4. До начала времен

кто укладывал море у твоих ног

так, что оно казалось твоим навсегда

теплее и нежнее всех?

кто делил с тобой радость, а горе не смог?

♫ Princesse Angine — Русалочка

Та-Кемет, Мемфис; Додинастический период

      Он был ее близнецом. Ее братом. Ее мужем. Они полюбили друг друга еще в утробе Нут, еще до того, как появились на свет. Они не расставались никогда, и Изис думала, что это неизменно, что Озирис никогда к ней не остынет, и что она не пожелает другого — но он спал с Нефтис, он посмел изменить ей, и она кричала от боли, сотрясая мир, она сорвала ленты с их брачного ложа, и рыдала, скорчившись на полу, а когда первый шок прошел — решительно поднялась на ноги.       Она не просто обманутая женщина. Она — Изис. Она богиня-владычица Та-Кемет. Она первая дочь Геба и Нут. Даже владыка Озирис не имеет права оскорблять ее, и она должна была просто уйти. Повернуться и уйти, бросить его, найти другого супруга, пусть он делает, что хочет… но она не смогла бы любить никого, кроме него.       Поэтому был другой выход. Изис уже прибегала к колдовству, когда однажды хитростью выпытала истинное имя Ра.

Та-Кемет, Эшмунен; Додинастический период

      Солнце стояло в зените и немилосердно пекло, когда сандалии Изис ступили в земли Эшмунен. Она шла, гордо подняв голову, ничем не желая выдать своего отчаяния — шла к тому, кто мог помочь ей, к Тоту, богу мудрости и магии.       Вход в его дом охраняли павианы, но, унюхав запах богини, не стали препятствовать ей и учтиво расступились, пропуская внутрь. Стоило Изис войти — и что-то теплое обвилось вокруг нее. Кто-то теплый.       — Изис! Бедная Изис! — воскликнула Маат. — Я так тебе сочувствую!       В золотых глазах создательницы миропорядка сверкали слезы. Изис попыталась улыбнуться ей, но вышло натянуто и криво, и вызвало у Маат недовольство — она терпеть не могла фальшь       — Приветствую тебя, дочь Геба, — Тот вышел к ним. — Ты искала встречи со мной или с супругой моею?       — С тобой, сын Хнума. Мне нужно… — Изис сжала и разжала пальцы. — Средство. Такое, что вернуло бы мне любовь моего супруга.       Тот деловито кивнул.       — Значит, приворот? Хорошо. Я сделаю для тебя такое зелье.       — Не сделаешь, — сказала Маат.       — Я понимаю, что это нечестно, дорогая… — начал Тот, но Маат встряхнула головой.       — Дело не в этом. Озирис поступил нечестно и заслужил нечестности в ответ, но… как возможно вернуть любовь того, кто мертв?       — Мертв?..       Земля ушла у Изис из-под ног. Она села прямо на песок, невидяще глядя в одну точку, и голос Маат доносился до нее, словно издалека — или словно она находилась под толщей воды. Тонула, тонула и тонула.       — Сет убил его ударом хопеша. Его тело он положил в саркофаг, и бросил саркофаг на дно Нила. Ты зря покинула Мемфис, ибо Сет не остановился на убийстве, он занял трон Озириса.       Что ей трон? Какая разница теперь, кто на нем восседает, если… если… Изис хотела закричать так же громко, чтобы сотрясти вселенную, но могла только тихо плакать, дрожа, как от холода.       Руки Маат схватили ее за плечи, резко встряхнув, но это не помогло. Богиня миропорядка бросила беспомощно-просящий взгляд на мужа — Тот опустился рядом с женщинами и положил ладонь на лоб Изис. Шепнул что-то — и словно око Ра озарило мир перед ее глазами. Изис моргнула, приходя в себя.       — Дай мне хопеш, — потребовала она у Тота.       — Если ты хочешь… — замялся он, боясь, что Изис намерена навредить себе. Маат молча выдернула хопеш из ножен мужа и протянула дочери Геба. Крепко обхватив рукоять, Изис рывком намотала свои черные волосы на кулак и одним взмахом обрезала их, отбросив в сторону. Вернула клинок в руки Маат и поднялась.       — Спасибо вам, сын Хнума и дочь Ра. Вы помогли мне.       — Куда ты? — Маат бросилась за ней, ибо Изис направилась к выходу. — Куда ты пойдешь? Сет захватил Мемфис…       — Я иду не к Сету, — Изис мягко отстранила богиню миропорядка. — Я иду к Озирису.       Маат хотела возражать, но Тот уложил на плечо жены тяжелую ладонь: оставь ее — и Маат притихла.

