Глава первая

Эти ворота пугают меня. Мой маршрут в школу и обратно проходит мимо них. Каждый будний день с утра, подходя к их местоположению, я инстинктивно склоняю голову как можно ниже, загораживая волосами себе обзор, оставляя перед собой только пару черных ботинок и протоптанную дорогу. Я даже не знаю по какой именно причине у меня появился страх перед этими обшарпанными грязно-бардовыми воротами. То ли от того, что они отличаются от других своей высотой, то ли из-за этих, как будто специально, угрожающе наточенных пиков над ними, то ли, потому что они ведут на местное кладбище. Я никогда не была особо впечатлительной или пугливой, наоборот, от многих своих сверстников я отличалась бесстрашием и не умением держаться подальше от неприятностей, но именно это место было не комфортным и пугающим. Начиная с того, что все, кому не лень, травят байки о том, что на кладбище-то нашем ночью какие-то крики слышно, при чем истошные, будто рвут там кого-то живьем, заканчивая не самым приятным внешним видом. Высокие ворота, обрамляемые по бокам такой же высоты бетонными стенами, украшенные по всей длине торчащими вверх палками, за ними виднеются верхушки темных деревьев, которые в темноте, даже на здоровую голову, не сложно спутать с монстром, который так и тянет свои ветвистые руки к тебе. Всё это место нагнетало намного больше, чем пятиэтажный дом чуть дальше, с которого дня три назад насмерть разбилась девушка. Это было единственное место, куда мне совсем не хочется снова сунуть свой любопытный нос. Я не посещала наше кладбище с того момента, как моей тётки не стало, когда я заканчивала пятый класс в мае две тысячи пятнадцатого года. Но воспоминания о длинной дороге, вокруг которой на многие километры, расположены могильные памятники, да кресты, иногда разбавляемые старыми, гнилыми деревьями до сих пор сидят в моей голове. Город у нас средний, но факт того, что это единственное в нем кладбище, содействовало появлению такой большой усеянной надгробиями территории. Тётка моя, Аделаида, слишком уж сентиментальной была, и мы часто вдвоем ездили сюда, дабы проведать моих родителей. Я не особо видела в этом смысла, ибо я не застала их живыми, только благодаря старым полароидным фотографиям я хотя бы знаю о том, как они выглядят. Но раз тётя ездит, надо ехать с ней, да и меня никогда не спрашивали. Поднимут с нагретого дивана ровно в одиннадцать утра, отрывая от утреннего просмотра мультиков по "Карусели", причешут, оденут, вручат в ладошку ручку от большого синего пакета, наполненного поминальной едой типа блинов, и поведут за собой. Если начнёшь отнекиваться, огреют по голове, дай бог, рукой и все недовольства уходят на второй план. В памяти, как будто это было вчера, вырезан образ тех самых ворот, для входа в которые нужно было стучаться. Они с того момента почти не изменились, ошмётки засохшей грязи, царапины и опадающий местами сухой слой краски обрамляющие железную поверхность лицезреть можно даже сейчас. Сначала можно подумать, что это просто заброшенная частная территория, а не могильник, пока через девять минут вам не откроет ворота высокий седой мужчина, пропуская дальше. Моменты того, как мы идем к нужным нам могилам, или того, как мы вдвоем сидим на небольшой скамейке возле двух рядом стоящих крестов, на которых большими буквами выделена общая фамилия Стагирская и Стагирский, сохранились в моем сознании лишь как упоминание того, что это было взаправду, остальные же детали, кроме времени, отсутствуют. Точно помню я, как ужасно страшно было сидеть возле плачущей женщины, к которой можно было невзначай попасть под горячую руку, что случалось очень часто во время наших посещений. После похорон тёти, у меня не было никакого желания ходить туда вновь, и я решила, что незачем мне посещать людей, которых я не знала или не хотела бы знать вовсе. Она бы не одобрила этого, но уже без разницы, ведь она мёртвая и ей уже все до одного места, а я живая и я уже в детстве находилась по самые гланды по этому кладбищу. Так и жили дальнейшие пять лет и шесть