3. Танабата

но мне не понять, почему вновь и вновь

я ненависть жну, ты — вкушаешь любовь

о брат мой Озирис, о, дай же ответ —

в чем так провинился изменчивый Сет?

♫ Канцлер Ги — Полынь и ковыль

Такамагахара; период Дзёмон

      После Титаномахии Аматерасу не переставала думать о Сете. Ей снились сны о нем, и иногда в этих снах он делал с ней все то, что греки, из-за чего солнце просыпалось от сладкой дрожи. Руки сами собой тянулись к лону, но почему — Аматерасу понятия не имела. У нее не было матери, которая все бы объяснила; Каннон рассказала солнцу правду про природу периодов, когда из ее нутра течет кровь, хотя она не ранена, рассказала про беременность и деторождение, а про зачатие — посчитала, что рано, соврав, будто детей смертным дарует Идзанаги или любое другое божество, а божества, в свою очередь, своих детей творят сами. Аматерасу была подростком и поверила, но, когда она стала девушкой, в голову постепенно закрадывались подозрения, что не все так просто.       Все было совсем не просто. Кроме Сета, был еще Сусаноо — брат не оставлял попыток подкараулить Аматерасу наедине и она старалась везде ходить со своей свитой, небесными ткачихами, служанками, но на самом деле — подругами.       Среди них богиня более всех любила Орихиме, нежную красавицу с длинными рыжими волосами. Орихиме красиво пела, готовила вкуснейшие сладости и всегда умела развеселить солнце, но в последнее время все чаще пропадала — уходила в поля, где паслись жеребцы.       Зачем она уходила, Аматерасу не знала.

