5. Хавик

      Звенящая тишина. Секунда — топот, заставляющий тело содрогаться ему в такт. Глухие удары. Кровь. Хотелось стать меньше пылинки и закрыть глаза. Веки не слушались. Всё проносилось перед глазами снова и снова.       Блестящие доспехи посреди черноты ночи. Тела. Кровь. Везде кровь.       Плаха всем в назидание или бездушный убой — Дайро уже не помнил, зато до сих пор по ночам слышал, что мама ему говорила не высовываться после стука в дверь. Заперла его в подобии дома и наказала не издавать ни звука, надеясь, что правительство не ведёт учёт рождаемости в районе рабов так, как делает это в столице; конечно, она ошибалась, но и прятаться он просто не мог. Стены давили со всех сторон, и в ослабших ногах стреляло желание убежать. Прямо в руки стражей.       Первый шрам Дайро получил за то, что являлся её сыном и не донёс. Они были детьми из плоти и крови, но их наказали так же, как собак, за то, что ослушались, прямо на той же площади, на которой только что зарезали неудачливых бунтовщиков. Чужая кровь словно кислота липла к коже и въелась в лодыжки раньше, чем пустили собственную. Даже если среди солдат был кто-то против такого решения командира, возразить он не мог: по иерархии не полагалось.       То, что ему нанесли рану, он почувствовал только на следующий день.       «Анархия есть тирания силы».       Революция у них вспыхивала чуть ли не каждое поколение, но ни разу ей не удавалось завершиться в пользу восстававших и выйти за пределы районов рабов. Столица закрывала глаза и делала вид, что Сейдо — самый тихий и безопасный в мире город, пока солдаты порядка уничтожали несогласных, а потом раз в несколько месяцев проводили собрания, где оставшимся, необученным, рассказывали о том, насколько порядок важен, и почему их удел — благо. У них-де есть еда, вода, жильё и работа, которая приносит обществу пользу. Если случится так, что режим падёт, им некуда будет пойти и они не смогут выжить.       Второй шрам каждый из них получил впрок.       «Хаос на улицах создаёт хаос в мыслях, а мысли создают будущее. Нет в них порядка — нет уверенности в оном».       Дайро половину слов пропускал мимо ушей, так как видел: порядок ведёт к смерти. Потому что порядок — инструмент тирании не меньшей, а будущее, в котором должны быть уверены остальные — будущее, подходящее лишь правящей партии. Он всеми силами старался не выдавать своего истинного отношения к ситуации: дрожь в голосе сводил к лихорадочному согласию, улыбку из недоброй превращал в благоговейную, прищуренные глаза оправдывал плохим зрением. Изнутри трясло от желания сломать челюсть говорящему, и, казалось, только находящийся рядом Дарриус не давал этого сделать. Следил внимательно и напоминал лёгкими тычками о том, что солдаты тоже к нему присматриваются.       «Развал в обществе ведёт к краху нашей великой нации».       Жестокой, неумолимой.       На самом деле родиться в Мире Порядка означало родиться в цепях. И все лекции — чушь, в которую верили (или делали вид) там, наверху. Они просто не знали… нет, не заботились о том, что вода у их «рабочих» грязная, еда — остатки со столов, вместо нормальных жилищ хибары и наспех сделанные палатки, а работа забирала жизни чаще естественной смерти. Дайро по первости слушал всё, что ему говорили, кивал и шёл делать своё дело. Не хотел отсвечивать, боясь, что присоединится к озеру мёртвых (пусть того и не было уже несколько недель, оно мерещилось всем). Думал, что взаправду виновен в произошедшем не меньше. Понял, что нет и что-то не так, когда умершего под завалами раба даже не попытались вытащить: просто сказали, что нужно работать дальше.       Первый шрам тогда стал знаменем, знаком принадлежности к определённой идее. С тех пор уверенность в собственных убеждениях росла быстрее.       Порядок — тирания ограничения.       