, запрокидывая голову назад, чтобы не зайтись в истерике прямо на месте. Она же обнимает его за шею, льня ближе, чувствуя тепло между двумя человеческими телами, утыкается ему в плечо, тихо вытирая об майку слёзы и изредка выдавая тихие смешки в унисон с ним, хотя на деле нет ничего смешного. Просто они слишком устали. Слишком сошли с ума, слишком много бредили и маялись, слишком долго были в разлуке, далеко друг от друга, совершенно не зная ничего о жизни другого. Она так рада, что вновь нашла. Что он вернулся. Что теперь она может обнять его, как ни в чём не бывало, что теперь может почувствовать естественный запах тёплой кожи, что теперь может целовать и целовать, не чувствуя никакого сопротивления. Он так рад, что всё обошлось, и что вот она, как он и мечтал, повисла у него на шее, пуская слёзы не только на майку, но и на рукав собственной кофты. Что теперь ему не нужно утопать в доводах совести и вечных муках, всю жизнь думая лишь о ней, в итоге кончая всё это самоубийством. Ему теперь не нужно этого делать. У него вновь появился смысл жить. Он не может объяснить себе почему она так поступила. Почему приехала, не смотря на свою резкую реакцию, почему поцеловала, почему обняла, почему теперь не отпрянет от отвращения к нему и себе, но он сейчас предпочитает не задумываться о таком, лишь бы не портить момент и осознание всей реальности, обрушившейся внезапным градом прямо на голову, не давая даже время на раздумья и самобичевания. Всё произошло слишком быстро, и может быть это даже хорошо. Кто знает? Она не может объяснить, почему он приехал. Почему показался, почему набрался смелости приехать и единожды посмотреть в глаза, чтобы зажечь, казалось, давно прогоревшую свечу с маленьким оставшимся фитильком. Но каждая зажигался может найти свой фитиль, разве не так? — Я так скучала. — шепчет она, сильнее утыкаясь в ключицу, будто стесняясь своих слов, будто прячась после неловкого признания в любви или комплимента, будто одновременно хочется скрыться и так не хочется убегать, вновь оставив в страданиях думать и курить. — Я тоже очень скучал. — шепчет хрипло, тихо, будто их может теперь кто-то услышать, и утыкается шершавым носом в макушку, вдыхая запах апельсинового шампуня. Такая… апельсиновая. Маленькая, нежная, его. Именно к ней он мчал спустя три года, именно из-за неё извёл себя бессонницей и кошмарами. Такая красивая и необычайно хрупкая, словно хрустальная ваза. И вроде бы всё хорошо. Кажется, что всё чудесно, и вот он – хэппи энд, но… он ли это?