***

      Проснувшись, ками перевела дыхание, как от быстрого бега, и обессиленно вздохнула, расслабляясь — внизу живота растекалось горячее тепло, соки пролились и на простыни. По телу проходили волны удовольствия. Во сне Сет целовал ее в губы, рукой же касался лона, проникая туда пальцем, после — двумя, а после опустился на колени и скользнул внутрь нее горячим влажным языком, целуя между ног. Аматерасу затрясло, она выкрикнула что-то неразборчивое и проснулась.       В окно ярко светило солнце. Оно не слепило ее глаза, не мешало заснуть снова, но засыпать Аматерасу не стала. Поднявшись, она позвала Орихиме, мысленно обратившись к ней, но вместо нее в покои солнечной богини заглянула Сузуме, другая ткачиха.       — Где Орихиме-сан? — спросила Аматерасу.       Сузуме опустила глаза.       — Она…       — На полях? — ками нахмурилась. — Ничего не поделаешь, — тут же притворно-весело сказала она. — Тогда мне поможешь одеться ты, правда? И… мне нужно сменить простыни, — смущенно призналась Аматерасу.       — Ваши дни наступили раньше? — взволновалась Сузуме. Аматерасу покраснела.       — Дело не в этом…       — О, — ткачиха прикрыла рот ладошкой. — Все в порядке, Аматерасу-химе-сама, я уберу и отнесу в стирку. Не стоит волноваться. Давайте наденем кимоно.       Аматерасу покорно позволила ей надеть на себя кимоно, завязать оби, расчесать длинные волосы и обуть на ноги гэта, после чего попросила подать завтрак, но, когда Сузуме ушла, ками тайком выскользнула из дворца и зашагала к полям в твердом намерении узнать, что там делает Орихиме. Найти ее не составило труда, но Аматерасу не представляла, что отыщет подругу в объятиях молодого пастуха (кажется, его звали Хикобоси) — они целовались, не отрываясь друг от друга, словно были единым целым или хотели им стать. Лишь увидев Аматерасу, влюбленные отпрянули друг от друга. Пылающая Орихиме быстро поправила волосы и поклонилась, Хикобоси же упал солнечной ками в ноги — она отступила на шаг, не позволив ему схватить ее за подол кимоно.       — Простите, Аматерасу-химе-сама! — взмолился юноша.       — Простите! — вторила ему Орихиме, заламывая руки. Аматерасу смотрела на них в растерянности — за что прощать? Тем более, ей? Подумаешь, целовались, они же целовались, а не… а даже если бы и не только целовались, то почему им нельзя этого делать?       Взяв себя в руки, Аматерасу благосклонно-величественно кивнула, подражая манере отца, и в его же манере молвила:       — Я прощаю вас. Но сколь же велико ваше прегрешение?       Орихиме и Хикобоси переглянулись. Он заговорил первым:       — Мы встретились и полюбили друг друга. Я не могу жить без Орихиме, Аматерасу-химе-сама! Я намерен просить ее руки.       Проси, хотела сказать Аматерасу, я тут при чем? Но оба смотрели на нее с мольбой и ожиданием.       — Вам следует просить благословения у господина Тэнко, отца Орихиме-сан, — сказала она почти то же самое, что хотела, но завуалированно-вежливо.       — Он не разрешит! — воскликнула Орихиме. — Он твердит, что я должна работать, и Хикобоси тоже — работать, а не думать о глупостях! Но разве это глупости? Отец овдовел и ему просто завидно из-за нашего счастья!       «Овдовел», — резнуло по ушам. Что эта глупая девчонка знала о вдовстве? Аматерасу тоже понятия не имела, что это, но видела и чувствовала, как страдает Идзанаги, а небесная ткачиха отмахнулась от этих страданий, как от нелепой блажи.       — Если вы благословите нас, — теперь в ноги Аматерасу упала и Орихиме, — то отец может разрешить! Если вы озарите наш путь солнцем! Великая, достопочтенная, умоляю вас!       Раньше она общалась с ней гораздо менее официально. Аматерасу смотрела на подругу и не узнавала ее; Орихиме казалась одержимой. Невольно вспомнилось: Сет умолял почти так же. Медленно покачав головой, ками сделала еще один шаг назад.       — Не благословлю. Звездами будет озарен ваш путь, но не лучами солнца.       Из горла Орихиме вырвался горестный всхлип. Хикобоси опустился в догэдза, но поздно — слова были сказаны.       — Что здесь происходит?       Сусаноо появился, как из ниоткуда — бог ветров и ураганов, он мог быть стремительным. Глянув на Хикобоси и Орихиме — один стоял, кланяясь до земли, а вторая — коленопреклоненной, и на Аматерасу — растерянную и сердитую, он самостоятельно все понял.       — Идем, онее-сан, — сказал он. — Они не заслуживают твоего внимания. Как и моего.       Снова взяв Аматерасу за руку без разрешения, брат повел ее за собой, но она не спорила и даже мысленно не возмутилась, наоборот, обрадовалась возможности уйти от неприятного разговора. Отпустил ее Сусаноо только у края поля, но не подходя к вратам дворца.       — Только не говори, что ты их благословила, — сказал он.       — Нет, конечно, нет! — вспыхнула Аматерасу. — Я не имею такого права, и я не согласна, что они… точнее, это хорошо, что они любят друг друга, но…       — Но аякаши сожрали вчера целых двух небесных жеребцов. Из-за недосмотра пастуха. Как ты думаешь, чем — точнее, кем — он занимался в это время?       Охнув, Аматерасу прикрыла рот ладонью. Она любила небесных жеребцов, любила всех животных Такамагахары, но все же к жеребцам питала особую нежность, ей нравилось кататься верхом, гладить их умные мордочки, целовать в носы, и если двое погибли…       — Нацу? — выдохнула она.       — Естественно, твой любимец жив, — саркастически хмыкнул Сусаноо. — Иначе этих двоих давно бы постиг гнев отца. Пока что он просто думает, что с ними делать… а отец Орихиме про все уже знает. Твое благословение только испортило бы все, так что молодец. Не думал, что ты способна на разумные поступки.       То ли похвалил, то ли оскорбил; Аматерасу решила счесть это комплиментом — так было проще, чем обижаться на брата еще больше.