До того, как родители вышли на улицы, они верили в правильность системы. В то, что за хорошую работу им дадут возможность подняться по социальной лестнице вверх. Они доверили свои жизни этому режиму, и что он сделал? Выставил их непригодными. Неготовыми к какой-либо жизни, кроме жалкого барахтанья в пыли гор. Просто потому, что они в глазах вышестоящих были преступниками. Единственным же их преступлением было родиться не в том месте и не у тех людей.       Ограничения стирают личность.       Правил стало ещё больше, как и глаз, следящих за их выполнением: не работаешь — морят голодом сильнее прежнего; ешь не в отведённое время — десять ударов плетью; хоть намекаешь на своё недовольство — всеобщий позор и час на раскалённых углях, намекаешь второй раз — клеймят и увеличивают время до тех пор, пока не останутся лишь обугленные кости; шляешься ночью за пределами своего крошечного участка земли — режут, пока не признаешься в том, что замышляешь очередное восстание. Иногда даже не нужна была причина. «Хранитель порядка» захотел — клал под нож, пока его товарищи ставили на то, сколько жертва продержится без криков и мольб остановиться.       Большую часть последующих шрамов рабы получали именно так.       Нет личности — нет проблемы.       Тем не менее, худшим, что случалось с Дайро, был голод. Потому что он не утихал ни на минуту и выжигал изнутри. Всем было плевать, что еды хватает на один-два скромных приёма пищи: нужно было делать вид, что её много, что она вкусная, что она достаточно питательна, чтобы поддерживать жизнь. А если не можешь работать из-за того, что ноги не держат, так это твоя проблема. Сиди помирай рядом с другим таким же ослабнувшим и завидуй мухам, которые его жрут. Но Дайро не мог позволить себе умереть. Он должен был выжить любой ценой. Выжить и утопить столицу в крови за все преступления, что были совершены в отношении его рода.       Только завидовать насекомым он не собирался. От запаха становилось противно, от вкуса — тошно, от понимания, что он сделал — дурно. Желание оторвать себе руки граничило с бьющей набатом мыслью: не ты виноват в этом. Они. Не будь их, не пришлось бы жить так.       На угли Дайро долгое время не попадал, но из-за своей живучести — патологической, как утверждали солдаты — часто становился жертвой злоупотребляющих властью; дать отпор было нельзя, иначе все наработки пошли бы коту под хвост. Иначе крохотная искра надежды, которую он смог поместить в товарищей, исчезла бы насовсем, оставив их в мраке беспросветной душевной агонии. После всех мучений (и из-за своего упрямства) он не мог подняться с кровати долгое время. Но как только он просыпался, как только мог дифференцировать вокруг хоть что-то кроме пульсирующей и перекатывающейся по всему телу боли и саднящих конечности, то продолжал планировать. Он знал множество крепких ребят, которые могли бы выступить в качестве основных сил. Он знал каждого, кто готов был положить свою жизнь в фундамент новой. Жизни без правил. Жизни, где главный лишь ты.       Все их правила — лишь рукотворная привилегия.       За всё существование ему попадались только те люди, которым правила не приносили ничего, кроме неудобств — если считать людей, а не зажравшихся ублюдков типа Хотару, которые эти правила и придумывали, или высших чинов внутренней армии, блюстящих лишь те законы, которые им по нраву. Но другие, конечно же, должны были знать весь кодекс и почитать его чуть ли не выше богов. То, что этот бумажный свод правил каждый раз немного меняли для удобства новой верхушки Сейдо, никого не смущало.       Челюсть почти что трещала от чувства, что он муравей под стеклом, за страданиями которого наблюдают хладнокровные исследователи.       Мысли создают модель будущего. Действия её оживляют.       