***

      Измена мужу стоила ей слишком дорого. Затевая это, Нефтис не думала о последствиях, а последствия оказались катастрофическими: Сет из ревности убил Озириса, Изис была в горе и ярости, а у самой Нефтис… в ее чреве росло дитя. Дитя, которое не мог подарить ей законный супруг, дитя, которое Озирис не мог дать Изис, но так вышло, что дал ей. Обреченное дитя, несчастное дитя, дитя предательства и обмана.       — Анубис, — прошептала Нефтис, укачивая сына на руках. Если Сет узнает о нем — он убьет его, если Изис узнает о нем — Нефтис не сомневалась, что и она убьет его, вряд ли сестре хватит милосердия пощадить плод супружеской измены.       Уложив младенца в корзинку, Нефтис спрятала его в камышовых зарослях. Выпрямилась, обернулась — и застыла.       Перед ней стояла Изис — ее волосы, ранее длинные, ныне едва доходили до скул, ее тело обнимала ткань голубого калазириса… она уже все знала. Всхлипнув, Нефтис упала в ноги сестре, взмолилась:       — Прости меня! Я не знала… не думала… не хотела…       Изис взглянула на нее почти безразлично — еще вчера она своими руками разорвала бы соперницу-предательницу на куски, но теперь ей стало все равно. Озириса больше нет, что ей за дело, с кем он изменял ей…       — Встань, — бесцветно произнесла она. — Не унижайся. Отвечай за свои преступления с честью. Виновата не одна ты, ведь не силой же ты овладела чужим супругом.       Нефтис зарыдала в голос, затрясла головой, закрывая лицо руками.       — Не силой… все равно, что силой! Я… я притворилась… я приняла твой облик… я притворилась тобой!       Притворилась? Изис застыла, озаренная — если притворилась… значит, Озирис…       — Он любит меня! — вскричала она. — О, ты погубила меня, Нефтис, но ты же и спасла — муж и брат мой любит меня! — схватив сестру за руки, она подняла ее и крепко обняла. Растерянная Нефтис замерла, не зная, что сказать в ответ.       — Изис, но он же…       — Знаю. Поэтому я здесь. Я пришла за его телом. Я верну его. Или хотя бы верну Мемфис.       Нефтис переступила с ноги на ногу.       — Мы вернем, — сказала она.       Из камышей донесся детский плач. Изис вскинула бровь.       — Это Анубис, — потупилась ее сестра. — Я потом тебе расскажу.

Финикия, Гебал (Библ); Додинастический период

      Тело Озириса унесло течением к побережью Гебала — в поисках Изис и Нефтис помогали крокодилы, соколы, ибисы и звезды, и они надеялись отыскать саркофаг в пределах Та-Кемет, но, понимая, что надежды оказались напрасны, не расстроились — финикийцы были дружественны им, а Анат к тому же считалась супругой Сета.       Нефтис всегда было смешно представлять эту девчонку чьей-либо супругой. Анат была сорванцом, больше напоминала поведением юнца, чем молодую женщину, и любви предпочитала войну и охоту. Ее брат и главный из ее мужей Мелькарт был гораздо взрослее и серьезнее; даже внешне Анат не принимала облика иного, кроме как девы лет пятнадцати, неизменно нося с собой лук и стрелы — но она восседала на троне подле Мелькарта, облаченная в багряницу и золотой чепец.       — Приветствую вас, владычица Изис, владычица Нефтис, — степенно заговорил Мелькарт. — Что привело вас сюда, в Гебал?       — Горе, — ответила Изис. — Великое горе, — она пересказала все, ничего не утаив, даже преступление Нефтис. Сестра едва слышно недовольно сопела, но Изис не было нужды сохранять ее без того поруганную ею же самой честь. Анат почти не слушала, лаская своего ручного орла.       — Чем же мы можем помочь вам? — спросил Мелькарт, выслушав всю историю.       — Саркофаг с телом Озириса прибило к берегу Гебала…       — Там недавно вырос тамариск! — подпрыгнула на месте Анат. — Ты приказал срубить его и сделать из него колонну!       Изис и Нефтис переглянулись.       — Видимо, — сказала Изис, — саркофаг находится внутри колонны. Можем мы забрать его, владыка? Только саркофаг.              — Можете, — Мелькарт пожал плечами. — Отчего нет.       — Ах да, — Анат щелкнула пальцами. — Я расторгаю брак с Сетом. Не поймите неправильно, убийство — это одно, но узурпация власти… не желаю мужа, который может предъявить притязания и на мои земли.       — Да будет так, — сказал Мелькарт гораздо бодрее, чем когда разрешил забрать колонну.

