Глава вторая, в которой Папирус навещает Фуку

Папирус выскочил на улицу и обернулся, взглянув на здание не то с вызовом, не то с обидой. Он действительно собирался проведать старого скелета и узнать, что за плохие новости тот получил, но перед этим Великого Папируса ожидало одно крайне важное дело. Обойдя здание бара, он приметил правое окно на втором этаже. Комната Фуку. Высоковато. Стена ровная, зацепиться не за что. Папирус задумчиво придержал сползающую шапку. Рядом с домом растут несколько елей, но даже если он заберётся на самую близкую — до окна придётся как-то преодолеть ещё метра два. Была бы между окном и веткой пара точек опоры… Решительно нахмурившись, Папирус сделал три свободных прыжка вперёд и с удовлетворением отметил, что этого будет достаточно. Создать всего две опоры — этого хватит, чтобы допрыгнуть. В любом случае, это всего лишь второй этаж. А Папирус не трус и не слабак. Он справится! Напряжённо оглядываясь, Папирус подпрыгнул, хватаясь за ветки ближе к стволу, и начал своё бесстрашное восхождение. Высохшие веточки неприятно царапали череп, один раз он чуть не сорвался, зацепившись курткой за какой-то сучок, и один раз больно стукнулся макушкой, уронив шапку. Наконец, он добрался до ветки, которая почти скреблась пушистой лапкой в обледенелое окно. Сдёрнув две шишки, стараясь не смотреть вниз, Папирус сделал пару неуверенных шагов. Сейчас, в нескольких метрах над мёрзлой землёй — пусть и укрытой снегом — его великолепный план казался уже… не столь великолепным. Ветка страшно качалась под ногами, снег и ветви внизу тоже качались, как бы Папирус ни старался не опускать взгляд. Он держался за другую ветку, но это слабо выручало. Ель сердито скрипела и сыпала иглами и комочками снега; они щекотали череп и падали за шиворот. Папирус прицелился — и швырнул шишкой в оконную раму. Ветка под ним зловредно качнулась, но он устоял. В окне было темно. Он немного подождал и бросил вторую шишку. На сей раз в глубине комнаты мелькнул золотой всполох. Приближаясь и обретая знакомые черты, золотистая фигурка подплыла к окну и с трудом распахнула его. “Папирус?! Что ты?.. Кха-кхах…” — Фуку — заспанная, закутанная в тяжёлое одеяло, — прикрыла рот ладошкой, раскашлявшись, но не отвела взгляда больших, светлых глаз. “Великий Папирус приветствует своего дорогого друга!” — продекламировал Папирус, стараясь держаться уверенно, и попросил: — “Ты не могла бы отойти?” Он собрал магию в двух точках между собой и подоконником. Огонь на личике Фуку поблёк от страха, но она послушно отшатнулась от окна. Магия скрутилась оранжевым жгутом, образовав пару коротких костей. Папирус глубоко вздохнул, собираясь с духом — и прыгнул. Фуку испуганно закрыла лицо, оставив щёлочку между пальцами, чтобы смотреть. Папирус удачно встал на первую кость, но когда перепрыгнул на вторую… Хрусть! Кость с ужасным хрустом раскололась под его весом и распалась на магию. Папирус едва успел ухватиться за подоконник, повиснув на вытянутых руках; тёплая одежда смягчила удар о стену. Фуку мигом вцепилась в его куртку, затаскивая друга в комнату. Грудь наполнилась горечью лекарственных трав. Папирус сделал несколько глубоких вдохов — и в праведном негодовании сжал и разжал кулаки в тёплых варежках. “Я же всё делаю так, как учил Санс”, — пробурчал он, глянув в окно. — “Так почему они такие хрупкие?..” “Ты что!.. Больной, что ли?!” — с трудом прохрипела Фуку, сердито щурясь, стискивая на груди пижамку; одеяло сгрудилось гармошкой чуть поодаль. — “Сколько можно повторять?.. Кха-кха!.. Для входа… есть двери!..” Она сидела в поношенной бордовой пижаме с сердечками и в серо-зелёном полосатом шарфе; всполохи пламени на голове беспокойно метались и спутывались. Папирус никогда не думал, что огонь может завиваться так непослушно. Встрёпанный и даже домашний вид подруги настолько его поразил, что он не сразу услышал её возмущения, засмотревшись. Суровость на