1. Когда боги были детьми

раньше не было ни времени

ни земли, ни пыли — ничего

забыли все

было небылью, да стало былью

и река остыла и вода застыла в ничто

♫ Женя Любич — Драконья песня

до начала времен

      Внизу под их ногами простиралось бескрайнее водное пространство — куда ни глянь, вода, вода, только воды первоморя и больше ничего, ни земли, ни пыли.       Стоя на мосте Амано Укихаши, Идзанаги внутренне содрогался от мысли, что именно ему придется создать сушу и населить это море кем-то, кроме богов. Кем-то, кто был бы похож на него — прочие ками, в отличие от Идзанаги и его сестры, не имели тел и поэтому, будучи всемогущими, как всякие божества, не могли одного — зачать. А они с Идзанами оказались другими, и потому — могли.       — Мне немного страшно, — призналась Идзанами, касаясь руки брата. Они родились лишь недавно (или давно? времени тоже пока что не было), и, хотя выглядели, как взрослые мужчина и женщина, душой были еще подростками.       — Тебе нечего бояться, — сказал Идзанаги, целуя сестру в макушку. Он должен был быть сильным и уверенным, чтобы вселять уверенность в нее, и, не зная почти ничего, он знал одно — его любовь к Идзанами превыше всего. Превыше даже его любви к себе. Ради нее он был готов на все.       — Вам предстоит долгий путь, дети, — раздался голос из ниоткуда. У Амэноминакануси было обличье ветра, и говорил он, как ветер шелестел в листве (если бы на Такамагахаре была листва). — Вам предстоит великий путь. Царственный путь. Да будете вы благословенны, первые земные бог и богиня. Закончите дело с этой носящейся по морским волнам землей и превратите ее в твердь. Держи, Идзанаги-но-ками!       Протянув руку, Идзанаги понял, что держит появившуюся из воздуха созданную волей первобога Амэнонухоко — украшенное драгоценными камнями копье, длинное, настолько длинное, что оно должно было быть способно дотянуться вниз. Опустив его, он почувствовал, как ладошки Идзанами накрыли его руки — они делали это вместе. Вместе творили остров, куда намеревались спуститься — стекающая с копья вода затвердевала, превращаясь в землю.       — Нарекаю тебя Оногородзима, — сказал Идзанаги, чувствуя, что все пятеро котоамацуками ждут от него чего-то. Не ошибся — пустота одобрительно заулыбалась ему.       — Счастья вам, дети! — прозвенел дождем девичий голос; хотя первобоги были бесполыми, Камимусуби предпочитала казаться женщиной.       Подхватив Идзанами за талию, Идзанаги шепнул ей на ухо:       — Не бойся! — и скользнул по копью вниз, как по шесту.

***

      — Что дальше? — спросила Идзанами, когда они оказались на острове — клочке суши посреди вод. Идзанаги огляделся вокруг. Опустил глаза себе под ноги. Сел на колени, касаясь ладонями земли — та была каменистой, сухой, вряд ли что-то могло вырасти здесь.       — Мы должны пожениться, — сказал Идзанаги, подняв голову и глядя на сестру снизу вверх. — А потом у нас родятся дети.       — Пожениться, — протянула она, коснувшись пальчиком губ. — Как это делается?       Идзанаги не знал. Первые боги, оставшиеся на небе, не были супругами; они родились либо поодиночке, либо вместе, и не заключали никаких брачных союзов. Просто жили, как две половины одного целого, и Идзанаги с Идзанами тоже были такими же — почти такими же. Они не сливались воедино, не дополняли друг друга буквально, они были похожи, как зеркальные отражения, но существовали, как две отдельные личности.       — Наверное, — сказал Идзанаги, — как мы решим, так и будет. Мы же боги. Здесь пока что никого нет, но когда появятся люди, мы будем ими править. Присматривать за ними, опекать их… и все будет так, как мы захотим. Например… — он нахмурился, чтобы лучше сосредоточиться, и по его воле неподалеку от них на острове сам собой воздвигся огромный столб.       — Обойдем вокруг него, — предложил Идзанаги. — Поздороваемся друг с другом, и… — он смущенно кашлянул в кулак, — тогда…       Идзанами задумчиво кивнула.       — Давай.