Та-Кемет, Буто; Додинастический период

      Мертвый Озирис казался спящим. Изис печально провела кончиками пальцев по его лицу, глотая слезы — все получилось очень несправедливо. Очень-очень несправедливо. Он погиб без вины, он не был виновен, виновна была лишь Нефтис, но и на сестру сердиться у Изис не получалось. Нефтис — все равно что ребенок. Юная, капризная, она всегда была и будет такой. И Сет не виноват, поскольку ничего не знал и разозлился на брата, отнявшего его жену. Никто не виноват, но Озирис мертв.       Как она и говорила финикийцам — забрала лишь саркофаг, колонну оставила, бережно обернув в лен и умастив маслами. Вместе с сестрой они забрали тело Озириса на болота близ Буто.       — Я сожалею об одном, — сказала Изис. — Нет, я о многом сожалею, но… кроме прочего… мне так жаль, что я не имею ребенка от мужа моего. Я, богиня материнства…       — Это можно исправить!       Орел, вспорхнувший в небесах, спустился на землю, превращаясь в Анат. Рядом с ней материализовался мужчина с густой черной бородой; на его фоне Анат казалась еще младше, чем выглядела. Изис встала, и Нефтис тоже — было неучтиво сидеть в присутствии Эшмуна, бога плодородия.       — Эшмун однажды спас жизнь Мелькарту, — сказала Анат. — Точнее, вернул. Муту убил его, а Эшмун воскресил.       — Позвольте мне осмотреть его, — попросил Эшмун. Несмотря на свой грозный вид, голос у него был очень добрым, и вел он себя более чем добродушно; поведение Анат с ним рассердило бы любого, но либо Эшмун был чересчур терпелив и покладист, либо все финикийцы привыкли к натуре своей владычицы, решив, что проще смириться, чем перевоспитывать ее, внушая уважение к старшим.       Эшмун внимательно осмотрел тело Озириса, потрогал его грудь, зачем-то приоткрыл его рот и скорбно покачал головой.       — Увы… я могу воскресить его, но только на час. Один час, и он умрет снова.       Всего час… но за час можно успеть многое. Изис облизнула пересохшие губы.       — Да будет так.