***

      Суд над Хикобоси и Орихиме проходил на следующий день. В огромном зале, специально предназначенном для вершения правосудия, собрались все боги, отвечающие за вынесение приговоров. На главном троне восседал Идзанаги — высокий трон из зеленого нефрита всегда немного пугал Аматерасу своими размерами. Кроме главного, были троны поменьше — по левую руку от Идзанаги и по правую. Всего их было семь — четыре слева и три справа, по количеству детей Идзанаги, тех, что родились от Идзанами и Санкисин. Аматерасу заняла свое место по левую руку от отца на главном троне по правую сторону и рядом с Цукиёми.       На скамье подсудимых сидели несчастные пастух и ткачиха. Истцом выступал отец Орихиме, защитником — Каннон, богиня милосердия, обвинителем — Эмма-О, жуткий бог подземного царства Джигоку.       — Внемлите! — заговорил Идзанаги. — Сегодня обвиняются Хикобоси-сан и Орихиме-сан! В чем же состоит их вина?       Эмма-О встал, огладив длинную густую бороду.       — Пастух Хикобоси виновен в том, что соблазнил невинную деву…       — Возражаю! — заговорила Каннон. — Их любовь взаимна, и все между ними произошло по взаимному согласию.       — Принято, — кивнул Идзанаги.       — Пастух Хикобоси обвиняется в том, — заново начал Эмма-О, — что из-за его недосмотра и пренебрежения своими обязанностями аякаши утащили двух небесных жеребцов, священных животных Такамагахары. Вдобавок он и Орихиме-сан вступали в любовную связь до законного брака, что не запрещено, однако является нежелательным.       — Что вы можете сказать в их защиту, Каннон-сан? — обратился Идзанаги и богине милосердия. Каннон сочувственно глянула на поникших пастуха и ткачиху.       — Они любят друг друга, Идзанаги-сама, — сказала она. — Да, Хикобоси отвлекся от работы, но не из злого умысла. Любовь затуманила его разум.       — Любовь! — громко фыркнул Тэнко, отец Орихиме. — Я прошу слова, господин.       Получив разрешение говорить, он поднялся. Его дочь сжалась в комочек, и Аматерасу стало ее жаль — Каннон права, в чем они оба виноваты? Жеребцов тоже жаль, но те всего лишь животные, у них родятся новые жеребята…       — Я думал, что моя дочь благоразумна, — начал Тэнко, — И я ошибался. Она оказалась глупой и поверхностной, ей важнее развлечения, чем работа. Если позволить им с Хикобоси остаться вместе — она не будет ткать, а он не будет следить за стадами. Отныне и навеки эти двое будут лишь держаться за руки, целоваться, смотреть друг другу в глаза и не обращать внимание более ни на что. Поэтому я прошу вас, Идзанаги-ками-сама, — он поклонился в пояс, — разлучите их!       Орихиме и Хикобоси одновременно вздрогнули. Аматерасу посмотрела на отца, но по его лицу не смогла понять, о чем он думает.       — Что скажут мои дети и советники? — спросил Идзанаги. Будучи верховным богом и императором, он все же не принимал ни одного важного решения, не спросив их мнения.       — Не нужно их разлучать, — сказал Ватацуми. — Кто может знать точно, что они перестанут замечать все вокруг?       — Не нужно, — поддержал его Синацухико. — Не так уж много вреда принесла их любовь.       — Разлучите их, отоо-сама! — прогремел Ооямацуми. — Если аякаши будут постоянно таскать небесных жеребцов — мы потеряем стада!       — Разлучите их! — вторил ему Кагуцучи. — Любовь хороша, только если законна и своевременна.       — Не надо их разлучать, — попросила Аматерасу. — Я против.       — А я за! — выпалил Сусаноо, не дожидаясь слова Цукиёми. — Любовь не оправдание преступлениям! Хикобоси допустил не просто гибель жеребцов, а проникновение на небесные поля аякаши! Он пастух, но также он страж!       — Верно, — кивнула луна, поддерживая брата. — Я согласна.       Повисла тишина, в которой были слышны лишь тихие всхлипывания Орихиме. Аматерасу замерла — что же решит отец? Большинство его детей высказалось за разлуку влюбленных, но солнце — против, а она была любимицей Идзанаги. К ней он прислушивался и потакал ее капризам, пусть и редким.       — Я решил, — весомо проронил Идзанаги. — Они будут разлучены…       Орихиме зарыдала в голос.       — …но не навсегда. Раз в год, в седьмой день седьмого месяца они смогут быть только друг с другом, не отвлекаясь на работу. В остальное же время их разделит небесная река.       — О! — воскликнула несчастная ткачиха, сжав руки на груди. Хикобоси счастливо заулыбался, будто их оставили вместе до скончания веков.       Идзанаги встал, тем самым давая понять, что суд окончен.