***

      Шагая вокруг столба, Идзанаги замирал от волнения — вот-вот его любимая сестра станет его женой, и он овладеет ею. Как это делается, он представлял смутно, но тело соображало прежде разума, и тело влекло его к Идзанами — хотелось прикоснуться к ней, снять ее одежды, запустить пальцы в длинные шелковистые волосы, целовать ее… Он сглотнул, делая еще один шаг, и наконец встретился с Идзанами лицом к лицу, и она показалась ему еще прекраснее.       — Какая удача, — певуче сказала Идзанами. — Я встретила прекрасного юношу!       Неправильно, подумал Идзанаги. Не так должно быть. Сначала полагалось говорить ему; он мужчина, его начало главенствует, и стоило возразить Идзанами, поправить ее, провести ритуал заново — но она улыбалась ему так радостно, и выглядела такой хорошенькой, что Идзанаги сдался без единого слова, склонив голову в знак приветствия.       — Какая удача, — молвил он, — я встретил прекрасную девушку! — и притянул ее к себе, обнимая. Идзанами вздрогнула; что такое объятия, она не знала.       — Что ты делаешь?       — Мне кажется, — хрипло сказал Идзанаги, — так надо. Тебе не нравится?       Идзанами прислушалась к ощущениям. Прижатая к груди Идзанаги, она чувствовала ровное ритмичное биение его сердца, грелась его теплом и вдыхала его запах — что-то похожее на аромат солнечных лучей (но солнца в первоначальные времена тоже не было, свет исходил с неба, однако неизвестно, кто его источал). Ничего неприятного. Наоборот, Идзанами хотела большего.       — Нравится, — призналась она. — Очень. А ты… можешь прикоснуться губами к моим губам?       — Да… — Идзанаги накрыл губами ее рот. Идзанами поцеловала его нижнюю губу, робко, проверяя, как получится. Он провел языком по ее верхней, и скользнул в приоткрытый рот — Идзанами охнула, но больно ей не было, в противном случае Идзанаги бы почувствовал.       Оторвавшись от ее губ, Идзанаги прижался губами к шее, ведя влажную дорожку к ключице. Идзанами замерла, позволяя ему, затрепетала всем телом — Идзанаги распахнул ее кимоно, не утруждая себя развязыванием оби, достаточно было желания, чтобы ее пояс сам упал к ногам. Рассмотрел грудь, восторженно ахнув, дотронулся губами к одной — сосок напрягся, на вкус кожа Идзанами была соленой, как море. Она томно застонала, прижав руку брата ко второй груди.       — Так хорошо… а дальше?       — Нужно лечь, — решил Идзанаги. — Так будет удобнее.       Сняв свой хаори, он бросил его на землю. Идзанами легла, попутно избавившись от кимоно, и ее нагота слепила Идзанаги, как несуществующее пока солнце. Он опустился рядом, сбросив собственные одежды, аккуратно заставил Идзанами лечь на спину и навис над ней. Она смотрела ему в глаза — и он видел в ней себя. Две половинки одного целого, как камиёнанаё… Их слияние породит других ками, но о других ками Идзанаги сейчас думал в последнюю очередь. Он думал только о том, как сильно хочет свою жену. Свою сестру… нет, Идзанами была гораздо больше, чем женой и сестрой — она была его миром.       — Мне так горячо, — сказала она. — Ты должен войти в меня?       — Если ты готова, — хрипло ответил Идзанаги. — Ты готова?       — Да… — с сомнением протянула она. — Кажется, да… Да! — уже громче выдохнула Идзанами. — Да, войди в меня!       И он вошел, резко и глубоко, вызвав у нее вскрик. Замер, медленно начав двигаться, чувствуя, как она движет бедрами навстречу — еще не было ничего, но уже была земля, была пыль, была вода и была любовь. Семейная любовь, платоническая и плотская. Прямо здесь, на острове, у столба бракосочетания, рядом с копьем, на глазах у хиторигами, взирающих на них с небес… Так начинался мир.       — Да! — выкрикнула Идзанами, извиваясь под телом мужа. — Да, так! Еще!       Он сделал еще несколько толчков, и ее тело крепко обхватило его, в пояснице закололи мелкие иголки, Идзанаги напрягся, как тетива — и расслабился. Внутрь Идзанами хлынуло его горячее семя.       — Теперь у нас будут дети, — говорила она, лежа на спине и глядя в небеса. — У нас будут дети. Знаешь, я хочу, чтобы у нас родился кто-то великий. Повелитель земли и неба. Или повелительница.       — Так и будет, — пообещал Идзанаги, поцеловав ее в плечо. — Обязательно.

