Часть 2. Володя

Вова сидел на кухне и задумчиво курил, глядя в окно на детей, перебрасывающихся снежками. Картина была вполне позитивная, но парень все думал о своем. О своей. Но больше всего его волновало, как же так получилось, что его, выходит, так ничему за два года и не научил Афган, зато группка зажравшихся домбытовских достучалась до него сразу же. Мистика, да и только. Все началось с его больного самолюбия, которое вдруг решило, что пора становиться предпринимателем. Хотел стать предпринимателем, а стал конченным мудаком. Вовка купил у знакомого фарцовщика фирмовый видюшник, а пацаны натащили всякого разного в пустующее помещение комиссионки. Вышел настоящий видеосалон. Провалился бы он пропадом. И ты, Владимир Кириллович, вместе с ним. Маришка как в воду глядела, надо было к ней сразу прислушаться. Вова сейчас уже это понимал и принимал. Он, дурак, не послушал ее... Его девушка, как узнала про купленный видик, стала разубеждать Суворова-среднего лезть в эту муть. Она попала не в бровь, а в глаз с предположением о том, что видик фарцовщику сдало ворье какое-то. А нагнуть потом пытались всех без разбора. Просуществовал этот видеосалон всего ничего и денег принес не так много. Володька заплатил за все свои грехи не деньгами, а совсем другим. Любовью своей. В тот злосчастный день к нему в гараж прибежал Маратка, сказал, что Марину увезли какие-то типы на желтой копейке. Из универсамовских все знали, кто на ней ездит. Желтый из “Дома быта” и ездил. Этот типок и его шобла-ебла заседали в кафе “Снежинка”. Вова позвонил и, как культурный интеллигентный человек, вежливо поинтересовался, не охренели ли они часом. На что это чмырь рассмеялся в трубку, скотина. Стрелку забили не так далеко от их общей границы, как было принято называть пересечение двух улиц. Желтый нарушил свой же уговор и созвал всех своих упырей, а их, универсамовских, было всего пятеро. И ты еще, Вова, как придурок последний, туда Марата потащил... Досталось всем нефигово. Суворову-младшему чуть не отрезали ухо за “грехи отцов”, а Вова явился в “Снежинку” с боевым револьвером за пазухой, по уши искупавшись в своей же собственной крови. Он услышал, как истошно кричит его Маришка, не заходя в помещение. От ее жалобного крика и громких рыданий у Адидаса, видавшего виды служивого, кровь сначала застыла в жилах, а потом долбанула в голову с такой силой, что от приступа столь сильной ярости побелело в глазах. Никто не смел трогать его девчонку. Никто и никогда. Желтый в окружении своей свиты спокойненько восседал в красном бархатном кресле, попивая джин-тоник из стопки. Увидев посетителя, он ухмыльнулся явно не подозревая, что его ждет: – О, старший ротный вернулся. Ну что, деньги за моральную компенсацию достал? А то девчонке твоей так у нас понравилось, даже и уходить не хочет, а мы и не против. Нам такая красотуля и самим пригодится. Гиены вокруг Желтого мерзко загоготали, а Вова сделал вид, что ищет в кармане “моральную компенсацию”, как это назвало недоразумение, сидевшее перед ним. Суворов-средний уже и не пытался докопаться до истины в плане того, что с какого переляку он должен что-то кому-то возмещать, если он этот видик купил. Купил, а не спер. А то, что его кто-то там кому-то там как краденую вещь до него всучить успел, не его ума дело. Но Желтый так не считал, а Адидасу было уже откровенно плевать. Его мысли занимала только его девушка, с которой эти черти непонятно что творили все это время.... Адидас достал из кармана смятую рублевую купюру и кинул в лицо Желтому. Тот зажмурился и отвернулся, а Вова, воспользовавшись замешательством, прострелил каждому из сидевших по ноге на память о их теплой дружеской встрече. Пусть радуются, что не по обеим. Нехер было этими ногами к его девчонке подходить. Под всеобщие оханья-аханья Володя направился внутрь помещения на