6. Нитара

      — Хватит.       Кожа всё бледнее, жидкости в ней всё меньше, тело всё легче, и Нитара думает: «ещё капельку, ещё чуть-чуть», ведь кровь вкусная, питательная, пока что тёплая, свежая и приятно булькает в животе, вступая в ураганный вальс с уже наслаивающимся на стенки гематином.       — Достаточно!       Еду вырывают из клыков, чуть не выдернув их тоже. Те звенят от резкого движения, и Нитара почти рычит: «верни, тварь, это моё». Натыкается на осуждающий взгляд новой родительницы, голодный — сводных братьев и сестёр. Моргает несколько раз, пытаясь убрать пелену с глаз, но продолжает блуждать взглядом с красно-белой завесой по лицам окружающих, в голод кажущихся чужаками. «Мы не варвары», — напоминает безмолвно родительница, хмурясь. «Мы себя умеем контролировать».       — Извините, — словно по слогам пищит Нитара, больно обхватывая пальцами своё плечо. Глаза прикованы к струйкам крови, рассекающим полотно кожи. Пальцы еле ощутимо подрагивают, крылья — раскрываются и мелко-мелко дрожат. Она хочет броситься вперёд, раскидать недо-родню, отобрать пищу обратно и продолжить обедать.       Нельзя.       Больше нельзя.       Ей совсем немного лет отроду, она только начинает учиться быть частью здорового общества. Пока что должно быть естественно — реагировать так, быть эгоисткой, желать проверить остроту когтей на себе подобном в сражении за еду. Должно быть. Но Нитара старшая и единственная выжившая из своего помёта, является примером для младших, только начавших познавать жизнь. Ей бы уже научиться. Знать. Уметь держать себя в руках. Или всё-таки втолковать им, что пока они могут — пусть делают всё ради собственного благополучия, не обременяют себя заботой о крылатом обществе? Чтобы быть, как Нитара — выжившей. Живой. Сильной.       Она мотает головой. «Мы не варвары».       Она сидит до следующей охоты без пропитания, несмотря на запасы, и искусывает слизистую щёк и губ, наблюдая за семейными приёмами пищи, контролируя жажду, от которой пухнет язык, и едкая кислота желудка ощутимо сочится сквозь стенки органа. Нет крови извне, так она начнёт искать её в собственном организме. Всё для того, чтобы была энергия у мозга и сердца. Ужасное наказание для ужасного поведения. «Заслужено», — говорят взрослые ватернианцы. Им вторят дети, впитывая законы общества и таким образом тоже. В нём порицается бесконтрольное распитие крови. Нитара словно в свете прожектора стоит, как на суде, когда слышит их. И тихо, опасливо прячет мысль: «неужели не чувствуют?»       Думает, что далеко прячет. На деле — не слишком.       Её «упорство, самоконтроль в малом возрасте и стремление найти пропитание на благо народа» обращают на себя внимание Ковена, и ей приходится им доказывать, что она достойна стать одной из охотниц. Достойна исследовать мир. Сможет выжить в нём. Что она верна настолько, что за границей не останется, питаясь в одиночку.       Доказывает, когда в её сосудах обнаруживают чернеющую смесь желудочной кислоты и крови — лучший, единственно значимый показатель её способности выдержать голод. И она учится. Искать города, вход в них, исследовать на жизнепригодность их вида, проверять вкус разных народов, воздерживаться ещё эффективнее, определять питательность крови. Нитара учится, приводит толпы существ, в процессе гипнотизируя, очерчивая взглядом сосуды, держится, жертв пугает. Не только своей принадлежностью к ватернианцам, но и неординарным рвением их догнать.       Соисследователи набирают медленных, не сопротивляющихся, слабых либо же суицидально храбрых — тех, кто сам идёт к ним в руки, думая, будто может победить. Нитара же за остальными гоняется через города, леса, горы и периодические ожоги от солнца, и догоняет, находит их в других странах и даже на другом конце мира. Словно ищейка чует нужное ей существо, словно стая — загоняет в угол, напоминает о безвыходности ситуации. И всегда одного из них выпивает полностью до возвращения.       Она поступала сначала так же, как остальные: искала только лёгкие цели, не выбегающие за рамки обозначенной территории. Потому что если в опасной местности сгинет несколько десятков человек, то никто не удивится. Если исчезнут в окутанном тайной месте — скажут, что ожидаемо. Это отчасти и была роль исследователей: сделать так, чтобы исчезновение не заметили или не посчитали странным. Но крохотная, позорная детская мысль проедает себе путь в кору головного мозга. «Неужели не чувствуют?»       Ни разочарования от упущения.       Ни охотничьего желания поквитаться с жертвой за унижение.       Ни трепещущей радости при поимке.       Ни непреодолимой безнаказанности за одинокий, не вынуждающий о других думать приём пищи.       