Innocence and broken dreams (Иветта)

В ставкирке непривычно светло. Зияющая дыра в крыше создаёт впечатление, что кому-то огромному стало тесно в клете и он, вырвавшись на волю, теперь ликующе хохочет в многоголосье ветра средь скал фьорда, а развороченные доски оставлены вспарывать острыми краями сизое брюхо неба, из которого, безмятежно кружась, падают крупные хлопья снега. Тусклые синеватые лучи скользят по откосам церкви, озаряя почти выцветшие древние растительные росписи, витиеватые выструганные узоры сплетающихся мифических существ в трещинах веков. Их время давно ушло, поэтому они безучастно смотрят на сцену, разворачивающуюся перед их незрячими глазами: распятую на алтаре юную девушку и крупного мужчину в чёрном около неё. Мощная фигура с широким разворотом плеч скорее должна принадлежать тому, кто строил подобные церкви, не служил в них — так легко его можно было представить, несмотря на внешность альва, бородатым лесорубом, орудующим топором. Оттого она понимает, что у неё нет права на колебания и ошибку. Но в своём палаче она видит не убийцу, а маленького мальчика, которому не повезло родиться не в то время и не при тех обстоятельствах. Если бы жизнь сложилась иначе, он мог стать очень способным воспитанником, но не у неё: слишком разные способности, чему бы она его научила? На учеников так не смотрят. Нельзя. Каково же это, обучать? Нести за кого-то ответственность? Как это, быть матерью и под завывания вьюги рассказывать сказки про жутких драугов и глупых троллей? Она не знает, но хотела бы попробовать, а для этого нужно выжить. Из дверей почерневшей от времени религиозной постройки живым сегодня выйдет только один. Редкий день в календаре, когда самопожертвование никого не спасёт, а её трусливая гибель подпишет смертный приговор другим юным созданиям, ещё не обречённым, открытым к увещеваниям. — Твоё последнее слово или желание, ведьма, — он подходит вплотную к алтарю. — Прости меня, — сейчас он является олицетворением всех детей, погибших из-за её беспечности, недосмотра и эгоизма. Просит прощения одновременно за то, что не сделала и за то, что предстоит сделать. — Значит всё-таки есть за что извиняться, — мужчина с любопытством немного склоняется над ней. — Малыш, — ладонь ласково ложится на его щеку, прохладную и влажную от быстро тающего снега. Обращение звучит столь искренне, что вспарывает душу, обнажая что-то давно похороненное там. — Тебе не разжалобить меня, — яростно выплёвывает ей в лицо. Не обращая внимания, она приподнимается и невесомо касается его губ своими, тут же чувствуя удушающую хватку пальцев на шее и моментально оказавшись прижатой обратно к алтарю. Сильный удар затылком не ощущается из-за раздирающей боли внутри. — Такое у тебя последнее желание? — в ледяных голубых глазах плещется презрение: ведьма опять разочаровывает. — Могу исполнить. Наваливается на неё, впиваясь обветренными губами в рот, лишая возможности вздохнуть. Точный удар кинжала, усиленный магией, приходится в основание черепа, моментально отнимая жизнь. Мужчина обмякает, словно достигший пика наслаждения любовник, а она продолжает лежать под ним, пытаясь сохранить в памяти быстро ускользающее тепло и ощущение тяжести этого тела. Стекающая с его светлых волос тонкая струйка горячей крови прорывает плотину хладнокровия и оцепенения. Она взвывает в голос раненым зверем, обливается потоками горючих слёз по мальчику из северной сказки, не сумевшему сложить из осколков слово «вечность» и стать самому себе хозяином, и по девочке, познавшей бессмертие и осмелившейся на убийство, чтобы наконец-то стать по-настоящему взрослой. Где-то в скалах продолжал резвиться опьяненный свободой глухой Бог, а древние причудливые звери всё так же равнодушно смотрели на неё с высоты сосновых балок, поскрипывающих от мороза. Если бы, если бы, если бы, Кай-л. … — Положи меня, как печать, на сердце твоё, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она — пламень весьма сильный. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатства дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением. Закат багрянцем затопил церковь. Святые с немым укором смотрели на пухлых купидонов, что спрятали лук и стрелы за пушистые облака и, водрузив маленькие нимбы на кудрявые головки, выдавали себя за херувимов, с восторгом наблюдая за последствиями своей шалости: в кабинке исповедальни, как влюблённые подростки, пряталась одна пара. Мужчина в одежде священника сидел на скамейке, а полуобнажённая девушка, оседлав его колени, льнула к нему или просто пыталась подсмотреть в щель колыхающейся шторки. — Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня, — мужской шёпот щекотал ей ухо. — «Песнь песней» Соломона когда-то была запрещена для чтения. — У вас много чего запрещено, — хихикнула, не отрываясь от наблюдения. — Святой отец? — какие-то люди остановились почти около исповедальни, вынуждая обоих затаить дыхание и замереть. Стоит им откинуть полотно и заглянуть внутрь… — Наверное, на исповеди. Шаги стихли где-то вдалеке, а они синхронно облегчённо выдохнули. — Исповедуете меня, святой отец? — повернула к нему лицо и соблазнительно закусила нижнюю губу. — А тебе есть в чём каяться? — откинув голову к деревянной перегородке, насмешливо изучал её. Косой луч, бьющий из витражного окна, играл на серо-голубой радужке глаз, как на водной глади озера Венерн. — Ведьме всегда есть в чём покаяться. Например, в том, что она оседлала священника и собирается его поцеловать прямо в храме, не боясь гнева высших сил, — приблизилась к нему и провела языком по кадыку, выступившему над стоячим воротничком. От его кожи пахло хвоей, еловой смолой и морозным воздухом — колючим, но очень бодрящим — как весь он сам. — Не испачкай помадой колоратку. — Может, тогда наконец-то переоденешься в безразмерную рясу. — Наконец-то? Чем этот костюм плох? — в глазах мужчины проскользнуло недоумение. — Для ведьмы — очень даже хорош, а вот для твоих прихожанок — слишком опасен: может ввергать в грешные помыслы, ибо обтягивает все выдающиеся части: эту, — с нескрываемым восхищением провела ладонью по мускулистой груди, затянутой в чёрный хлопок. — И особенно эту, — рука скользнула ниже и легла на внушительную выпуклость ширинки. — Интересно, сколько чистых душ мечтает, чтобы на тебе случайно треснула одежда? — продолжила поглаживать член сквозь ткань брюк. Мужчина старался сохранить непроницаемое лицо, но чуть подрагивающие от тяжелого дыхания крылья носа и увеличившиеся зрачки выдавали его с головой. — Теперь перестанешь звать меня малышом? — А ты бы хотел, чтобы не звала? Молчание говорило само за себя. Его ладони скользнули вверх по бёдрам и слегка сжали её ягодицы, придвигая плотнее к себе. Положив голову ему на плечо, глупо улыбалась от такой незнакомой лёгкости; скользила рассеянным взглядом по изображениям безымянных святых, чьи бледные лики закатное солнце расписало стыдливым румянцем. Белоснежные барочные завитушки на стенах и сводах тоже приобрели розовый оттенок. — Что тебя удивило у меня дома? — Древнее исчадие ада спит с игрушкой. — Завидуешь ей? — Я не стану твоей игрушкой, ведьма. — А тем, кого я буду обнимать по ночам вместо неё? Кривая усмешка тронула его губы, но он вновь промолчал. — Опять зовёшь меня в гости, чтобы в насмешку угостить яблоком? — А я читала, что под запретным плодом скрывается смоква, то есть инжир. Но сделаю вид, что верю уважаемому духовному лицу, — она кокетливо стрельнула глазками. — Могу приготовить клубнику со сливками. — Терпеть не могу сливки. — А клубнику? — выпрямилась и расправила плечи. Её распирало от безудержной энергии. Казалось, что стоит подпрыгнуть и взлетит. Абсолютно не останавливало то, что сейчас она находится в людном месте в одной нескромной пижаме. — Надо попробовать, — пронзительный взгляд глубоко посаженных глаз обжигал, а от рук, забравшихся под край коротких кружевных шортиков, внизу живота стягивался ноющий узел желания. Стоит ему чуть сдвинуть их дальше, и они угодят в ложбинку между ягодиц. Она застонала от предвкушения. — Тише, — он нахмурился, вдавливая пальцы в мякоть тела. — Где там твоя стола? Использовал бы её в качестве кляпа. — Ей удобнее связать тебе руки, — прохладный поток магии, чуть сдавливая, мягко обвил тонкое запястье руки, ласкающей его. — Тебе виднее, — лукаво улыбнулась. Порыв змейкой скользнул по шее, но не успела она напрячься, как он поднялся выше и распустил толстую косу, уронив на плечи тяжелые локоны розовых волос. — Я так старалась над укладкой! — Ещё наколдуешь, — у виска сама по себе завилась небольшая прядка. Незримая рука подцепила бретельки шелковой майки и спустила их с плеч. Ткань соскользнула вниз, останавливаясь на напряжённых вершинах груди. Новое дуновение откинуло пряди на спину, открывая соблазнительный изгиб шеи. — Вот и стоило портить причёску. Мужчина подался вперёд и дотронулся губами до трепещущей жилки, ловя над ухом одобрительный судорожный вздох. Осторожно втянул нежную кожу и сразу посмотрел на её лицо. В этом взгляде таился интерес неофита, ещё незнакомого с последствиями своих действий. Она наклонила голову, давая немое разрешение продолжать, и сразу же на неё обрушилась череда