звук рыданий. Картина, которую он увидел, долбанула по мозгам так, что снилась весь следующий год в лютых кошмарах. Надо было этим дегенератам обе ноги прострелить, что-то он помелочился. – Маленькая моя, все, я пришел. Поедем в больничку к Наташе твоей, она все зашьет. Все хорошо будет. Адидас пытался говорить мягко и ласково, но внутри у него все обрывалось от одного вида белого платья, залитого кровью, и ножевого глубокого ранения в бедре девушки. Мудак ты, Вова, мудак. Ты ответишь за каждую каплю ее крови. Если Марат не держал на брата зла, то Маринка выдала Володьке по самое не балуй. И была права. Их последний разговор до ее отъезда снился ему в кошмарах с такой же регулярностью, как и сцена с ранением. Вова боялся, как бы эти черти еще чего с ней не сделали, но и девушка, и врачи сказали, что все нормально. Конечно, глубокое ножевое в ноге, а так все как обычно. Это в данной ситуации было единственным, что хоть как-то радовало. Если это можно было вообще назвать “радостью”. Родители не могли понять, что у них произошло. А когда узнали, то мама, как ее называл Вова, а на самом деле мачеха, и отец всеми силами пытались поддержать сына, но что они могли сделать... – Вовка, ну что ты в самом деле. Уехала на недельку к бабушке, да и ладно, вернется скоро и помиритесь. Успокоится ей надо, злится она на тебя. Но любит же, ждала тебя два года с армии, не гуляла ни с кем. Все хорошо будет, вот увидишь. Отец распинался битый час уже не зная, что сказать, чтобы привести сына в чувство. Лиля, которая воспитывала Володьку с трех лет после смерти его биологической матери и заслужила гордое звание “мама”, просто тихо гладила сына по руке, пытаясь поддержать хоть как-то. Она-то, как женщина, понимала, что это конец. Конец его первой любви. – Мам, а ты тоже думаешь, что она меня не простит? Ты бы могла такое простить? Повисла гнетущая тишина. Отец пытался выражением лица подать своей жене знак, чтобы она согласилась. Но Лиля не любила да и не умела врать. – Нет, Вов, не простила бы. Нужно любить очень сильно, чтобы простить такой ужас. Отец схватился за голову от такого ответа супруги, но Вова никак особенно на это не отреагировал. Он понимал, что мать сказала ему правду. И ценил это. – Ничего, я заслужу ее прощение. Буду на коленях ползать и ждать столько, сколько нужно. Она моя невеста, я никому ее не отдам. Если не на ней, то и не женюсь никогда. Отец лишь тяжело вздохнул. – В кого ты у нас такой, в своем-то возрасте. Я до первой женитьбы гулял напропалую, а ты... Родители, тихо переговариваясь, вышли из комнаты, оставив сына один на один с его болью. Марина уехала даже не попрощавшись, а Вове на следующий день после ее отъезда позвонили с московской разведчасти и пригласили на работу. С его пятью орденами за Афган он был им там очень в тему. Володя расценил это предложение как знак судьбы. Ему давали такую прекрасную возможность быть ближе к своей любви, было грех ее не использовать. Он решил уехать, завязать со своей уличной карьерой и оставить все на Зиму. Зима вытаращился на него так, что, казалось, развалится на части от такой перегрузки мозгов: – Ты что, Адидас, реально чушпаном стать решил? От дел отойти? Тебя что, так хорошо домбытовские тогда приложили? Вова, еле гася порыв ярости в зародыше, кинул себе под ноги сигарету и растоптал ее, ни оставив на мокром асфальте и следа от табачного изделия. – Зима, да я хуже любого чушпана готов быть, лишь бы с ней все было нормально. Ты старший теперь. А с меня хватит, в Москву поеду. Новый старший присвистнул, но от комментариев решил воздержаться. На новом месте ему дали служебную квартирку в хрущевке, форму и все нужное снабжение. Марат, в качестве моральной поддержки, поехал с ним в новую жизнь, сдав на трояки экзамены в восьмом классе экстерном. Они с родителями решили, что Вовка пойдет на