месяцев. Бабушка лишь в преддверии Пасхи спрашивала, пойду ли я в этот раз навестить родных, ибо где это видано, ни разу не навестили, не убрали пыль с крестов, да сорняки с земли над ними. Резко разболевшаяся голова на правом верхнем мизинце ноги каждый раз спасала меня, и я просто уходила спать на свой раскладной диван в гостиной. Бабушка не дура, понимала, что мне это просто не нужно, а сама она не может без риска уйти далеко от дома, поэтому просила соседок сходить вместо нас, хотя бы блинов, варёных яиц или конфет оставить. Всё было спокойно, не считая лишь моего чуть ли не ежедневного невольного созерцания этого злосчастного места по пути на учебу, пока я, выйдя из дома раньше обычного на семнадцать минут, не увидела, как те самые ворота немного приоткрылись, сопровождаемые неприятным гулким завыванием старого железа. К моему удивлению, высунувшаяся из открытого входа фигура, оказалась парнем с моей параллели. Я часто видела его в коридорах школы, в столовой среди толпы или уже выходящим из спортзала на другие уроки. Да и как такого, как он, не заметить. Отличался парень своей странной прической, две осветлённые передние пряди всегда были длиннее остальных волос, доходя ему до кадыка, красиво подчеркивая его бледное лицо. Черная растрёпанная челка закрывала лоб, а пронзительные серо-голубые глаза устало смотрели в никуда. Признаться честно, он был действительно красив. На таких, как он, хочется любоваться, не осмеливаясь тронуть или дыхнуть в их сторону, не дай бог сломая, как дорогой фарфор. Но репутация у него была… никакой. Буквально никакой, ибо ни с кем он не общался, не дружил, даже не пытался пойти на контакт. Вытащить из него хоть слово было уже испытанием. По нему и не скажешь, что его что-то не устраивает. Он просто есть, его никто без надобности не беспокоит и ему этого хватает. Из-за чего на него навешали ярлыков, по типу, «странный», «тихий», «скучный», «скорее всего именно он принесёт в школу чехол от гитары» и т.д. Это всё, что я знаю и какое представление у меня сложилось о нём, исходя из разговоров своих знакомых с его класса. Я и не старалась узнать о нём больше информации, чем есть у других, да и имя его забыла через минуты четыре, после его упоминания в рассказах некоторых девочек. Чудак какой-то ходит никого не трогая, пусть и дальше ходит. Он обернулся к открытой только одной дверце ворот, коротко кивнув кому-то внутри, после чего, она опять закрылась. Тишину улицы прерывал только лязг засовов, исходящий за железными дверьми. Парень осторожно огляделся по сторонам, освещаемый светом фонаря над головой. Было зимнее утро, как-никак семь восемнадцать, поэтому вокруг было темно и единственными источниками света были длинные редкие фонари на улицах, немаленькое расстояние между каждым было покрыто тьмой, поэтому мне было достаточно встать поближе к высокому кусту, расположенному у бетонной ограды, чтобы он меня не заметил. Только после проверки улицы на отсутствие людей, он двинулся в сторону школы. Меня заинтересовало его скрытное поведение, то, что он вышел именно с могильника в такую рань, а также в голове всплыла информация о том, что никто не видел того, чтобы он шел вместе со всеми в школу или из нее, откуда и куда именно. Он приходил и уходил раньше всех, в полном одиночестве. По слухам, учителя уже не удивляются его «внезапным» исчезновениям с последних уроков, не обращая на это внимания. И тут, стоило мне всего лишь выйти из дома раньше, как я вижу его. Недолго думая, я решила подойти к нему и поздороваться. Быстро проверив время на телефоне, я сунула его обратно в карман куртки и ускорила шаг, видя, как он скрылся за переулком. Прикинув примерное время, за которое я должна буду его догнать, пришлось чуть ли не бежать, дабы он не успел пропасть совсем из виду. Благо тонкий слой снега на котором красовались единственные следы от его обуви помогал мне узнать его маршрут и я, редко поглядывая перед собой, шла по ним. Насторожило меня только то, что через две минуты ускоренной ходьбы след резко обрывается посреди дороги.