IX. Vivat imperator in aeternum, или Дары Природы в помощь дарам Бога

— Что это было, Максимилиан? Такой дебош! В ночи! Пьянство! Драка! Краснеющий кронпринц молчит, потупившись. — Вам 18 почти! Кронпринц! Надежда государства! И вдруг это! В такое время! Очень редко выходящий из себя, а сейчас просто взбешенный Вильямс бьет кулаком по столу. Хватает стакан воды, залпом осушает. Пытаясь успокоиться, переходит на родной английский. — If the emperor were healthy, I would immediately give up all the powers of a mentor, — вздыхает. — Six years down the drain. Six, Maximilian! A third of your life! — разводит руками. — And here is the result. I'm a lousy tutor, then. — Сэр Генри! Нет! — вскидывается Максимилиан. Тут же сникает проштрафившимся мальчишкой. Боящимся неотвратимого наказания, но понимающим справедливость расплаты за свой проступок. — Punish me. Just don't leave. — И это тот, кому со дня на день править Империей… — удрученно махнул рукой Вильямс. — Устроить попойку в печально известном притоне. Напиться свински. Лапать продажных девок. Не задумываясь о чувствах Матильды. Драться с призванными следить за порядком гвардейцами. Ошеломив в итоге непотребным зрелищем половину столицы и заполнив слухами всю. Какого наказания будет достаточно, м? Сьежившийся под градом неоспоримых обвинений Максимилиан решительно шагнул в угол Учебного кабинета. К скамье и вазе с прутьями. Снял кафтан и камзол. Расстегнул кюлоты. Спустил до колен. Оглянулся. — За пьянство и драку. Остальное… — осекся, вытянулся на скамье, задрав рубашку до напряженно заострившихся ключиц. Уткнулся лицом в скрещенные руки. Вильямс пожал плечами. Выбрал розгу. Подошел к скамье. Хотел было все же сказать что-то. Однако замахнулся из-за спины. На белых ягодицах вспух темно-красный рубец. И еще. Еще. Снова. Опять… На десятке Максимилиан вздрогнул, потер ступнями. Двадцать. Молчание. Тридцать. Рубашка взмокла, облепив спину. Исчерченные багровыми полосами с растекающейся вокруг краснотой ягодицы судорожно сжимаются при укусе розги. Сорок. Ни звука. Вильямс задержался, отойдя за новой, пятой уже розгой. — Ну! — обернулся Максимилиан. Пятьдесят. Вильямс оценил выгнувшееся в безмолвной попытке поглотить боль тело, нервный жест, отбросивший свесившиеся на лицо увлажненные потом локоны, язык, едва уловимо облизнувший искусанные в кровь губы. — Вставайте, Мак… — сглотнул привычное в такие моменты обращение. Продолжил уважительно и убеждающе твердо. — Неизменно мой кронпринц. Несомненный следующий император. Протянутая рука помогла не сдержавшему гримасу болезненности Максимилиану подняться.

***

Это известно уже несколько тревожных месяцев. Знают все. Обсуждают шепотом в укромном углу самые смелые. Кто-то, не жалея свечей и коленей, молится за здоровье Рудольфа. Другие, боясь опоздать, алчно примеряются сорвать куш пожирнее на молодости и неопытности Максимилиана. Третьи с апокалиптическим пессимизмом уверенно предрекают конец династии, так недавно воспринимавшейся вечной и представлявшейся бесспорно непоколебимой. Нет, Рудольф фон Гогенштауфен не стар и не немощен. У него есть благонравный сын Максимилиан, обожающим народом уже от рождения с неподдельной искренностью нареченный золотым мальчиком. Император (да продлит Господь его дни!) воспитает достойного наследника. Оттого ничто не омрачает благополучное сегодня и радужное завтра в Империи, просторы которой невообразимо богаты и столь бескрайни, что едва клонящееся к закату на одной границе Солнце уже разливается рассветом на другой. Не омрачало. Пока громом среди ясного неба не разнеслась горькая весть: император скоропостижно и неизлечимо болен.

***

Голова Максимилиана лежит на коленях Матильды, ласково перебирающей волнистые локоны. — Не печалься, любимый! Врачи говорят, императору стало лучше. Бог милостив! Вот увидишь. — Они молчали! Почему, Тильда? Отец то и дело пропадал куда-то. То инспекция войск, то поездка в провинцию. Мама улыбается. Балы устраивает, маскарады. А зайдешь невзначай — плачет, — кулак взбрыкнувшего кронпринца стучит по дивану. — Тихо-тихо, Макс! Что ты, как малыш, капризный? — Я! — вскакивает кронпринц. — Я должен был знать первый! — нервно нарезает круги по гостиной. — Кто тебе мешал? — нахмурилась Матильда. — Нет, ты кутишь в притонах. Жалуешься на жизнь. Шел бы к отцу. Поддержал. Утешил маму. Максимилиан аж споткнулся на ровном месте. Уж кто-кто, но чтоб Матильда так… И ведь права! Набрал воздуха ответить защищающейся исповедью. Помешал деликатный стук. Дверь чуть приоткрылась. — Ваше Высочество, император желает поговорить, — осторожно сунулся в щелку Николас.