***

      Хируко родился спустя девять месяцев — или девять дней, или девять лет, потому что время еще не появилось. Идзанаги целовал круглый животик Идзанами, она светилась изнутри, счастливая от материнства, но, когда настал час родов, на свет появился…       — Это медуза? — растерянно спросил Идзанаги.       Ребенок должен был быть таким же, как и они, но у Хируко не было ни ног, ни рук, ничего, кроме прозрачного тельца, источающего солнечный свет. Подобие настоящего света. Он не плакал, не говорил, никак не реагировал, когда они его звали.       — Он не медуза, — обиженно сказала Идзанами, укачивая на руках свое несчастное дитя. — Он просто… просто вот такой.       — Но он не похож на того, кто станет повелителем неба и земли, — озадаченно потер бороду Идзанаги.       — Может, он им станет! — пылко возразила Идзанами. — Вырастет, и… — она печально поджала губы, сама не веря в свои слова, но отказываясь признавать, что ее первенец ни на что не годен.       — Может, — согласился Идзанаги, чтобы не обижать ее. — Но у нас должно быть много детей, любимая.       — Лети! — шепнула Идзанами, подбросив Хируко вверх. — Лети и будь солнцем!       «Пока не придет другое солнце, — подумал Идзанаги. — Другое, яркое и согревающее, а не холодное, как рыба».       Это было пророчеством, но вслух он этого не сказал.

***

      Следующий ребенок, Авадзима, был камнем.       Идзанами ждала его с бо́льшим нетерпением, чем первенца. Идзанаги оберегал ее, старался учитывать все возможные ошибки предыдущей беременности, но в пору Идзанами произвела на свет даже не медузу, а камень, и, держа его на руках, расплакалась.       — Почему я не могу родить нормального ребенка? — рыдала она. — Почему я не могу произвести на свет кого-то живого? Почему, ну почему?!       Не в силах видеть ее слезы, Идзанаги сбежал на другой конец острова, и там бросился на колени перед небом, откуда взирали на них первобоги. Взмолился, отчаянно протягивая руки вверх:       — Помогите нам! Подскажите, что сделать, чтобы Идзанами родила здоровое сильное и живое дитя!       Шелест ветра раздался в его ушах:       — Ее дети от тебя такие, потому что вы не женаты.       — Что? — опешил Идзанаги. — Но мы же поженились! Мы совершили обряд…       — Вы совершили его неправильно, — прозвенело дождем. — Идзанами заговорила с тобой первой, а должен был заговорить ты. Поэтому ваш брак не стал настоящим, и дети были незаконнорожденными. Совершите обряд правильно, и тогда все будет хорошо.       Вскочив с колен, Идзанаги наскоро поблагодарил хиторигами и помчался к жене. Идзанами уже не плакала — сидела на земле и качала камень. Увидев мужа, вскинула на него глаза, полные безумной надежды.       — Что нам делать?       — Жениться снова, — Идзанаги поднял Идзанами с земли, потянул к столбу — она остановилась, вывернувшись из его рук. Бросила камень в морские воды.       — Нарекаю тебя островом Авадзима! — провозгласила она.