***

      Первым, что увидел Озирис, открыв глаза, было лицо Изис — заплаканное, осунувшееся, но прекрасное. Он потянулся к ней, кончиками пальцев дотронулся до щеки, еще не осознавая до конца, что происходит и где он — чем-то это походило на момент их рождения из утробы Нут. Тогда Озирис тоже ничего не понимал, кроме одного: вот Изис и она его единственная любовь.       — Ты жив! — Изис схватила его за руку, прижимая ладонь к своей щеке и к губам. — Ты жив… но ненадолго, — она провела пальцами по ране от хопеша на его груди. — Мы должны успеть.       — Что мы должны успеть?       Изис оседлала его бедра, и Озирис вздрогнул — вдруг это снова Нефтис? Его жена не вела себя так.       — Все в порядке, — сказала она. — Я знаю, о чем ты думаешь. Я Изис. Я твоя жена. Я могу сказать о тебе то, что знаю одна я… на прошлый разлив Нила ты подарил мне не только ножные браслеты, но и любовь, которую практикуют в Поднебесной, дабы возвысить женщину. Я стеснялась, но мне понравилось и я достигла пика наслаждения… а сейчас мне нужна другая любовь. Нам нужна. У нас есть всего один час, мы должны зачать дитя!       Ее глаза лихорадочно блестели. Озирис более не сомневался, что это и есть Изис, но его член упрямо не реагировал даже на нее.       — Прости, дорогой, — она быстро поцеловала его в губы, — я не буду тратить драгоценное время. Первый и последний раз я использую на тебе это колдовство, — она сжала его член в ладони, зашептала что-то, и плоть закаменела. Озирис ощущал себя во сне, одеревеневшим, ему было стыдно — никогда он не был столь пассивен в близости с женой, но то, что сейчас она делала, вправду было «другой любовью», и думала она не о нем. Или о нем, но не как о мужчине.       Весь отведенный им час Изис прыгала на члене мужа, раз за разом заставляя его кончать в нее, а когда час истек — упала на его грудь и заплакала от горя и счастья одновременно, ибо она понесла.       И ее сыну Гору суждено было низвергнуть Сета и вернуть жизнь своему отцу, а после — унаследовать его трон, ибо Озирис изберет для себя царствование в Дуате, где будет судить души умерших.