Нитара чувствует, ужасается в первый срыв воздержания, в порыве скрыть свой позор убивает свидетелей, за которыми и погналась. Потому что они могли рассказать о ватернианцах другим жителям этого государства. Потому что весть могла дойти до местных властей, и тогда бы на них пошли с оружием, пытаясь искоренить, до подходящих условий для вторжения. Потому что так было безопаснее для собственного общества.       Нитара гонется по этим причинам, а затем, перед самой поимкой, пелена возвращается на глаза, подчёркивает артерии, заостряет зубы. Несколько литров крови — достойная награда верному Ковену солдату, верно?       Верно. Только другие об этой награде знать не должны. Или?..       На вопрос об отклонении протокола Нитара отвечает именно это: всё ради защиты народа. Она даёт им особо рвавшегося сбежать, просит попробовать. Ковен отказывается, говоря, что выход из тени для них равносилен смерти, что Нитара и сделала. Однако их Верховная, недавно только принявшая новую роль, встаёт с места, и остальные замолкают. Безмолвно смотрят, как она подходит к жертве, питается, а затем слушают её ощущения: такой силы она никогда прежде не ощущала.       — Чем сильнее жертва, тем сильнее мы, — заявляет Нитара. Верховная соглашается. Разрешает вести охоту так, как она отныне пожелает. Никто, к её радости и слабеющему страху, не замечает, что своё умозаключение она могла сделать, лишь испив крови в одиночестве, без своих товарищей. Как животное, которое воспитанием должны были из неё выбить. Но — выбили. По крайней мере она взаправду думает о благе ватернианцев.       — Ты истинная дочь Казомиры, — напоминает Верховная перед тем, как рассказать ей о Битве на Чесненских полях. О былой силе Ватернуса, про которую крайние два поколения не знали. О смерти её матери. — Ты сможешь вернуть нам величие, которое забрал Шао.       «Много чести внешнемирянскому генералу», — думает Нитара, прежде чем отпировать очередным существом, добытом на охоте. Она теперь чемпион Ватернуса. Она делает, что захочет, и равноценна этому тяжесть ответственности. Вернуть величие, которое она не застала. Разум ей говорит, что это тяжело. Животное рычит: плевать, пока есть возможность пить кровь. Молодую, сильную, укрепляющую. Не только у неё — у всего народа, разумеется. Разумеется…       Ковен помышляет в тенях, пересматривает обучение молодняка, считает, сколько ещё нужно родить потомства, чтобы вырастить мощную армию, обновляет собственные ряды. Нитара всё это время проводит в других царствах, достаёт стратегически важные сведения, присутствует на занятиях почётным гостем. «Воздержание ведёт к процветанию разума», — восхваляют её, а у Нитары холод бежит по спине каждый раз. Да, воздержание. Своё животное, с которым она борется всю долгую жизнь, она держит в узде стопроцентно.       Обман, который она внушает и им, и себе. Ведь признание в том, что она — эгоистка, и на благо цивилизации не делает ничего напрямую, сведёт её с ума окончательно. Жить бесконечно, не имея цели больше собственного голода — позорно. Бессмысленно.       Нитара, однако, о высшей цели каждый раз забывает, когда отправляется на охоту, и затем судорожно ищет хоть нескольких выживших, которых можно представить на дегустации. Напоминает себе, что она — чемпион, стараясь не думать каждый раз о том, что даже по меркам их расы она ужасна. Она своё животное никак побороть не может, в то время как другие успешно справляются с ним. Но ничего. Ей это помогло выжить. Двинуть народ дальше. Сделать сильнее. Пусть так. Ослаблять оковы внутреннего животного за пределами Ватернуса можно. Лишь бы их совсем не снять в какой-то момент.       Идут годы. Ватернус крепнет и размножается. Нитара ищет всё новые способы их сделать ещё сильнее. И чем дольше и больше они едят и плодятся, тем больше им нужно существ для насыщения — и тем чаще Нитара слышит о неудачах в охоте. Еды становится всё меньше, жителей родного государства — больше, и никак не получается их прокормить, и каждый раз Нитара возвращается к обновившемуся, разросшемуся вампирскому обществу. Ленивому. Жадному.       «Где наша еда?» — вопрошают они, и объяснить им, что пища есть, просто они сжирают её быстрее возвращения отрядов охотников, невозможно. Нитара воздерживается, отдавая свои порции голодающему молодняку, отдаёт и терпит, идёт в дальние уголки города и царапает железные стены в попытке заглушить голод. Ей нужна кровь, как никому другому, но эгоизм в их обществе — грех, и она грешила достаточно. Больше нельзя. Почему нельзя?       В её тайном — как она думала тайном — месте ошивается часть детей, тощих, измотанных, с черепами вместо нормальных голов. «Ты принесла нам поесть?» — спрашивают они. «Я уже всё отдала», — говорит Нитара. И вновь слышит: «где наша еда?»       