III. Год первый. Вильямс берется за дело, или Первые уроки дисциплины

Блестящая черным лаком придворная карета катится то вверх, то вниз. Бавария. Страна снежно-шапочных гор и кристально-голубых озер. Чем-то схоже с родной Шотландией. Но как-то мягче, теплее… — Нойшванштайн, профессор! Еще минут пять, — показал обер-камергер Арнольфини на гору за поворотом. Неохватная глазом гранитная, местами лесистая, уходящая под облака мощь очаровала Вильямса. Какая же там высота? Он даже приставил руку козырьком от ласкающих весенним теплом, ослепляющих лучей Солнца. Пепельно-серая пелена над вершиной горы разошлась. В лазоревой вышине проступили острым клинком вонзившийся в небо шпиль, округло-ребристые башни, зубчатые стены… Пять поколений талантливо возводили, заботливо растили, бережно хранили это нагорное чудо — красно-бело-зеленую гармонию Готики и Ренессанса на первозданной серокаменной основе рыцарской крепости времен Крестовых походов. — Его Величество поручил ознакомить вас с замком, — предупредительно сказал Арнольфини, расправляя расшитый дубовой ветвью — серебро на зелени — обшлаг синего бархатного кафтана. — Император вас примет в полдень. У нас есть полтора часа. — Благодарю, граф, — англичанин взял себя в руки. — Наследник. Говорят, он хороший мальчик. — О, сэр! Мальчик хороший? Золотой мальчик! Только… Обер-камергер смутился. Обсуждать монархов? Непростительно! Бестактность! И продолжил уже почтительно. — Его Высочеству кронпринцу Максимилиану вас представят после беседы с Его Величеством. Если будет на то воля императора.

* * *

Разговор Рудольфа с Вильямсом прервала на полуслове возня в приемной. — Англичанин? Никогда не видел. Пусти! — кричит мальчишеский голос. — Ваше Высочество. — Хочу! — Император занят. — Пусти! — Важный разговор. Вас позовут. — Томашек, скажи ему! — Нельзя. Поймите! Куддддаааа?! Стойтееее! Ваше Выс… Резная дубовая дверь императорского кабинета распахивается. Разлетаются златотканые портьеры. По вощеным плитам узорного паркета ярким красно-зеленым вихрем под клубящимся облаком развевающихся длинных волос несется юркая фигурка. Запрыгивает к Вильямсу на колени. Задирает голову. И тараторит. — Good afternoon. Your name is Williams? Are you exactly a professor? And you will be my new mentor? Томаш и дежурный по приемной лейб-секретарь немыми столбами застыли у дверей. — Вот! Я же говорил. Полюбуйтесь! — улыбается, разводя руками, император. Но тут же суровеет. — Кронпринц, смирно! Мальчишка грустно сползает с колен Вильямса. Сопит. Подходит к отцу, виновато потупив сургучно-карие глаза. Рудольф легким тычком заставил сына выпрямить спину. Одернул зеленый мундирчик имперских гвардейцев с красными, расшитыми золотыми лавровыми ветвями воротником-стойкой, обшлагами на рукавах и клапанами карманов. — Сэр Вильямс. Имею честь представить. Максимилиан Вильгельм Фридрих Георг фон Гогенштауфен. Кронпринц Империи. Будущий эрцгерцог Австрии, король Венгрии, Богемии, Хорватии, Славонии, Галиции и Лодомерии, светлейший князь Шварцбург-Рудольштадт, великий герцог Тосканы и Люксембурга, герцог Милана, Штирии и Каринтии, гонфалоньер справедливости Флоренции, маркиз де Луго, граф Пьомбино, барон Регенсбург… Там много еще. Ну, вы знаете. И ему на носу зарубите. А лучше — на голой попе. — Что? Неееет… — вскинулся, покраснев, мальчишка. — Слушайте, кронпринц! И молчите. Повторяю, Вильямс. Будет препираться — с розгами не стесняйтесь. Да и сейчас пора. Разболтался! Вильямс, выполняя приказ, повернулся к слугам. — Томаш. Так же зовут вас, верно? Граф Арнольфини сказал, что комнаты кронпринца готовы. — Разумеется, господин главный наставник. Все исполнено согласно вашим указаниям и Его Сиятельства обер-камергера. — Ваше Величество, — прощально склонил голову Вильямс перед уже углубившимся в папки с документами императором и взял за руку притихшего от такого поворота событий Максимилиана. — Ваше Высочество, прошу вас пройти в Учебный кабинет.