***

      После второго свадебного обряда беременность Идзанами наступила быстро и быстро же закончилась, но оба ками нервничали и боялись — вдруг дитя снова будет безжизненным уродцем?       Обошлось. Ватацуми родился таким же, как и они — красивым, сильным, настоящим воином, похожим на Идзанаги. Он стал взрослым очень быстро — а может, нет, ибо времени все еще не было. Следом родились бог ветра Синацухико и бог гор Ооямацуми. Шло все еще несуществующее время, на Оногородзима появился дворец Яхиродоно, где поселились Идзанаги и Идзанами, Ватацуми создал свое личное жилье на дне моря, Ооямацуми — на самом высоком пике горы, а Синацухико — на облаке. Каждый из трех сыновей выбрал свое место. Первые ками создали покровителей трех стихий — воды, воздуха и земли, не было только огня, и следующего сына или дочь ждали огненного, но его рождение было большей трагедией, чем рождение Хируко и Авадзимы.       Роды Идзанами всегда проходили очень легко, она не страдала, исторгая из чрева детей, поэтому Идзанаги безбоязненно оставил жену одну, отправившись с сыновьями бродить по островам и создавать что-то новое, обустраивая мир, добавляя ему важные детали, лишь с виду кажущиеся мелочами, не стоящими внимания. Недостаточно было воздвигнуть горы; Ооямацуми трудился, творя камушки поменьше, гравий, песок и глину, Ватацуми украшал морские волны пеной, придавал им способность шуметь, накатывая на берег и отражать в себе небо, берег, лица и все остальное, что склонялось над поверхностью воды, Синацухико дарил ветрам ароматы, силу и голоса… Идзанаги любовался сыновьями, гордился ими, но в который раз, присматривая за ними на прогулке, поймал себя на мысли, что хочет, чтобы у него была дочь. Прелестная девушка, похожая на Идзанами, нежная, светлая, но вместе с тем полная внутренней силы, гордая и грозная, если понадобится, уверенная в себе правительница… быть может, Идзанами родит девочку-покровительницу стихии огня? Как же ярко будет сиять эта дева…       Крики Идзанами он не услышал — почувствовал, а после и до слуха всех четверых мужчин донеслись громовыми раскатами жалобные стоны боли. Не думая, Идзанаги побежал к жене, и за ним бросились сыновья, но ей не угрожал никакой враг — когда они оказались рядом, Идзанами лежала в постели обессиленная, а рядом с ней — младенец, чье тело пылало пламенем.       — Что с тобой, любимая? — вскричал Идзанаги.       — Больно, — прошептала Идзанами окровавленными губами — она сама искусала их незаметно для себя. — Больно… Жжет…       — Он обжег тебя! — Идзанаги выхватил свой меч Амэ но Охабари, и, недолго думая, разрубил ребенка напополам. Идзанами закричала, из тела младенца хлынула кровь, и капли одна за другой превращались в новых юных богов.       — Что ты делаешь? — Идзанами села, яростно глядя на Идзанаги. — Ты сошел с ума? Как смеешь ты… как смеешь ты поднимать меч на мое дитя? На наше дитя!       — Он сделал тебе больно! — возразил Идзанаги.       — А ты убил его! — Идзанами, превозмогая боль, встала с постели, опускаясь на колени у останков пламенного ребенка. Взяла в ладони горячие угли и выронила, болезненно зашипев. На глазах у нее выступили слезы.       — Я не могу его вылечить, — прошептала она. — Не могу… Я снова потеряла ребенка… И мне так больно, как же мне больно, и телу моему, и душе…       Ужаснувшись, что сам причинил Идзанами сильную боль, Идзанаги опустился рядом с ней, обнял за плечи, но она сбросила его руки.       — Не прикасайся ко мне!       Она встала, гордо вскинув голову — истинная императрица, истинная правительница, истинная королева первомира, разъяренная мать, утратившая третье дитя. Идзанаги стало не по себе под ее уничтожающим взглядом.       — Я ухожу, — сказала Идзанами. — Я ухожу в Ёми.              — В Ёми? — не поверил своим ушам Идзанаги. — В страну Желтых Вод?       — Там прохладно, — Идзанами обхватила себя руками за плечи. — Там темно. Там угаснет терзающее меня пламя, и там я, возможно, найду убиенного тобой Кагуцучи. Как ты мог, Идзанаги, брат мой, муж мой? Как ты мог?       Она выбежала из спальни, а Идзанаги упал на колени и зарыдал, не стесняясь слез.