***

В спальне императора оптимистично светло. За распахнутыми окнами сочная зелень боскетов и газонов оттеняет радужную красочность фигурных цветников, летнее Солнце оживляюще розовит беломраморные статуи и золоченые фигурки тритонов и путти на вазонах, искрятся зеркальная гладь бассейнов и струи фонтанов, взлетающие к едва тронутому перистыми облачками небу, рассеиваясь мириадами алмазных капель. Ветерок колышет зеленые шелковые портьеры, развеивая стойкий запах лекарств. В дальнем углу прикроватного алькова темнеют, однако, прячась в тени балдахина, монашеские сутаны. Доносится молитвенный шепот. За столиком у окна императорский лейб-медик Циммерман вполголоса командует колдующими над флаконами и чашками помощниками. — Максимилиан! — вскинулась императрица Елена в синем с серебром, склонившая из придвинутого к постели кресла, поглаживающая руку мужа. Смахнула слезу платочным батистом. Улыбнулась бодро. Дремлющий император удушливо закашлялся. Отстранил кинувшегося к нему с бокалом Циммермана. Призывно вытянул по одеялу исхудавшую руку. — Подойди, сынок. Присядь. Максимилиан опустился рядом с мамой в ловко подставленное Николасом кресло. — Мне считанные дни, — бессильно развел руками Рудольф. — Ты скоро император, Максимилиан. Елена всхлипнула, уткнулась в плечо сына. Ладонь императора успокаивающе легла на колено жены. — Отец! — Мужайся! — Рудольф подтянулся повыше на подушку, глянул строго. — Чему тебя учили… — Но… — поежился кронпринц. — Императора выбирают. — Все курфюрсты на Библии поклялись в правильном голосовании. — Мне 18 только… Император вновь удушливо закашлялся. На прижатом к губам платке проступили алые пятна. Приподнявшись с помощью заботливого Циммермана, отхлебнул из поднесенного лейб-медиком бокала. Хмыкнул, прочищая горло. Жестким взглядом пресек новые возражения кронпринца. — Вильямс утверждает, что ты готов, — сжал ладонь сына. — И я абсолютно уверен, — откинулся на подушку. — Ступай. Елена, и ты. Отдохни, дорогая.

***

— Ваши Светлейшие Высочества, два месяца минуло со дня, когда Господь принял в райских кущах безвременно покинувшего нас благочестивого императора Рудольфа, — истово перекрестился, взмахнув рукавами малиновой сутаны, архиепископ Майнцский, эрцканцлер Империи Франц Людвиг фон Пфальц-Нойбург. — Сегодня мы согласно Золотой булле собрались здесь, в Императорском соборе святого Варфоломея во Франкфкурте-на-Майне для не допускающего отлагательства избрания нового государя. У каждого немало владетельных забот в подвластных землях. Тем ценнее столь быстрое и личное прибытие Ваших Светлейших Высочеств на заседание Совета курфюрстов. — Нельзя без пафоса замшелых церемоний, Майнц? — нетерпеливо перебил пожилого прелата, наследственного председателя Совета курфюрстов Владислав Добрый, демонстративно одетый в kabat из серебряной парчи с собольей опушкой. Едва ступив в третий десяток, гордясь недавно обретенным титулом короля Чехии, а вместе с ним и статусом императорского выборщика, он то и дело походя нарушает церемониальный протокол. — Все знают здесь, кто на престол взойдет. Единогласно мы Рудольфу обещали. Чего тянуть волынку? — обвел вопросительным взглядом остальную шестерку выборщиков. — Максимилиан Вильгельм Фридрих Георг фон Гогенштауфен, — поднял руку. — Dignissimos enim. Ego elegit. Certus sum. Diхi! — ткнул пальцем в бумаги перед Пфальц-Нойбургом. — Запишите! — Молод… — нахмурился такой горячности архиепископ Трира. — Здоров. Полон сил. Умен. Обучен, — возразил курфюрст Бранденбурга и резко поднял ладонь. — Максимилиан фон Гогенштауфен. Dignissimos enim. Ego elegit. Certus sum. Десять минут спустя Пфальц-Нойбург облегченно откинулся на спинку кресла. Стянул с седой головы биретту. Собравшись, еще раз дунул на лист избирательной прокламации, промокая чернила скрепивших грамоту подписей трех архиепископов, двух королей, одного эрцгерцога, пары герцогов. Надел биретту. Поправил на груди крест, усыпанный мелкими бриллиантами вокруг крупных аметистов. Встал. Воздел благодарственно-молитвенно руки. — Vivat imperator in aeternum! — Vero! — откликнулись в унисон семь голосов. Самых могущественных персон в самой могущественной в мире Империи.