* * *

Перемены в теперь уже бывшей Зеленой гостиной апартаментов кронпринца видны сразу. Ряд заполненных книгами дубовых шкафов вдоль затянутых темно-зеленым штофом стен. Картины сменились картами и большими, в узких темных рамках листами с математическими формулами, диаграммами, таблицей химических элементов. Два дубовых стола, один, с удобным мягким креслом — у окна, другой, поменьше и с жестким, высокой спинкой заставляющим сидеть только прямо стулом — в центре. Даже ковров не осталось, лишь скучный паркет «в кирпичик». Максимилиан от дверей увидел, однако, только ее. Приземистая, обтянутая серым полотном, с ременными петлями на будто вросших в пол массивных ножках. Рядом топорщатся в высокой белой вазе длинные, упругие прутья молодой ивы. — Нет, Ваше Высочество. Сегодня этого не будет, — обернулся к замершему у входа кронпринцу уже по-хозяйски осматривающий Учебный кабинет Вильямс. — Ни у Его Величества, ни у меня наказание никогда не было и не будет главным средством. Томаш позволил себе успокаивающе огладить волнистую шевелюру на затылке наследника престола, незаметно вдвинув августейшего мальчишку в кабинет, чтобы всевидящие лакеи все-таки закрыли перед собой двери. — Но! — палец Вильямса ткнулся в приковавшую взгляд кронпринца скамью. — С завтрашнего дня здесь, Максимилиан, вы окажетесь всегда, когда нарушите правила. За любой, да-да, самый мелкий проступок. Поверьте, вам не понравится. Мне не понравится тоже. Но так будет. Всегда. За все. Выбор за вами. Максимилиан видит Вильямса сквозь застилающую взгляд пелену слез. Если бы не привычные на плечах ласковые руки стоящего позади Томашека, мальчишка уже плакал бы. Весь облик камер-юнкера сигналит профессору: завтра, сэр Генри, потом, не сейчас, поймите же вы, сухарь… — Мы встретимся завтра, Ваше Высочество. В 8 утра, — чеканит улыбчиво, но льдисто-морозно Вильямс. — Томаш, на вас надеюсь. Добродушный «медведь», послушно кивнув, уводит Максимилиана. Завтра! А сейчас… Успокоить. Вкусный ужин. Уложить. Укрыть. Приласкать. Сказку…