***

      Жизнь без Идзанами утратила всякий смысл. Идзанаги ничего не хотелось, целыми днями он просиживал на берегу моря, глядя на то, как меняется небо, как причудливо отражается в водах, слушая шум прибоя и думая. Мысли его были мрачны, как Ёми, и сыновья, прежняя отрада, уже не радовали.       — С отоо-сама нужно что-то делать, — сказал Ооямацуми.       — И с окаа-сама, — сказал Ватацуми. Он больше всех был привязан к матери, которая нежно любила его и баловала, как первого своего настоящего живого ребенка.       — С обоими, — подытожил Синацухико. — Но что с ними делать?       — Я думаю, что мог бы помочь Кагуцучи, — задумчиво произнес Ватацуми. — В моих краях есть источник живительной воды, и если брызнуть на него…       — Он погаснет, — возразил Ооямацуми.       — Я мог бы дунуть на него и вдохнуть в него жизнь! — воодушевился Синацухико. — Он не погаснет от дуновения, наоборот, разгорится ярче!       Когда Синацухико дохнул на Кагуцучи, его останки вспыхнули ярким пламенем до небес, а когда пламя поутихло, перед братьями стоял живой и невредимый юный огненный бог. Он выслушал всю историю своей недолгой жизни и скорбно покачал головой:       — Горе мне, горе! Видно, придется мне нести только одни разрушения, раз с первых мгновений жизни я причиняю столь великие страдания. Но если я жив, может, тогда наша мать решит вернуться?       — Для начала нужно поговорить с отцом, — сказал Ватацуми.