Первые ожоги у Дайро появились из-за слепой веры в то, что каждый раб разделяет его точку зрения об их угнетении. Вместо этого часть заученно повторяла тексты, которые им читали, и предпринимала попытку донести на возможных бунтовщиков. Никому, кроме себя, Дайро не позволил оказаться в такой унизительной ситуации — они нужны были ему живыми, а сам он к боли привыкший; пламя огня давно уже стало холоднее его бурлящей от несправедливости крови. В тот раз он ошибся с выбором союзников. Больше не собирался. Люди либо с ним соглашались, либо нет, и в стороне никому остаться было нельзя — им просто нельзя было позволить остаться в стороне, потому что решалась судьба их семей. В таких вопросах нейтрального мнения быть не должно.       Если появлялись сомнения в человеке, то тот таинственным образом исчезал, и его тело находили на острие меча на следующий день; слежка за повстанцами не задавалась, так как Дарриус слишком хорошо изучил все закоулки их человеческой свалки, и они благодаря ему успешно скрывались из виду каждый раз.       Не будь их, не пришлось бы к свободе идти по трупам.       Своё настоящее имя он отринул, не собираясь более потакать выбранной за него судьбе. Вместо «великого света» он выбрал хаос, а потому репутация ему нужна была посолиднее. И теперь он был тем, кого слушали «рабочие» Сейдо.       «Анархия — благодать и свобода, потому что никто не ставит тебе условия. В хаосе нет рамок для твоей свободы, нет лидера, который говорит, что тебе можно и что нельзя, не обращая внимания на согласие или несогласие. Хаос — это свобода, потому что нет кучки зазнавшихся засранцев, которым нужна послушная серая масса с определённым мировоззрением. Анархия даёт тебе личность, превращает из дробной части толпы в единицу, в самостоятельное, мыслящее существо. Хаос придаёт каждому живущему в нём свой вес».       Когда Хавик, самый ярый приверженец анархии, захватил своими идеями умы практически всех рабов, он уже гнил заживо из-за многочисленных ран и не только сам бросился грудью на амбразуру, но и повёл за собой остальных. И снова ужас, глухие удары, реки крови. Но не было больше слабости, отключающей мозг. Не было стремления спрятаться. На этот раз никто из них не молчал и не скулил им на потеху. На этот раз рёв обездоленных достиг ушей самых верхов, и все праздные воины были втянуты в битву. Толпа жаждущих мести и падения порядка превратилась в один омерзительный клубок тел, оружием которого стали кирки, ножи и отобранные у мёртвых солдат мечи.       К сожалению, они просчитались, как и все их предшественники.       К отчаянию выступивших за Хавика, силы столицы их подавили. Жёстко, радикально, но щадя тех, кто сдавался, из-за того, что позволить умереть такому количеству своих рабов они не могли. Притворились милосердными, хотя на самом деле знали, что будь силы восставших хоть чуточку серьёзнее, то шахты и фабрики бы опустели, и весь прогресс Сейдо сошёл бы на нет за неделю.       Хавика, как лидера, хотели сжечь заживо, но решили, что тогда все быстро забудут о провале и соберутся снова. Его распяли на главной площади района рабов и оставили умирать от потери крови или её заражения.       Если бы не Дарриус, всё это время поддерживающий его, Хавик бы сгинул. Благодаря же другу у него была и вода, и еда, и холод для ран. Нечасто, немного, но были. Постоянным были только голод, чёртова беспомощность, напряжение до боли всех внутренностей и навязчивая картинка в мыслях о том, как Хавик собственноручно вспарывает Хотару брюхо. Если понадобиться — остатками своего тела. Уцелевшими костями. Если будет биться сердце — им отравит ненавистного правителя изнутри. Лишь бы был шанс. Лишь бы была возможность превратить свою боль, раны и травмы в оружие.       — Жалкое зрелище, — почти на пороге смерти услышал он одной ночью. Вокруг было тихо. Видимо, патрули ходили в жилых районах, неосмотрительно оставив Хавика в одиночестве. — А какое было начало!       Открыв глаза, он увидел незнакомого человека в нехарактерных одеждах. Это был Куан Чи — чародей из внешнего мира, которому не были чужды его проблемы: он жил в шахтах, как и большинство из рабов Сейдо, и мог бы погибнуть, не помоги ему неравнодушная колдунья. И теперь Куан Чи был готов предложить такую же помощь жителям Мира Порядка.       