личике Фуку разгладилась недоумением — но через секунду её скулы побагровели от осознания. Она схватила одеяло и накрылась им с головой, поднимаясь с пола и отворачиваясь. “Не смотри!” — она бегом взобралась на кровать и свернулась на ней, уткнувшись в подушку. — “И окно закрой!” Папирус, уже шагнувший за ней, спохватился и подступил назад к окну. “Зачем ты пришёл?” — Фуку робко выглянула из-под одеяла, приподняв его совсем чуть-чуть, в хриплом голосе всё ещё сквозило недовольство. — “Разве папа не сказал тебе, что я болею?” “Так поэтому… я и пришёл”, — прокряхтел Папирус, налегая на створки, которые никак не желали вставать на место. — “Потому что тебе плохо!.. А тебя оставили совсем одну! Ньех! Закрыл! Да что не так с этим окном?!” “Всё с ним так. Просто оно здесь не для того, чтобы через него лазали!” — проворчали из-под одеяла. — “Ты мог разбиться…” “Да здесь не высоко”, — отмахнулся скелет, важно скрестив руки на груди. — “А через дверь меня мистер Гриллби не пустил. А как я мог не прийти?” — он наклонился вбок, пытаясь разглядеть подругу в ту «мышиную» нору, через которую она говорила. — “С тобой всё в порядке? Ты вся раскраснелась…” Не успел Папирус договорить, как Фуку вновь полностью нырнула под одеяло; её ответ утонул под плотной тяжестью. “Прости, что?” Она завозилась, сгребая одеяло под себя. Наконец, ей удалось сесть в кровати, закутавшись так, чтобы было видно только пылающее личико с насупленными бровями и опущенными уголками рта — точно крохотная модель вулкана, готовая вот-вот разразиться потоками недовольства. Она сделала осторожный вздох и прокашлялась. “Это потому что я болею!” — объяснила она возмущённо. — “У меня из-за этого температура скачет!” “Скачет?” — непонимающе переспросил Папирус. “Ну, это когда она резко становится то слишком маленькой, то слишком большой. Для таких монстров, как я это очень опасн- …неприятно. Очень-очень неприятно!” Фуку быстро отвела глаза, насупившись ещё сильней, втянув голову в плечи. Несколько огненных прядок выбились на свет и теперь пританцовывали, оглаживая край одеяла. Папирус усилием воли переключил внимание на разговор. “Звучит ужасно!” — посочувствовал он, усаживаясь на пол напротив кровати. — “Неужели с этим ничего нельзя сделать?” “Только пить противное лекарство и спать. И сидеть в комнате”. Она повела плечами, удобнее устраиваясь в жерле Одеялового вулкана, и бросила невесёлый взгляд в противоположный угол комнаты. Папирус обернулся. Письменный стол, — обычно чисто прибранный, с одной лишь стопкой учебников да сундучком карандашей, — теперь ощетинился батареей склянок и кружек и угрожал пакетами с горькими травами. Папирус снова посмотрел на поникшую подругу, и душа у него сжалась. “И как долго ты должна пить всё это и сидеть в комнате?” “Где-то неделю или…” “Неделю?!” — воскликнул Папирус и в изумлении всплеснул руками: — “Да ведь это же целая вечность!” “Тшш!” — шикнула на него Фуку и с беспокойством прислушалась, не идёт ли кто за дверью. — “Папа тебя услышит! И вообще, тебе нельзя здесь быть! Возвращайся вниз!” “Почему это мне нельзя здесь быть?” — неожиданно спросил Папирус, тоже вслушиваясь в тишину коридора. “П-почему?” — опешила Фуку. — “Потому что мой папа запретил тебе заходить! Я понимаю, что ты волновался, но!..” — она опять осторожно вздохнула и продолжила уже мягче: — “Если папа запретил тебе заходить, значит, нужно его послушаться. А не молча делать наперекор. Пойми, это неправильно…” “Но ты ведь рада, что я пришёл”, — спокойно возразил Папирус. — “Значит, я всё сделал правильно”. Он хитро прищурился и улыбнулся, и Фуку замолчала. Папирус давно уже заметил, что в спорах с подругой такая его улыбка становится сильнейшим аргументом, который девочке совершенно нечем перекрыть. К его чести, пользовался он этим только в особенно редких случаях, например, как сейчас, когда Фуку застряла одна-одинёшенька в тёмной комнате с противными