***

      Идзанаги был искренне поражен и обрадован, когда увидел Кагуцучи живым. Еще больше его обрадовала мысль, что теперь Идзанами может простить его и покинуть Ёми, а боль ее он исцелит, или заберет себе, сделает все, что угодно, чтобы ей было легче… однако, чтобы вернуть Идзанами из Ёми, нужно было отправиться в Ёми.       Предложения сыновей пойти с ним Идзанаги решительно отверг.       Вход в Ёми был жутким, и даже он, верховный бог, первый земной ками, ощутил дрожь, ступив в темную пещеру без единого просвета, но шел, не останавливаясь. Мысль о ждущей Идзанами придавала ему сил, а не заблудиться помогало четкое ощущение местонахождения своей жены, которая была не только его сестрой, но и близнецом, и Идзанаги подсознательно знал, где она, благодаря их связи.       Наконец он добрался до зала, где была она — еще не увидел, но ощутил, как удар молнии. После временной гибели Кагуцучи юный мир начали сотрясать грозы, одна за другой, сверкая в небесах яркими вспышками и грохоча горными обвалами.       — Идзанами! — позвал Идзанаги, и его голос разбил тишину на осколки. Он замер, вслушиваясь в каждый шорох, и услышал родной голос:       — Не зажигай свет! Я отведала пищи с очага мертвых! Не смотри на меня!       Поздно; Идзанаги уже поднес огонек к факелу, да и не послушался бы ее — а зря, ибо, когда пещеру осветило тусклое сияние, он увидел нечто, что заставило его оторопеть, ужаснувшись до глубины души.       Это была не Идзанами. Она, но не она. Половина ее лица сгнила, сквозь дыру в щеке торчали зубы, в голове копошились черви, кожу покрыли трупные пятна. Глаза стали черными и злыми, зубы и ногти заострились — вместо любимой жены Идзанаги обнаружил чудовище.       Он выронил факел из непослушных пальцев.       — Что… что с тобой? — выговорил дрожащим голосом.       — Я попробовала пищу с очага мертвых, — повторила Идзанами. — Теперь я навеки привязана к Ёми и не могу выйти отсюда. Ни я, ни они! — по ее воле пещеру озарил иной свет, не от факела, с зеленоватым отливом. Кроме Идзанами, здесь было семеро юношей, молчаливо ждущих, пока к ним обратятся.       — Это дети Кагуцучи, рожденные от его крови и твоего меча, убитые собственным братом Такемиказучи. Они скрашивают мое одиночество здесь, но…       Идзанаги мотнул головой, не в силах поверить в увиденное, отказываясь принять реальность, в которой они с Идзанами не могут быть вместе. Даже ее уродство не сделало ее омерзительной для него. Даже гниющую он бы ее любил.       — Но лучше всего мое одиночество скрасил бы ты, — сказала Идзанами. — Быть может, ты останешься со мной? Ты ведь любишь меня, ты готов ради меня на все! Оставь наземный мир нашим детям и живи со мной здесь!       — Здесь?       Идзанаги стало страшно. Как бы сильно он ни любил сестру-жену, но даже ради нее не смог бы жить в подземной тьме, и, хотя не красота Идзанами была для него главной причиной любви к ней, все же он понял, что находиться рядом с гниющим трупом тоже не хотел.       — Здесь! — пылко произнесла Идзанами, вмиг оказавшись вплотную к супругу. Лицо Идзанаги обдало отвратительной вонью, и он невольно отпрянул.       — Что, неужели ты меня не хочешь?! — вскричала богиня. — Неужели ты разлюбил меня? Так вот какой ты! Так вот какова цена твоим клятвам! Ты убил наше дитя, и я стала тебе противна… ну конечно, потому что ты злился на меня за то, что не ты первым говорил со мной на свадьбе! За то, что наш первенец — твой первенец! — был… как ты сказал, медузой? Ты давно разлюбил меня, Идзанаги! Нет! Ты никогда меня не любил! Поэтому я и ушла! Поэтому теперь я мертва, а ты жив! Разве это справедливо — я вечно мертва, а ты вечно жив? Ну уж нет, дорогой муж! Ты останешься здесь, со мной! Не хочешь по доброй воле, так я затолкаю пищу с очага мертвых тебе в глотку!       И это — та нежная кроткая Идзанами, какую он знал? Идзанаги в ужасе бросился бежать от нее, от жутких кудзё, которых она послала в погоню за ним, от богов грома… Они хохотали, выли, грозились, рыдали и почти настигли его — лишь чудом Идзанаги удалось вырваться из Ёми, и он закрыл врата в подземный мир прямо перед носом у бывшей — теперь уже бывшей — жены.       — Я любил тебя, Идзанами! — произнес он. — Я и сейчас люблю тебя, ту тебя, какой ты была, ту тебя, которая сажала цветы, дарила земле плодородие, улыбалась мне и нашим детям, ту тебя, которая отвечала на мои поцелуи и отдавалась мне без остатка, как и я отдавался тебе, ту тебя, которая мечтала, что у нас родится великий повелитель неба и земли — или повелительница… О, как же я люблю тебя, и как же велика моя боль! Но брак между нами отныне расторгнут, ибо не может живой быть женат на мертвой.       — Ах так?! — вскричала Идзанами. — Тогда не одна я буду мертва! На наших островах поселились люди, верно? Тысячу жизней буду я забирать каждый день, пока все они не уйдут ко мне под землю!       — Тогда я каждый день буду давать жизнь полутора тысячам! — ответил Идзанаги, и, развернувшись, побежал прочь — прочь, прочь от своей любимой. Его ждали дети. Его ждал мир, доверенный ему, за который он нес ответственность, пусть в этом мире больше не было его милой Идзанами.

