IV. Год второй. Поездка с вишнями, или Наша сила в нашей дружбе

Стоя навытяжку перед отцом, Максимилиан украдкой утирает потеющие ладошки и с гулко бьющимся сердцем слушает доклад Вильямса. Бесстрастнолицый господин главный наставник представляет императору отчет о работе Образовательно-воспитательного совета за первый рабочий год. Шуршит бумагами в сафьяновой папке, подкрепляя оценками из преподавательских дневников динамику учебных успехов и физической подготовки кронпринца, характеристику его поведения. Ни ровно звучащий голос, ни редкие взгляды на императора и кронпринца никак не помогают воспитаннику угадать итоговый вывод. А ведь отец сказал, что все будет зависеть от доклада Вильямса, когда сын в который уже раз просил разрешения хотя бы один из трех летних месяцев пожить в любимом Херренхимзее… — С позволения Вашего Величества резюмирую, — Вильямс схлопнул наконец-то судьбоносную папку. — Основываясь на единодушном мнении всех членов Совета, заверяю Ваше Величество в неоспоримом усердии Его Высочества к наукам. Одновременно и равнозначно отмечено стремление Его Высочества к соответствующему кронпринцу поведению. По совокупности достижений и с учетом имевшихся в течение года порицаний Совет ходатайствует о поощрении Вашим Величеством стараний Его Высочества согласно благоусмотрению Вашего Величества. — Порицаний? Мне думается, их было слишком много, — задумчиво говорит Рудольф, все это время ходивший по кабинету, а сейчас отстраненно окидывающий взглядом ближайшие за окном Нойшванштайна горы. — Не так ли, кронпринц? Пурпур залил лицо потупившегося Максимилиана. — Вы слишком добры, Вильямс. Порицаний не должно быть вовсе, — продолжает император. — Идите, Максимилиан. И подумайте. А вам, сэр Генри, есть еще пара слов. Проводив поклоном поникшую фигурку кронпринца, пара лакеев бесшумно закрывает золоченые двери.

* * *

Максимилиан уткнулся лбом в оконное стекло Учебного кабинета. Обидно. Несправедливо. Он так надеялся, так старался учиться, не шалить и слушаться! «Не должно быть вовсе… Идите… Подумайте…» Почему? Вот и Вильямс сказал же, и все учителя согласны. Отец и сам видит… Хочется рвать и метать. Но это значит снова нарваться… А спасительных, облегчающих слез нет. Скользит по яркой зелени дальнего леса невидящий взгляд. Сжимаются под сцепкой в замок ладоней кусаемые до боли губы. Почему?! Сильная рука мягко, но настойчиво сжала плечо. Волчком развернув кронпринца, неслышно подошедший Вильямс обнял. Чуть отстранился, поймав во взгляде мальчишки смесь обиды, обвинения, ярости. Вырваться не позволил. Заговорил тихо. — Понимаю, Максимилиан. Горько. Да, порицания были. Но…. Не я, весь Совет — вы слышали, кронпринц, мой доклад — единогласно решил. — И что? Вы тоже слышали. Он сказал… — мальчишка уткнулся в грудь наставника, зарывшись лицом в мягкий черный бархат. Вильямс взял за плечи. Отстранил. Встряхнул. — Ваш отец… Он любит вас, Максимилиан. Он слушает, когда невозможно не слышать. Он понимает, когда необходимо понять. Он меняет свои решения, если они неверны. — А? — Утром мы едем в Херренхимзее.