заочку учиться, как ему предлагало его новое руководство, а Марат поступит в техникум на строителя. Жизнь начала налаживаться. Маратка подружился с соседями, ходил гулять во двор с местными пацанами. Вова иногда поглядывал за ними, но ничего близко похожего на казанскую действительность не наблюдал. А глаз-то у него был наметан. Маратка скучал по Марине ничуть не меньше, чем сам Володя. Он постоянно говорил, что было бы классно жить втроем. “Это не правильно так жить, Вов. Вам надо помириться поскорее. Ее место здесь, с нами. Да и зачем это все без нее. Не дело это.” Суворов-средний ничего не отвечал на реплики брата, резавшие его без ножа. Он понимал, что Марат тоже скучает по ней, ведь его младший брат считал Горячеву своим другом. Другом, который исчез из их жизни на целый год... Вова делал все, чтобы наладить общение. Писал, звонил, передавал дефицит через бабушку, которая, к его счастью, очень лояльно к нему отнеслась. Марина упрямо не хотела с ним контактировать, поэтому Вовка целый год звонил бабе Розе, а она, в свою очередь, рассказывала ему, что да как. Ничто и никак, собственно. Дело с мертвой точки не сдвигалось. Единственное, что сдвигалось, так его, Вовкина, крыша, которая уже конкретно отъехала за это время. Он пропадал на работе, а когда бывали выходные, то он или проводил время с Маратом, или сидел у Маринкиного подъезда, как псина побитая, и курил свой Мальборо, наблюдая за силуэтами в окнах. Где-то там ходит его Маришка... Вова дал ей год, чтобы она пришла в себя. Потом он наметил себе откровенный разговор с ней. Пусть наконец скажет ему что-нибудь. Этот день настал, и Суворов-средний не знал, что сказать ей. Вот весь год ведь знал, а сейчас что, сдрейфил, да, старший лейтенант Суворов? Вова, отмахнувшись от дурных мыслей, затушил сигарету и собрался к своей любви. Он по пути захватил сладкого и розовых роз. Ее любимых. Нежданный гость, как и договаривались, позвонил бабушке из автомата и предупредил, что уже во дворе. Роза Дмитриевна вышла из квартиры, и, покрестив парня, запустила его в дом. Вова положил принесенные сокровища на комод в коридоре и посмотрел прямо перед собой. Марина стояла, облокотившись на дверной косяк, и явно не горела желанием начинать диалог первой. – Одно твое слово и я уйду. Марина молчала также, как и весь этот год. Вова попытался выиграть время – он повесил куртку на крючок в шкафу и разулся, стоя в пяти шагах от своей любви. Суворов вглядывался в нее так, как будто никогда раньше не видел. Правильные мягкие черты лица, длинные светлые волосы, вьющиеся красивыми локонами, и голубые глаза, за этот ужасный год потерявшие свой солнечный свет. Что же ты, Владимир Кириллыч, сделал с ней... – Может чай попьем? Я твое любимое птичье молоко принес и много разного сладкого. Ты же любишь такое. – Тоже у фарцовщика купил? Ее колкая фраза попала в самую больную точку. Дыра в сердце разрасталась, а сцена с лежащей в крови Мариной снова всплыла из недр памяти. Вове казалось, что он не переживет такой эмоциональный напор. Может и правильно, подохнет наконец, и все его мучения закончатся. Но пока он здесь, он должен добиться ее прощения. Суворов не раздумывая бросился девушке в ноги, обнимая руками худые колени. – Прости меня, Марин, прости. Ты имеешь право говорить мне все это. Я заслужил. Но я тебя любил, люблю и буду любить. И ждать буду, пока не простишь. И буду в ногах у тебя сидеть, пока не простишь. И приходить буду, пока не простишь. Горячева опять замолчала, а Вова решил зайти с козырей. – Маратка очень по тебе скучает, в гости зовет. Приходи к нам в воскресенье, пожалуйста. Он тебя сильно ждет. И я жду. Я не встану, пока ты мне не ответишь. – Я подумаю. Володя расплылся в улыбке, первый раз, кажется, за последний год. – Ловлю на слове. Родные голубые глаза все также смотрели на него с осуждением.