***

Герцог Саксен-Кобург-Готский Густав, все также похожий на гуся и язвительно шипящий по мало-мальскому поводу, хоть ему уже не 15, явился одним из последних, но высокомерно-нахально прошагал к началу первого ряда имперской знати, собравшейся из самых отдаленных уголков государства и выстраивающейся вдоль стен Тронного зала венского дворца Хофбург. Изначальный средневековый замок, стараниями семи императоров перестроенный и расширенный в величественное отражение мощи и величия Империи по самым роскошным стандартам Ренессанса и барокко, вот уже без малого пять столетий — главная зимняя резиденция августейшей семьи и неизменный адрес сакральных государственных церемониалов. — Побыстрее бы новое Величество явилось, — с усмешкой оглядел соседей Густав. — Такую охоту пришлось пропустить! А затянется скука эта, так и обед вкусный простынет… — Тише ты, дурак! — шикнула, ткнув брата под ребро веером, расточающая окружающим слащавые улыбки Амалия. Благодаря политически выгодному браку с престарелым мужем чуть больше года назад стала она герцогиней Брауншвейг-Люнебурга. Такого же карликового, как Саксен-Кобург-Гота. И теперь ведет себя гораздо умнее, чем Густав, на каждом шагу напоминает о хоть и дальнем, но кровном родстве с Гогенштауфенами и трогательной детской дружбе с Максимилианом. Вот и сейчас. — Молчи. Улыбайся, — шепчет, больно сжимая руку непутевого братца, и продолжает намеренно громко. — Максимилиан лучший. Во всем. Всегда. Нам ли не знать! Мы же чуть не с колыбели неразлучными были. И зарделась румянцем смущенной скромности. Настойчиво щипая взятого под локоть брата. Сжавший зубы Густав закивал китайским болванчиком, подтверждая согласие с пламенным спичем Амалии. Герольды на балконе вскинули трубы. Под трель фанфар имперские гвардейцы у золоченых дверей на входе в зал вытянулись смирно. Три удара в пол должностным жезлом. — Архиепископ Майнцский, эрцканцлер Империи! — провозглашает обер-церемониймейстер. Пфальц-Нойбург вошел гордо прямо. Не глядя, протянул руку. Подбежавший иподиакон вложил сафьяновую папку. Чуть обернувшись — убедиться, что за спиной выстроились невозражающим полукругом все семь курфюрстов, архиепископ-эрцканцлер кашлянул и открыл папку. Выпала и закачалась золотая печать на витом шнуре красного шелка. — Следуя нерушимым установлениям Золотой буллы, непререкаемо уважая благое желание призванного Господом в Царство Небесное приснопамятного императора Рудольфа, Совет курфюрстов не сомневался в единственно верном решении. Кое принято единогласно. Драматично замолкнувший Пфальц-Нойбург вызвал новый смешок герцога Густава, громко разнесшийся по замершему залу. Выступив вперед, король Владислав подтолкнул обер-церемониймейстера, замешкавшегося в ожидании окончания речи архиепископа-эрцканцлера. Встретившись протестующим взглядом с ответным требовательным, блюститель освященного веками порядка, за соблюдением которого всеми и всегда сам же и призван следить, набрал полную грудь воздуха. — Максимилиан Вильгельм Фридрих Георг фон Гогенштауфен! Избранный император Священно-Римский! Снежно-солнечный в белом шелке и золотой парче, искрящийся россыпью тысяч бриллиантов от шляпы до туфельных бантов, Максимилиан вступает в зал под грянувший с балкона симфоничный Te Deum. Императрица-мать Елена первой приседает в книксене. — Ваше Императорское Величество! — Мама… — Я дождалась. Отец с небес благословляет. Не подведи, дорогой мой, единственный! От обнявшихся вопреки чопорному протоколу мамы с сыном отвлекает присутствующих бас вспомнившего о своих обязанностях обер-церемониймейстера. — Склонитесь все! Превечный Август пред вами! По залу пробегает громкий шорох одежд и шпажно-сабельный звон. Дамы и кавалеры соревнуются в изящности почтительных реверансов. — Любовь моя! Драгоценный! Единственный! Шепот мышкой проскользнувшей в укромный уголок Матильды слышит только улыбающийся Фидель, подавая платок — утереть льющиеся по щекам радостные слезы.