Ниппон; Такамагахара >> Хонсю; период Дзёмон

      Море подкатилось к ее ногам, ласковым псом лизнуло пальцы. Аматерасу поежилась от щекотки; она любила море, но немного побаивалась воды. Не ее стихия; она была солнцем, она легко управляла огнем, но не водой и ветром.       Ватацуми остановился позади сестры, набросил ей на плечи свой хаори. Его ладони были широкими и теплыми, его присутствие придавало Аматерасу уверенности — он был почти как отец, старший из детей первых богов. Старший из выживших. Авадзима застыл камнем под их ногами, судьба бедного Хируко осталась неизвестной.       — Ты долго тут стоишь, сестра, — сказал бог-дракон. — Что-то тревожит тебя?       Аматерасу прикрыла глаза. Тревожит… да, ее это тревожило. Она не могла понять, как именно и почему, но тревожило, вызывало грусть и не давало покоя с тех пор, как она узнала. Узнала от Сусаноо; тот обожал сообщать ей неприятные новости или пугать ее, чтобы насладиться ее расстроенным лицом.       — Сет, — сказала она. — Я узнала… его казнили, да?       Сусаноо живописал ей это с особым удовольствием: твоего египтянина (он специально подчеркивал «твоего») кастрировали, сняли с него кожу и сожгли — за то, что он убил брата своего Озириса, захватив его трон в Мемфисе. Гор, бог-сокол, зачатый Изис от трупа мужа, сразился с дядей за власть и победил. Аматерасу не могла не признать, что Сет понес справедливую кару, что нельзя убивать братьев, нельзя забирать чужое, и за преступлением следует наказание, но… но она все еще так живо помнила его горящие глаза и отчаянный голос, когда он упал к ее ногам.       — Он бог, — сказал Ватацуми. — Боги не умирают. Его казнили, это верно, но он жив. Просто изгнан. Ты была знакома с ним?       — Немного поговорили, когда на Олимпе праздновали победу олимпийцев в Титаномахии, — Аматерасу опустила глаза, хотя стояла спиной к брату и тот не мог ее видеть.       — Не печалься о нем, — Ватацуми встал перед ней и присел у ее ног, глядя снизу вверх. — Я понимаю, о чем вы говорили, — усмехнулся он. — Но не стоит принимать это близко к сердцу. Сет — не тот, кто тебе нужен.       — А кто мне нужен? — спросила Аматерасу.              — Не знаю, — бог-дракон взял ее за руки. — Возможно, никто. У тебя есть Ниппон, дорогая сестра. У тебя есть Такамагахара. У тебя столько всего есть…       — У нас всех, — она нахмурилась. Намеки на ее власть настораживали, их становилось все больше, и не только от Сусаноо и Цукиёми.       — У нас, значит, и у тебя. Хочешь, я что-то тебе покажу?       Аматерасу кивнула. Отпустив ее ладони, Ватацуми встал, шагнул назад — порыв ветра растрепал ее волосы и подол кимоно, поднял вверх облако песка, а когда песок улегся — перед ней возвышался огромный дракон. Наклонив голову, Ватацуми дождался, пока сестра заберется на его спину — и взмыл в небо.       Она расхохоталась, раскинув руки в стороны, как птица — все горести забылись, остались внизу. С высоты ей открывался вид на все острова Ниппон, каждый она знала по имени, каждый действительно в каком-то смысле ей принадлежал, и зачем ей грустить о несбывшемся? Что бы ждало ее в пустынях Та-Кемет? Там много солнца, но нет ни рисовых полей, ни лугов, где пасутся ее любимые жеребцы, ни моря, бескрайнего и свободного.       Дракон опустился в воду у берегов самого крупного из островов. Протянул шею, положив голову на берег, чтобы Аматерасу смогла спуститься.       — Почему ты не приземлился посередине? — спросила она.       — Чтобы не напугать их.       — Кого?       — Людей.       — Людей?       Аматерасу соскользнула вниз по его носу, оправив кимоно. С любопытством огляделась вокруг — она еще ни разу не была среди смертных. Многие боги жили почти что бок-о-бок с ними, имели от них детей, учили их чему-то, взамен получая поклонение, но богам Ниппон никто не поклонялся, и до сих пор Аматерасу не задумывалась, живут ли на островах смертные.       По левую руку от нее появился Ватацуми, обратившись вновь в мужчину.       — Где они? Где люди? — солнце нетерпеливо поднялось на носочках.       — Сейчас придут. Они не могли не видеть меня.       Действительно — очень скоро на берег выбежали люди. Они выглядели совсем как боги — только вместо роскошных одежд носили шкуры убитых животных, а волосы их были спутаны, а не уложены и не смазаны маслами. Смотрели они на Аматерасу со смесью ужаса и восторга, и неудивительно, ибо она походила на них и в то же время разительно отличалась.       Один из мужчин выступил вперед; по его более богатым одеждам солнце догадалось, что он — главный.       — Здесь был дракон, — сказал он. Его язык звучал чисто и правильно, чему Аматерасу удивилась — она ожидала услышать обезьяньи крики.       — Был, — согласился Ватацуми. — Это был я. Я дракон, владыка морей, и я принес вам солнце, — он говорил так высокомерно, как ни разу не говорил с богами, и держался поистине царственно, расправив плечи. Аматерасу интуитивно догадалась, почему: они боги, люди должны верить в них, поэтому им положено вести себя так, как могущественные владыки.       — Я — солнце, — заговорила она. — Рада приветствовать вас… дети мои.       Люди упали на колени, приветствуя ее. Аматерасу смутилась, но ничем этого не выдала — стояла, дожидаясь, пока и они поднимутся, робко и нерешительно, словно за это их ждала кара небесная.       — Назовите свои имена, — попросило солнце.       — Я… я Иши, — сказал вождь. — Это моя жена, Хана, — ей поклонилась симпатичная женщина, одетая в волчью шкуру. Вскоре имена посыпались градом: Сан, Яма, Фую, Мизу, Райто…       — А меня зовут Аматерасу, — сказала она, когда представились все. — Но почему вы так одеты?       — Простите, госпожа, — склонился в виноватом поклоне Иши. — У нас нет лучших одежд, а те, что на вас — божественны, и потому недоступны для простых жалких смертных.       — Вы не умеете ткать?              Люди растерянно переглянулись. Иши упал на колени.       — Простите, госпожа, мы не умеем, и даже слово, названное вами, незнакомо нашим презренным языкам…       — Ничего страшного, — улыбка Аматерасу удивила их куда больше, чем если бы она разгневалась. — Я могу научить вас.       — Научить! — хором вскричали они, вновь падая ниц. — О, великое солнце, дарующее нам жизнь и свет, вы слишком добры!       — Потому помните мою доброту, — сказала ками. — Помните и цените… итак, нам нужен ткацкий станок, а для него — дерево…