порывистых прикусывающих поцелуев, словно правда пытался познать вкус женской плоти или заклеймить ведьму… собою. Знала, что под кожей скоро раскроются соцветия миниатюрных кровоподтёков. Поднявшись, захватил её рот, вторгаясь настойчивым движением языка. Пылкость дурманила и кружила голову. Попыталась запустить пальцы в его волосы, но мешала дурацкая резинка — давно хотела стянуть её и сейчас не отказала себе в этом удовольствии, отчего мужчина зашипел в поцелуй и укусил уже припухшую женскую губу. Адреналин от опасения быть застигнутыми, страстные ласки, поглаживание пальцев, продвинувшихся глубже, невидимое касание под майкой, оттягивающее зудящие соски — она сдалась под напором творящегося безрассудства, ощущая, как внизу живота рождаются волны оргазма. Прервав поцелуй, мужчина, чьи щёки теперь тоже алели, с жадностью смотрел, как прекраснейшее создание сладостное всхлипывает с его именем на губах: — Кайл… — Отец Кайл, вы здесь? — голос миссис Роуз раздался в непосредственной близости от исповедальни. Шторка дёрнулась. — Если нас застанут здесь… — Ничего не будет, малыш, это же сон, — еле находит в себе силы разлепить губы и успокоить его. Сон… Сон… Сон… Бьёт набатом осознание. Изображение идёт рябью и моментально начинает исчезать, несмотря на все её усилия остаться в этой призрачной реальности… Резко вырваться из липких щупалец сновидения не получается. Сознание возвращается медленно, а тело словно не желает расставаться с грёзой: фантомно, словно от неудобного сидения, ноет внутренняя поверхность бёдер; внизу живота угасают приятно тянущие спазмы удовольствия. Иветта отсутствующим взглядом рассматривает на потолке колышущиеся тени веток в отблесках фонарей. Надеется, что сейчас в дверь постучит Финист и принесёт ей любимый снотворный напиток. Но время идёт, а дом безмолвствует. Часы на смартфоне показывают 3:13. Ведьма не выдерживает и отправляется на кухню, где в полной темноте заваривает себе чай, задумчиво водя пальцами по шее, и всё продолжает ждать, что сейчас к ней кто-нибудь придёт и они обсудят увиденное. «И что ты собралась обсуждать? Магнус, как ты думаешь, какой тайный посыл фанатик зашифровал в кошмаре, где я кончаю, сидя на нём? Побудь моим Фрейдом, неважно, что ты не знаешь, кто это.» Злость на саму себя окончательно прогоняет остатки сна. Прекрасно знает, что утром будет молчать о приснившемся, а если у неё спросят, как провела ночь, то скажет, что святой отец, похоже, дал ей выходной и она ничего не помнит. Остаётся только надеяться, что джентльменских качеств древнего чародея хватит, чтобы воздержался от каких-либо комментариев, если он оказался свидетелем сего зрелища. Смирение приходит быстро: это её собственное сновидение. После пробуждения видны все иррациональные детали, свойственные обычным снам: внезапно развязавшиеся путы на руках, появившийся в них кинжал, ожившие церковные фрески, исповедальня без крыши, почти вменяемый отец Кайл. А предатель-мозг для эротического сновидения вместо прекрасных и более подходящих кандидатов, в данный момент обитающих вместе с ней под одной крышей, похоже, выбирал по критерию: кто меня больше всех имеет, того тебе и покажу. «Финист, ты бы удивился, что малышу в сутане удалось достать меня за несколько дней сильнее, чем тебе за несколько тысячелетий.» — Нервно хихикает. — «Жуткие последствия долгого воздержания.» На кухне так никто и не появляется. Все спят. На выходе взгляд цепляется за список продуктов, висящий на холодильнике. В темноте быстро что-то вписывает в него и уходит к себе. Уже в спальне вспоминает, что так и не добавила в чай ликер, но возвращаться обратно совсем не хочется. Забравшись в кровать и обняв игрушку, смотрит на квадрат ночного неба в окне. На душе тоскливо: она не помнит, чувствовала ли когда-либо в реальности ту лёгкость и безудержную бурлящую радость, что ей приснились. Была ли она даже в двадцать лет такой беззаботной? Всегда осторожная, слегка инертная и с детства будто немного уставшая от жизни. Она предпочитала наблюдать за чужим сумасбродствами, а внутренние заслоны на время убирать алкоголем. Незнакомая Иветта из сна была счастлива без всяких теней на сердце. Вещунья с горечью признаёт себе, что мечтала бы оказаться на её месте, с некоторыми оговорками конечно же! Точнее одной: блондинистой и в рясе. «Может всё-таки сходить за ликёром?» Для этого придётся вернуться на кухню и увидеть на холодильнике список продуктов, куда теперь внесены клубника и сливки. От неловкости зарывается лицом в игрушку и спустя время мирно засыпает, продолжая ощущать в носу запахи хвои и снега…