Тогда Хавик впервые узнал о других мирах и понял главную ошибку предыдущих восстаний: нужно было искать помощь вне. Он сам, думая, что ничего, кроме Мира Порядка, нет, вёлся на удочку выученной беспомощности. Верил, что справиться можно только своими силами.       Куан Чи подарил ему бессмертие.       Было освежающе чувствовать своё тело до мельчайшей клеточки и быть способным им с такой же точностью управлять. Хавик выбрался из своего заточения, избавившись от поражённых гнилью конечностей и отрастив новые. Единственным, что не могло исчезнуть, были шрамы. Но их и не хотелось стирать. Нужно же было напоминание о том, против чего такие, как он, сражаются.       Хавик стал живым воплощением хаоса, неубиваемой идеей о том, что ни одно ранение, ни одно увечье, ни даже лишение конечностей или органов не являлось препятствием к восстановлению справедливости. К падению режима Сейдо. К претворению идей в жизнь, как то было нужно.       В обмен Куан Чи просил лишь найти часть артефакта и обещал оказать посильную помощь в восстании. Сделку лучше придумать было нельзя.       Когда они стали сомневаться в намерениях колдуна исполнить это обещание, уже не было выбора — не хотелось даже думать о том, что их план может провалиться. Проигрыш Куан Чи означал бы проигрыш целого мира в войне за свои права. Поэтому они продолжали соглашаться: на восстановление «похитителя душ», на защиту нового творения колдуна, на битвы с теми, кто мог нарушить их планы. Они полностью сосредоточились на том, что Сейдо их боялся. Как они когда-то боялись их, мелочных и таких недостижимых. Сейчас же Хавик чувствовал, как сжимает металлические когти своего оружия вокруг шеи каждого из правительской шайки.       Несколько месяцев длилось это сотрудничество, а затем…       Затем Куан Чи потерпел поражение. Согласился помогать тем, кого тоже стоило бы с пьедестала скинуть. Предал идею, которую сам, казалось, поддерживал (мои так называемые братья твоей свободы не заслуживают).       Победа была так близка, но ускользнула из рук. Пришлось отступать в свой мир и пытаться искать новых союзников.       Он нашёлся самостоятельно в лице Верховного мага Внешнего мира, и Хавик вцепился в эту возможность. Предложил обмен: русло, в которое можно направить ярость Рейна, в обмен на защиту от преследователей. В конце концов, даже если маг и был одним из элиты, его лишили места в этом обществе. Низвергли в пучину хаоса мыслей, ха. Рейн хотел мести, справедливости, как и они. Хавик мог помочь этого достигнуть.       Рейн призвал столь мощную, столь разрушительную волну, что дух захватило. Вода поднялась выше гор, завихрилась в небе штормовым фронтом и обрушилась на Сейдо, смыв его с лица планеты. Хвалёные здания потонули в массиве, треснули и раскрошились, своими остатками заваливая чудом выживших в водовороте людей. Их крики стали музыкой для уцелевших ушей приверженцев революции. Хавик смотрел на то, как хаос простирается по улицам, как анархия захватывает сознание людей, как в страхе бегут бывшие правители в другой мир. В голове остался только радостный возглас: «получилось!»       Спустя столько поколений, спустя столько веков ада угнетённые получили своё отмщение. Получили свою свободу — окрыляющую, неземную свободу, положившую начало новой эре равенства в Мире Порядка: эру, в которой всё зависело лишь от твоих убеждений, от твоих правил, от твоего понимания «зла» и «добра».       Но, памятуя рассказ Куан Чи, Хавик не мог радоваться настолько же сильно, насколько его собратья. Ведь есть ещё другие города Мира Порядка. Есть другие миры. В них — свои угнетённые и угнетатели. Те, кому пока не известно о благословении хаоса. Это не давало покоя. Ведь если получилось в одном мире, то получится и в других. И кому, как не Хавику, стоило их просветить?