* * *

За первые две недели Максимилиана высекли трижды. И сейчас вот… — Принц! Я принц! Отпустите! Не имеете права! — Вы мальчишка! Несносный глупый мальчишка! И я вновь вам докажу! Длинный, как жердь, льдистоглазый воспитатель спокойно и легко держит за шкирку красного шелкового камзольчика. Штанишки жилистая рука сдергивает до лодыжек. Шлеп! Извивающиеся худенькое тельце прижато к скамье коленом. Раз! Ремнем скреплены руки. Два! Опутаны ноги. Еще полосатая после прошлых порок попка готова принять упругий ивовый прут. — Ай! Яй! Уй! Первый же стежок, оставив красную полосу на худощавом воспитательном бугорке распластанного по скамье тела, заставил мальчишку взвыть. И уже не закрывать рот ни на секунду. Что отнюдь не мешает наставнику степенно, но с широким размахом хлестать высокородную попу розгой, сменяемой после каждого десятка. — Вы не были на уроке истории — сказались больным… — вспухающие рубцы закрепляют слова наставника в памяти воспитанника. — Вы таскали за хвост кухаркину кошку Мэри… Вы насыпали соли в мой чай… Я говорил вам, что расплата будет всегда… За любой недостойный кронпринца поступок… — Ааааййй! Ууууйййй! Ооооойииии! Визг Его Высочества подтверждает — слова впечатываются надолго. Очередная розга наконец-то отброшена без замены. Только три десятка сегодня, — облегченно подсчитал Томаш, в беспомощной жалостливости кусающий губы во время каждой порки. Вильямс развязал ремни. — Надеюсь, вы поняли, негодник. И запомнили, что высечь мне не составит труда. Мальчишка лежит, визжит и судорожно сжимает ладонями почти сплошь теперь красно-синие ягодицы. — Больно! Попу больно! Никтоооо! Тааааак! Его никогда не секли. И вдруг четвертая порка всего лишь за двадцать дней… — Вставайте, кронпринц! Я помогу вам одеться, — невозмутимо говорит наставник. Молчащий Томаш подчеркнуто отстраненно подбирает с пола обломки трех измочаленных прутов. Но даже в напряженно согнувшейся спине камер-юнкера, сурово скрежещущем шорохе веника, нарочито громком стуке переставляемой в угол фаянсовой вазы с розгами профессор чувствует осуждение. А потом ловит укоряющий взгляд. Чопорность Вильямса изменяет ему. Ледышки в синих глазах тают. — Вы заслужили, мальчик мой! Постарайтесь — и розог не будет. Ну же, Максимилиан! Успокойтесь! Все уже, все, малыш! Всхлипывающий, дрожащий мальчишка подхвачен на руки. — Мой принц, маленький хорошенький кронпринц! Пойдем умываться! Томаш, вздыхая, закрывает за ними зеркально-золотую дверь. Прислушивается. — Постойте, Максимилиан. Я наполню… Вот так, да. Осторожно, Ваше Высочество. Не горячо? Голову наклоните… Что? Хорошо-хорошо. Полежите… Ай! Вот проказник! Кронпринц! Не надо плескаться! Айййййй! Томаш вновь ожидает угроз. Могут быть даже затрещины. Камер-юнкер невольно смотрит на розги. Нет-нет. Только что… Опять? Невозможно! — Да хватит же, Максимилиан! — громко, но добродушно командует за стеной Вильямс. — Поглядите… Что-то шуршит, скрипит. Не та ли коробка, которую давеча бережно, скрытно от Максимилиана прятал там в шкаф наставник… — Сэр Генри! Кораблик! Мне?! Вы сделали сами? — бурный всплеск, теперь-то уж Вильямс промок точно. — Как красиво! Сэр Генри… Спасибо! Так и видя благодарно повиснувшего на профессоре в потоках воды мальчишку, слыша заливисто-радостный смех кронпринца, камер-юнкер прячет улыбку. — Рад, что вам нравится, Ваше Высочество. Только прошу вас: не шалите, учите, слушайтесь, — увещевает тем временем главный наставник. — Поверьте, Максимилиан, мне гораздо приятнее видеть вашу радостную улыбчивость, а не горькие слезы. — Да-да, сэр Генри. Я буду. — Что ж. Посмотрим. Или, не обижайтесь, окажетесь на кобылке снова… Ну-ну, Максимилиан… Не грустите. Пойдемте… Знаю, вам больно. Полежите. Томаш приложит лед.

* * *

Даже в кровати кронпринц не расстался с миниатюрным фрегатом. Время от времени судорожно вздыхал, кривя губы. Бежали по щеке одинокие слезинки. Томаш менял холодные компрессы, ласково гладил мальчишку по волнистым кудрям и рассказывал сказки. Заглянул Вильямс. Уже заботливо укрытый пуховым одеялом Максимилиан спит. Тревожно вздыхая и ворочаясь. Трепещут в мерцающем пламени свечей пушистые длинные ресницы. — Строго вы как попу… — не удержался Клемент, осторожно освобождая из длинных мальчишеских пальцев игрушку. — Еле уснул болезный. Вильямс нахмурился. Хотел было одернуть резко. Но посмотрел на маленького воспитанника… — Утром не будите. Пусть поспит вдоволь. Физкультуру я отменяю на завтра. Вот, — протянул камер-юнкеру флакончик с белесой мазью. — Заживляет. Профессор вышел. Томаш устало опустился в кресло. Чутко дремать до утра. Как всегда при любом нездоровье Максимилиана.