лекарствами. Личико её вновь заалело от температуры. Выбившиеся прядки завивались золотыми кольцами, притягивая взгляд. “Ты прав, я рада с тобой увидеться”, — сдалась, наконец, девочка. — “Спасибо, что зашёл. Но, пожалуйста, не делай так больше. Я не хочу, чтобы ты тоже заболел или, тем более, поранился, лазая по ёлкам”. “Я же сказал, что…” “Я волнуюсь!” — отрезала она. “Прости”, — Папирус смущённо поскрёб скулу, отведя взгляд. “Пожалуйста, будь осторожнее. Ведь не только мы с папой за тебя волнуемся. Санс себе места не найдёт, случись что с тобой”. “Угу…” “Угу-угу, а сам улыбается!” — пожурила Фуку, но в голосе её отчётливо зазвенели смешинки. Не удержавшись, девочка хихикнула; её ало-золотое личико расцвело в улыбке. “Просто ты милая, когда злишься”, — честно признался Папирус. — “А в этом одеяле вообще на вулканчик похожа. И как тут не улыбаться?” Фуку удивлённо моргнула и прыснула от смеха: “Пф-ф! Скажешь тоже! Хи-хи! И вообще, любой другой мальчик, на твоём месте, постеснялся бы такое сказать! Хи-хи-хи!..” “Но ведь это же правда!” Отсмеявшись и откашлявшись, Фуку показательно вздохнула и со знанием дела заметила: “Не важно. Так-то все девочки милые, когда злятся!” “А вот и не все!” — с видом не меньшей осведомлённости не согласился Папирус. — “Ты милая, когда злишься. Доктор Альфис милая, когда злится…” — он сосредоточенно нахмурился, загибая пальцы под варежкой, — “бабушка Фива тоже была милой, когда злилась… А вот когда злилась моя мама”, — Папирус серьёзно посмотрел на Фуку, — “это был настоящий кошмар! Всё летало, как в каком-то безумном торнадо!” — он возбуждённо вскинул руки, будто изображая взрыв. — “Она переставала управлять своей магией, и надо было только смотреть, чтобы в тебе лоб не прилетело планшетом или банкой с кислотой! Санс постоянно с ней ругался из-за этого!” “В-вот как”, — немного растеряно улыбнулась Фуку. — “Ваша мама была очень вспыльчивой?” “Ну, она не то чтобы была сильно вспыльчивой”, — ответил Папирус задумчиво. — “Доктор Альфис и Март- Доктор Мартош рассказывали мне, что она не всегда была такой. Но в последние годы, когда все эксперименты заканчивались провалом и у неё всё валилось из рук, она часто… выходила из себя”. Они оба помолчали, думая каждый о своём, а затем Фуку тихонько сказала: “А моя мама никогда не злилась. Она всегда была доброй и понимающей, и всегда помогала мне и поддерживала. Даже когда папа меня ругал, она всегда успокаивала его и заступалась за меня. Я очень-очень по ней скучаю…” Пламенное личико Фуку всё ещё украшала улыбка, но теперь она была отмечена грустью. Папирус внимательно слушал, ловя каждое слово. Он не застал маму Фуку — лишь слышал, что она долго болела и «не справилась». На самом деле, он не застал многих монстров. Мартош говорил, что это нормально; Санс за это называл медведя «бездушной скотиной». “Не думаю, что ваша мама хотела злиться или ругаться”, — мягко предположила Фуку. — “Наверное, ей просто было очень тяжело… Ты скучаешь по ней?” Папирус, не ожидавший вопроса, опустил взгляд. “Я…” — он замялся, — “я не знаю. Я плохо её помню. Она постоянно работала. Доктор Альфис рассказывала, что она была весёлой и упрямой, но я её такой не видел”. “Вот как”, — поникла Фуку. — “Прости…” “Потому что она выбрала работу”, — неожиданно твёрдо заметил Папирус и серьёзно посмотрел на подругу. — “Думаю, она очень старалась помочь всем, но ей просто не хватило сил и времени. Она отбросила свои чувства, чтобы дать надежду другим”. — Папирус слегка ухмыльнулся. — “Думаю, монстры, которые способны на это, очень крутые!” Фуку улыбнулась в ответ: “Да, звучит очень круто! Ах!” — она встрепенулась. — “Тебе, правда, надо уходить! Папа скоро придёт заставлять меня пить полынь!” — от последнего слова Фуку вздрогнула и скривилась, будто уже почувствовала вкус. “Заставлять?” — переспросил Папирус, поднимаясь с пола. “Н-ну”, — Фуку смущённо сникла; одеяло сползло с её головы, и