***

      — Отоо-сама?       Ватацуми, Синацухико, Ооямацуми и Кагуцучи окружили Идзанаги, когда тот ступил на земли Такамагахары. Синацухико хотел тронуть его за плечо, но Идзанаги закричал на сына:       — Не прикасайся! Никто из вас, не прикасайтесь ко мне! Я осквернен. Мне нужно совершить омовение, чтобы убрать скверну с тела и души. Наедине с собой, в купальнях, и горе тому, кто решит подсматривать!       — А окаа-сама?.. — начал Ватацуми, но осекся, увидев полные боли глаза отца. Идзанаги горестно покачал головой, ничего не ответил — все и так было ясно — и скрылся в купальнях.       Там он позволил себе сползти спиной по стене на пол и долго плакать, долго-долго, лежа без движения, подтянув колени к груди, как младенец в утробе матери.       Идзанами больше нет.       Это невозможно, но это было правдой — она ушла, умерла, изменилась, она была другой и он навсегда ее потерял.       Навсегда. Навечно.       Она была не просто его сестрой и любимой женщиной, не просто матерью его детей и той, кто наравне с ним творил мир. Она была половиной его души, а теперь эту половину оторвали — Идзанами кровоточила в нем, Идзанаги гнил вместе с ней.       Только аромат цветов, посланный в дверную щель дыханием Синацухико, заставил бога подняться и приступить к омовению — ему не было это нужно, черные трупные пятна скверны на теле причиняли боль, но это это отрезвляло; лишь благодаря боли он не сошел с ума, когда на него разом рухнул весь груз утраты, однако скверна была заразна, а Идзанаги не мог позволить себе подвергнуть опасности сыновей.       Наполнив бассейн водой — без участия слуг, лишь своей божественной волей — Идзанаги сбросил с себя одежды, тут же испепелив их, и шагнул в воду. Механическими движениями омыл тело, поднес руки к лицу — и разрыдался снова. До сих пор Идзанаги плакал без слез, из горла рвались рыдания и всхлипы, но глаза оставались сухими. Теперь же вдруг из левого глаза скользнула по щеке слезинка, упала вниз — пробивающийся в купальню солнечный луч отразился в ней, и Идзанаги шокированно застыл.       Из капли и луча соткалась фигура девушки. Юной красивой девушки в императорских одеждах, с волосами такими же длинными и шелковистыми, какие были у Идзанами, с лицом таким же нежным, она была копией его жены — но только потому, что сам Идзанаги был ее копией. Девушка не была Идзанами. Не была ее дочерью. Она родилась не как ее старшие братья, а как дети Кагуцучи — но не из крови отца своего, а из слез… И, увидев ее, Идзанаги впервые за долгое время скорби (ибо он долго рыдал в купальнях) почувствовал забытое ощущение радости.       Вторая слеза скатилась из его правого глаза, но отразила не солнечный свет. Перворожденная дева сияла так ярко, что затмевала тусклое свечение плавающего в небе Хируко, и луч, исходящий от ее тела, блеснул в слезе, соткав еще одну девушку — тоже точь-в-точь как Идзанами.       Из правого или левого глаза стекла третья слеза, Идзанаги не заметил, и не сияние породило представшего перед ним и девами юношу. Он появился из воды и порыва ветра Синацухико.       Трое молодых богов стояли перед Идзанаги и смотрели то на него, то друг на друга, не понимая, кто они, откуда взялись, где появились и кто их окружает. Знание приходило медленно; старшая дева улыбнулась первой — улыбнулась так знакомо, что Идзанаги чуть снова не заплакал.       — Аматерасу! — произнес он. — Я нарекаю тебя Аматерасу! Тебя я нарекаю Цукиёми, — обратился он к следующей по старшинству дочери. — А тебя, — обернулся к сыну, — Сусаноо. Всех вас я нарекаю Санкисин! Добро пожаловать в мир, дорогие мои дети, — закончил Идзанаги уже не столь торжественным голосом, и заключил Аматерасу в нежные отцовские объятия.