* * *

Карета резко качнулась назад, зубодробительно проскрежетала колесами по разбито-наезженной колее и толчком затормозила. Томаш едва успел подхватить съехавшего с бархатного сиденья напротив кронпринца. — Девчонка! Дуреха! Прям под копыта! — галопом примчавшийся от начала кавалькады дворцовых карет командир гвардейского эскорта смачно ругнулся вопреки всем правилам этикета. — Задавили?! — кронпринц, не дожидаясь лакея, распахнул дверцу, живо спрыгнул на землю. — Нет, Ваше Высочество. Но она там рыдает. И никуда не идет. — Томашек, за мной! Едущий в соседней карете Вильямс предпочел на сей раз отпустить воспитательные вожжи, не вмешиваться. Последовал за воспитанником в наблюдающем отдалении, затерявшись в дворцовой свите. Слева, где кончается золотящееся спелой пшеницей придорожное поле, виднеется деревня. Сгорбленная старушка испуганно пятится к ближайшему дому, пытаясь загнать во двор троицу исполненных любопытства босоногих ребятишек. Среди спешившихся гвардейцев, форейторов, лакеев утирает безостановочные слезы девочка с растрепанными косичками. Что-то лопочет, то заламывая, то размахивая руками. Увидев в почтительно вдруг расступившейся непонятливой к ее слезным мольбам толпе мальчика-ровесника в красном с золотом кафтане, будто подавилась словами, замерев с указывающей позади себя рукой. — Яааайййй! Ууууйййй! Аааааххххмммммм! Этот пронзительный отчаянный визг Максимилиан знает уже безошибочно. Порют мальчишку. Нещадно. — Помогите! Вусмерть забьет! За вишни. Горсть всего! Помогите! — очнувшаяся девчонка кинулась к кронпринцу, схватила за руку, потащила, снова затараторила, захлебываясь словами. — Я — Гертруда. Гюнтер и Николас — мои друзья. А у жадины Юхана в саду вишни растут, сладкие и крупные. Гюнтер полез, чтобы нас с Николасом угостить. Только ветку наклонил — Юхан увидел в окно, выбежал. Гюнтер вишни бросил и назад полез за забор, да штаниной зацепился. Юхан схватил за шкирку и к отцу его, Фрицу… Чем кончилась мальчишеская авантюра, Максимилиан видит уже и сам. Посреди двора, у амбара — пара здоровенных мужиков. — Так его, шельмеца. Крепче всыпь. Будет знать, как чужое брать. Ишь, вора растишь, — приговаривает пузатый, бородатый густым басом, уперев руки в боки. Высокий, мускулистый, зажав между ног белобрысого тощего мальчишку, хлещет его сложенными вчетверо вожжами по голому заду. Вытаращивший глаза мальчишка дергается, пытаясь вырваться, елозит ногами, путаясь в съехавших до щиколоток штанах, виляет багрово-вишневыми ягодицами в тщетных попытках увернуться от новых ударов. Рядом понуро стоит другой пацан, помладше. Николас, видимо. Шмыгает носом, придерживает уже расстегнутые в ожидании наказания штаны. — Не сметь! Увлеченные экзекуцией мужики с возмущенным удивлением обернулись на звонкий окрик. В воротах нахмурился не пойми как тут оказавшийся разодетый в пух и прах Гюнтеров ровесник, а за спиной возбужденно толчется дворцовая свита. Даже мелкотитульные обитатели высящегося вдалеке Нойшванштайна обычно пролетают забытый богом Карлсхорст без оглядки, обдавая лишь все и всех вокруг ветром и пылью из-под несущихся беглой рысью лошадиных копыт. А сейчас… Быть не может! Кронпринц? Сам?! Обалдев от такого явления, Юхан поперхнулся готовой было руганью в адрес помешавшего воспитанию, Фриц выронил ременный инструмент наказания. — Гюнтер! — Гертруда обняла выпавшего из-под разжавшихся отцовских ног друга, зашептала что-то на ухо, целуя зареванное лицо. Гогенштауфен-младший, властным взмахом руки велев свите остаться на месте, подошел к опешившим мужикам. — Твои вишни, Юхан, так дорого стоят? Чтобы вот так его за пригоршню? — Эээээээ…. — Неси! — усмехнулся кронпринц. — Попробуем, — обернулся. — Томашек! Выдай Юхану золотой. Да сходите с ним кто-нибудь. И с Фрицем. Чтоб не сбежали. Мужиков увела пара гвардейцев. Николас, видя, как повернулось дело, осмелел, подтянул штаны, присел рядом с Гертрудой, помог Гюнтеру встать. — А ты что же не сбежал, Николас? — удивился Максимилиан. — Да как же… — вмешалась Гертруда. — Он сказал, что в сад залезть предложил. — А зачем? Выдрали бы тоже. — Думал, Гюнтеру меньше достанется. Я должен был заступиться, — гордо вскинулся Николас. — Мы же друзья. Юхан с Фрицем притащили две большие корзины спелых вишен. Намявшие бока гвардейские кулаки явно им подтвердили: да, это он раскомандовался — будущий император. — Ваше Высочество, нам пора, — напомнил Томаш. — Держите, ребята! На счастье, — вынул Максимилиан из кармана горсть мелкого монетного серебра. — На вишни Юхана хватит точно. Юхан, Фриц, не вздумайте отобрать! Как проеду еще здесь — проверю. Уже алчно предвкусившие дележку такого богатства мужики сгорбились в неуклюжем поклоне.

* * *

В карете Максимилиан смотрел на удаляющуюся деревню, пока не скрылись за поворотом три прощально машущие маленькие фигурки. Взял с приготовленного Томашем блюда крупную ягоду. — Мммм… Сладкая! Он задумчиво ест вишню. А на душе тоскливо. Как хорошо, когда есть друзья. С кем можно делить и радость, и горе. Кто поможет и спасет. У меня, увы, друзей нет. Пальцы сжали очередной плод. Побежал сок. Ароматный. И алый. Как кровь.