огненные пряди радостно взвились в воздух, освобождённые от его тяжести, но девочка этого не заметила. — “Я понимаю, что она, наверное, полезная и должна помочь… Но она такая гадкая!” — она снова скривилась, пытаясь изобразить, насколько же полынь гадкая, и горячо пожаловалась: — “Она ужасно горькая! Даже сахар не спасает! Когда папа подсунул мне её вчера, меня чуть не стошнило!” “Неужели, настолько противная?..” Папирус рассеянно оглянулся на письменный стол, погребённый под настойками, кружками и пакетами. Количество лекарств ужасало само по себе, а если они ещё и такие гадкие… Вот бы он мог помочь хоть чем-то! “Вот выздоровлю — и попрошу папу тебя ей угостить!” — пригрозила девочка. — “Раз ты мне не веришь!” “Я верю”, — немедленно отозвался Папирус. “Ах, ты!.. Тоже мне, друг называется!” — шутливо возмутилась Фуку. — “Ты чего?” “Мартош часто говорил мне, что монстры восстанавливаются во сне…” — пробормотал он, погружённый в раздумья. — “Что можно лечить во сне… Точно!” — он воодушевлённо хлопнул кулаком по ладони. — “Это как в книжке!” “Что?” “Как в книжке!” — радостно повторил Папирус. — “Помнишь, ты подарила мне книжку про дракона с двумя головами?” — Фуку озадаченно кивнула. — “Помнишь, там был Старый Загадочник?” — Ещё один неуверенный кивок. — “И когда он запер их в своём сне, а они нашли там ростки печали и повыдёргивали их, и он… «излечился от вековой печали»? Помнишь?” “Я помню”, — совсем растерялась Фуку, — “но зачем ты это?..” “Я попаду в твой сон!” — гордо заявил Папирус, указав на подругу рукой в тёплой варежке. — “И найду там то, что не в порядке! И избавлюсь от этого!” “Ч-что?!” — пискнула Фуку, округлив глаза. — “П-подожди!..” “Уверен, в этом есть что-то похожее!” — проигнорировал её реакцию Папирус, направившись к окну. “Да послушай!..” “Даже если это будут не ростки”, — он подёргал ставни, те не сдвинулись с места, — “то это точно будет что-то заметное! Вот увидишь”, — он вцепился в ставню и с силой потянул, упёршись сапожком в стену, — “завтра… ты уже поправишься!.. Слово… Великого Папируса!..” “Папс, это так не работает! Я не смогу поправится за один день!” — всхлипнула Фуку, глядя на друга огромными от страха глазами. Она слезла с кровати, сбросив одеяло, и подошла к нему — и подскочила от испуга, потому что Папирус едва не полетел на пол, когда упрямая створка, наконец, распахнулась. “Я найду способ попасть в твой сон, найду там проблему — и вылечу тебя!” — самоуверенно пообещал Папирус, выпятив грудь и указав на себя большим пальцем. — “Гениально просто!” “Папс, пожалуйста, послушай!” — взмолилась Фуку, чуть не плача, попытавшись удержать его за локоть. — “Всё немножко не так!..” “Не переживай, моя дорогая Фуку!” — он без раздумий перехватил её руки. — “Великий Папирус возьмётся за это дело всерьёз!” Он с чувством пожал обе её ладошки и полез в окно. Фуку, на миг оцепеневшая от такого напора, вновь кинулась к нему: “П-подожди! Может, спустишься по лестнице? Папа не будет тебя сильно ругать!” “Только время потеряю!” — фыркнул Папирус, устраиваясь на наружном подоконнике, оценивая высоту: чем тратить силы на ненадёжную магию, легче будет просто спрыгнуть. За дверью раздались шаги, и как только Фуку отвлеклась на них, он соскользнул с подоконника и приземлился в неглубокий снег; ощущение неприятное, но терпимое. “Папс!” — прилетел в спину испуганный вскрик подруги. “Я в норме!” — бросил Папирус, на прощание махнув рукой, и, подобрав под ёлкой старую дедову шапку, припустил по скрипучему снегу к главной дороге. Теперь у него появилась ещё одна причина навестить дедушку Корбела. Ведь кто, как не старый-престарый скелет, живший ещё на Поверхности, должен знать, как проникать в чужие сны? Городок, совсем откинувший полог сна, оживлённо гудел. Снег весело скрипел под сапожками, отмеряя расстояние до затерянной в лесу одинокой хижины. У Великого Папируса, как обычно, с самого утра наметилась масса дел!