***

Древний Аахен. Кафедральный собор, построенный незабвенным в веках Карлом Великим и освященный в честь Пресвятой Девы Марии папой римским Львом III. Максимилиан заявил твердо: коронует его только папа римский, только здесь и только весной. Символично подчеркивая освященную помазанием Божиим преемственность власти, незыблемую без малого тысячу лет, и юношескую бодрость императора, оптимистично убеждающую подданных в необозримо продолжительном правлении его, благополучном для всего государства и каждого жителя. Нашлись и противники. С XVI века pontifex maximus не утруждались выездом за пределы Вечного города для коронования императоров Священно-Римских и не ждали их для этого в Ватикане. Да и Аахен, лишившийся статуса столицы, растерял за столетия былой блеск эпохи Каролингов. Так стоит ли формальная церемония восшествия на престол уговоров о приезде Бенедикта XIV, расходов на обновление обветшавшего Аахена, сбор и костюмирование непременно задействуемых в церемонии персон, бережную доставку из сокровищницы в Нюрнберге Sacra Lancea , имперских короны, скипетра, державы, креста и меча? Не проще ли привычная, хоть и менее впечатляющая церемония во Франкфурте-на-Майне? Неоспоримо перевесил чашу весов подоспевший ответ Бенедикта на тайный до этого от всех запрос Пфальца-Нойбурга. Архиепископ-эрцканцлер еще до Совета курфюрстов, нисколько не сомневаясь в предсказуемости его исхода, осмелился обеспокоить vicarius Christi. — Его Святейшество приветствует единодушное избрание Максимилиана, которое есть несомненное проявление благоволения Божиего. Миропомазание порфирородного императора рукою successor principis apostolorum святой отец считает должным исполнением воли Господней и, как верный servus servorum Dei, намерен своевременно прибыть в Аахен.

***

— In nomine Patris… et Filii… et Spiritus Sancti! — осенил папа римский крестным знамением Максимилиана, преклонившего колени у алтаря. — Когда видимым образом тело помазуется, тогда Святым и Животворящим Духом душа освящается, — лоб, затылок, грудь, правую руку между запястьем и локтем, обе ладони умастило душистое миро. Из-за натянутой камергерами алой завесы, скрывшей мгновения таинства от нескромных взоров, император появился в белой шелковой альбе, далматике из золотой парчи и пурпурной шелковой мантии с шитьем черными леопардами на золотых гербовых щитах, горностаевым подбоем и оплечьем, скрепленным бриллиантовым аграфом. Архиепископы Майнцский и Трирский возносят над головой Максимилиана, воссевшего на сохранившийся здесь со времен первого императора Запада беломраморный трон, легендарную корону Карла Великого. — Видимое сие и вещественное главы твоей украшение явный образ есть, как тебя, главу Священной Империи венчает невидимо Царь Славы Христос, благословением своим благосклонным утверждая тебе владыческую и верховную власть над людьми своими. Синхронно аккламации Бенедикта архиепископы возложили восьмипластинную тяжесть золота, самоцветов и жемчуга на голову гордо выпрямившегося императора. — Amen! С финальным возгласом верховного понтифика Максимилиан, принявший у архиепископов скипетр и державу, поднялся с трона. Под взглядом августейшего императора склоняются стройные ряды заполнившей собор имперской знати.

***

Гордо прямой император идет по собору к заждавшемуся на площади народу. Разнокрасочно рябят в глазах атлас, бархат, шелк и парча. Переливаются радужно самоцветами драгоценности дам. Сияют бриллиантами ордена кавалеров. У дальней колонны скромно стоит фигура в строгом серебряно-черном. — День и вашего торжества, — останавливается Максимилиан вопреки неукоснительному ритму движения процессии, посекундно отмеренному обер-церемониймейстерским протоколом. — Спасибо за все, наставник! — Превечный Август! — Вильямс подносит ладонь к сердцу, поясно кланяется теперь уже бывшему воспитаннику. — Вы были, Максимилиан, — я это точно знаю — хорошим мальчиком и достойным кронпринцем. Вы будете, Ваше Императорское Величество, — в это я твердо верю — благородным монархом, любящим мужчиной, верным другом и добрым отцом. А я только таланты, щедро дарованные вам Богом, раскрыл, — улыбается, разводя руками. — Нередко, правда, используя хлесткие дары Природы.