Та-Кемет, Мемфис; Додинастический период

      — Ты стал холоден ко мне, — сказала Нефтис, когда Сет вышел из нее и повернулся на бок. — Я больше не вызываю твоей страсти? Раньше ты был раскален, как пустыня…       — Все не так, — отмахнулся Сет. — Ты всегда была, есть и будешь моей любимой женой.       Говорил, но понимал — врет, и Нефтис не зря ощущала прохладу от него. После того праздника на Олимпе, после встречи с прелестной дочерью Востока, с девой-солнцем, Сет никак не мог ее забыть. Она была совершенно другой, не похожей на всех знакомых ему богинь, и потому намного более привлекательной. Ей не нужно было отбеливать кожу, что и без того оттенком напоминала рисовую бумагу, ее волосы черным водопадом стелилились до земли, ее глаза были темными, как ночь, но источали свет, и она в своем целомудренном кимоно, скрывающем все тело, включая кисти рук, возбуждала воображение куда больше частично или полностью обнаженных египтянок, гречанок и шумерок. Она была учтивой и тихой, но что-то подсказывало Сету, что за ее покорностью скрывается горячая натура.       И ей он не врал. Не во всем. Если бы она тогда согласилась стать его женой — он расторг бы союз с Нефтис, с Таурт, Анат и Ашторет, не моргнув глазом, и пусть бы это вызвало гнев богов Месопотамии… Но она не согласилась.       Разглядывая лицо Сета, Нефтис понимала — он думает о другой. Это задевало; только что он овладевал ею, но и тогда в ней было лишь его тело, мысли же — в руках какой-то незнакомой ей богини. Он позорил ее, поступая так. И ее, и других… но с другими своими женами он возлег лишь в первую ночь, чтобы консумировать брак, и женился на них, только чтобы укрепить влияние Египта. У финикийки-Анат и шумерки-Аштарет тоже был не один супруг; лишь Таурт была египтянкой и не имела второго мужа, но любить Таурт? Эту вечно беременную бегемотиху? Между ней и Сетом все было исключительно платонически, и после консумации брака он долго приходил в себя, заливаясь пивом.       Нефтис думала, что, несмотря на количество других жен, она все же единственная, но…       Но для нее Сет тоже не был единственно желанным, и если раньше она не стала бы изменять ему, то после этой ночи с мужем окончательно укрепилась в своем решении.

***

      Ночи в Та-Кемет были темны и прохладны; стоило солнцу-Ра сесть за горизонт, и мир охватывал мрак и холод, а в подземном мире поднимал голову чудовищный Апоп, желающий сожрать солнце и погрузить все во тьму. Апопа неизменно побеждали; сегодня решающий удар змею нанес Сет.       Уставший Озирис вошел в свои покои, где тускло горели светильники. Позвал:       — Изис…       Его глаза закрыли ее теплые ладошки, пышная грудь прижалась к спине, мазнув напряженными сосками. Озирис сглотнул, поворачиваясь и привлекая к себе жену.       — Я еще не совершил омовения после битвы, — сказал он.       — Не нужно, — сказала Изис. — Не уходи. Я хочу… хочу познать тебя, когда ты такой. Когда тебя покрывает пот и кровь.       Про себя Нефтис подумала, что Изис никогда бы так не сказала. Скромная, зажатая, она смущалась, когда сестра пыталась поговорить с ней о мужчинах, и в постели с мужем, в чем Нефтис не сомневалась, была такой же. Удивление на лице Озириса стало тому подтверждением.       — Хочу тебя, — жарко зашептала Нефтис-Изис, подталкивая бога бедрами к постели. Заставив его лечь, оседлала, прижимаясь лобком к твердому члену, потерлась, поднимая бедра вверх-вниз. Озирис застонал, поворачиваясь и оказываясь сверху.       — Какая ты… — не найдя подходящего слова, он поцеловал ее, и в этом поцелуе был тот жар, какого она не могла добиться от Сета. Накрыл ладонями ее груди, массируя, медленно избавляя ее от калазириса и осыпая тело поцелуями. Отстранился, лишь чтобы развязать свой шендит, и вернулся к ней, ложась сверху. Нефтис призывно раздвинула ноги, и он вошел — медленно, нежно, не прекращая целовать. Сет был более грубым, пусть и не причинял боли. Сет брал ее решительнее, словно каждым толчком в ней доказывал: моя.       Закрыв глаза, Нефтис выбросила Сета из головы. Она была с Озирисом, в ней был Озирис. Пусть на самом деле он думал, что в его постели Изис.       Изис заслужила. Она не могла по-настоящему удовлетворить мужчину. И Сет заслужил, разлюбив ее.       Заслужил ли изменить жене, сам того не желая, Озирис — Нефтис тоже предпочла не задумываться.

***

      Этого следовало ожидать — первое, что подумал Сет, узнав о неверности Нефтис. Она не из тех женщин, кто терпел бы холодность супруга, а он был с ней холоден и все реже возлегал с ней, не удовлетворяя в полной мере. Не получая любви от него, Нефтис попросту нашла бы необходимое у другого; отчасти Сет этого хотел, тогда он мог бы на законных правах потребовать развода, и не стал бы мерзавцем, бросившим любящую его женщину.       Но, узнав об измене, он пришел в ярость.       Она переспала с Озирисом.       Она зачала от Озириса.       Если бы это был Хнум, или Себек, или Птах, или Тот, кто угодно — но Озирис?       Озирис забрал себе все. Старший сын Геба и Нут, он родился первым и был первым. Он создал Та-Кемет, обучил египтян земледелию, народ встречал его с ликованием, его любили все… он был подобен Ра в своем величии. Сет же оставался на вторых ролях, и, пусть не любил брата, но терпел бы, даже после того, как Озирис поставил ему подножку, опозорив прилюдно, но это стало последней каплей.       Целомудренный, на словах верный одной жене, Озирис свысока взирал на Сета, осуждая его полигамию — что за лицемерие! И что в нем нашла Нефтис? Действительно любила или желала побольнее ударить остывшего к ней мужа?       Сет не желал говорить ни с Нефтис, ни с Озирисом. Сет не желал их видеть.       Горячий песок пустыни обжигал босые ступни. Он упал на колени, поднимая лицо к лучам солнца — и вместо лика Ра в сиянии золотого диска увидел иной светлый гордый лик. Лицо девы, отвергшей его.       Если он сделает то, что задумал, она непременно от него отвернется… но как ему не сделать этого? Молча проглотить унижение? Терпеть то, что рядом растет сын жены от другого мужчины? От него у Нефтис не было детей, ни одного ребенка.       Даже это забрал Озирис.       В отместку Сет заберет у Озириса жизнь.       По пустыне разнесся громкий крик, от которого дрогнула земля — полный горечи, боли, отчаяния и ярости; Изис тоже узнала о случившемся. Ненавидя брата, Сет тепло относился к старшей сестре, а Озирис ранил и ее.       Сет решительно поднялся на ноги, отворачиваясь от солнца.

***

      Лес был тих, только листва шелестела на ветру. Озирис медленно ступал по тропам, сжимая в руке лук — он любил охотиться, и часто уходил побродить в поисках дичи.       От раздавшегося крика птицы вспорхнули вверх, напуганно хлопая крыльями, а звери, что мирно паслись на лужайках, метнулись бежать, не разбирая дороги. Озирис замер, как громом пораженный — это кричала Изис. Он резко развернулся — бежать ей на помощь, потому что она кричала бы так, только если бы на нее напали, причинив невыносимую боль, но прямо перед ним вырос Сет.       — Пусти! — Озирис хотел обойти его, но брат вновь преградил ему дорогу. — Пусти! Или не слышишь? С Изис беда!       — Ты — ее беда, — проговорил Сет.       — Что? Что ты говоришь?       — Ты ее беда, — повторил бог пустыни. — Ты, ее любимый муж, который изменил ей.       — Ты обезумел? — возмутился Озирис. — Или пьян? Я никогда бы ей не изменил!       — Но ты спал с другой, — лицо Сета побледнело. — С Нефтис.       — Это… — владыка Та-Кемет встряхнул головой. «Бред», «невозможно», «безумие» — хотел сказать он, но вспомнил, как Изис толкала его в грудь, садясь на его бедра, как хотела возлечь с ним, несмотря на пот и кровь, как кусала за плечо, заглушая свой крик… а на следующий день, когда он вернулся после такой же битвы с Апопом, и, не омываясь, поцеловал ее, Изис отстранилась и попросила принять ванну.       Это была не Изис.       Проклятье.       — Я не знал, — непослушными губами выговорил Озирис. — Клянусь, я не знал. Нефтис приняла иное обличье…       — Значит, ты не любил Изис, если не смог отличить, — отрезал Сет. — Когда любишь — узнаешь из тысячи тысяч… — он вскинул бронзовый хопеш.       — Хочешь убить меня? — Озирис шагнул вперед, так, чтобы хопеш ранил его в грудь, пуская кровь. — Убей.       — Если думаешь, что моя рука дрогнет… ошибаешься.       Озирис смотрел на него прямо и без капли страха; с досадой Сет подумал, что тот вновь ведет себя, как истинный властитель. Принял свою вину и готов принять наказание, не убегая, не сопротивляясь и не прося пощады.       — Не дрогнет. Я знаю, Сет, не дрогнет. Сделай это.                    Он почти просил.       — Трус, — выплюнул бог пустыни. — Ты просто трус. Ты убегаешь, чтобы не предстать перед глазами Изис, чтобы не отвечать перед ней и не видеть ее слез. Но ты виноват и передо мной тоже. Прощай… брат.       Кровь полилась на его руки, тело упало к его ногам. Запрокинув голову к солнцу, Сет расхохотался, как безумный, закрывая лицо руками и пачкая себя кровью — а потом упал на землю рядом с трупом и зарыдал.       Убив Озириса, он в каком-то смысле убил всю свою семью и самого себя. Удар хопеша перечеркнул все его шансы когда-то заслужить народную любовь; отныне и навеки он стал богом зла. Богом, которого будут сторониться и ненавидеть, как в Та-Кемет, так и за его пределами, и никогда, нигде его не примут.       Солнце Ниппон будет презирать его.       Солнце Ниппон, которое не знает ничего, но вскоре узнает все.