Зависает на них взглядом. Думает. Много какие чувства проносятся у неё в сердце, но главные две — злость на жадность народа и несправедливость. Да, она чемпион. Она делает всё возможное. Если бы ещё остальные ватернианцы делали всё от себя зависящее — они бы уже были сильнее всех в этом мире, сильнее всех других миров вместе взятых. Лишь бы их не было так много. Лишь бы кровь доставалась достойным.       Она зависает взглядом в пространстве до тех пор, пока не осознаёт, что вокруг ничего не осталось. Никого. Ни-ко-го. Даже детей, по частям теперь раскиданных вокруг, обескровленных, приятным осадком шипящих внутри. На когтях кровь, на зубах тоже, даже в желудке она плавает, а в воспоминаниях — очень маленькая она же в окружении столь же маленьких трупов. И мать, адмирал войск, у дверей. Смотрит, и смотрит, и смотрит. Не плачет, не злится. Смотрит. Последнее воспоминание Нитары о ней — и такое.       «Монстр», — всплывает то ли всё же сказанное матерью, то ли пронёсшееся тогда в собственных мыслях слово. Потому что без зазрения совести может разорвать своих родственников из-за злости, из-за вечного неконтролируемого голода, затмевающего разум.       «Монстр».       Но как же полный желудок приятен.       Нитару рвёт после еды первый раз в жизни. Непереваренной, покрытой тёмно-красным пигментом начавшей разрушаться крови. Отвратительно. Впервые в жизни отвратительно. Смесь липким гелем остаётся на языке и зубах, слюны становится больше, а пальцы сами тянутся к разлившейся, растраченной зря крови, этим драгоценным миллилитрам жизни. Пелена спадает. Разум к Нитаре возвращается по кускам. В отчаянии она царапает горло, грудь, живот, исполосовывает всю кожу над органами и кричит, сгибается к полу. Животное. Монстр. Часть их будущего уничтожена навсегда, а всё, что волнует её — лишь бы не прознали. Лишь бы Ковен не стал их искать.       Ни на чём, кроме этого, Нитара больше не может сосредоточиться. Летит дальше, беспечнее смотрит на начинающиеся рассветы. И не ест. Сначала не может из-за воспоминаний о тех детях, из-за спазма желудка и тошноты, затем — из-за прогрессирующего обеднения пищи.       Чужая жизнь продлевает их собственную уже давно, но люди становятся пресными. Другие виды приносят лишь временные способности — яд в крови, быстроту, гипноз. От одного только недостатка не избавляют, и пронюхавшие об этом начинают бороться с немногочисленными охотниками солнечным светом. Спустя сотни лет Нитара впервые оказывается загнанной в угол, в тёмные пещеры мира под вечным солнцем. Регенерирует медленно. Готовиться умереть. И всё думает о тех детях. О монстре внутри. О заслуженности смерти, а затем — об остром желании жить, не смотря на всё это.       Нюх улавливает веяние смрадной колдунской крови, но и он на безлюдье сойдёт. Нитара встаёт, ищет его взглядом.       — Жалкое зрелище, — говорит глухой голос. Нитара кидается к нему. Промахивается. Голос отталкивается ото всех стен сразу, гремит эхом. — Такому существу мешает какой-то солнечный свет?       — Генетика, — рычит Нитара, оглядываясь. — Покажись, если не трусишь.       — Генетика, — фыркает колдун. — Мне она не помеха.       Нитара молчит. Высматривает. Замечает движение и реагирует тут же. Не осознаёт, что случайно в пылу потасовки оказывается на свету, пока колдун, грязнокожий, горбатоносый, не говорит:       — Видишь?       Нитара поднимает взгляд кверху и тут же пытается отпрянуть обратно во тьму. Колдун не пускает. Она ждёт адскую боль, прожигающую до костей. Смотрит на ненавистное солнце. Ждёт.       — Как ты это сделал? — спрашивает, понимая, что он оказался прав.       — Важно ли? — отвечает колдун и отпускает руку. Лучи тут же впиваются иглами в кожу, и Нитара отступает. Злится на него, но наконец-то по-настоящему слушает. — Я могу дать иммунитет насовсем. За услугу.       — Какую? — уточняет Нитара, как будто это необходимо. Как будто она не сделает, что угодно, лишь бы выжить и стать воистину неуязвимой. Как в детстве. Как недавно. Она не могла сдержать голод без чужих глаз, но именно он позволил ей стать тем, кем она стала. Выжившей. Лучшей из них. Чемпионом.       Часть амулета она находит с прежним рвением гончей. Показывает полностью обновлённому Ковену, на что способен колдун, и в попытке убедить их дать добро на выполнение плана предательски выбалтывает свой страшный секрет — она хочет есть. Постоянно. Настолько, что готова убить своих же, лишь бы забрать всё себе, потому что главное — выжить.       Замирает. Сквозь пелену видно удивление Ковена, их блуждающие от ватернианца к ватернианцу глаза. Верховная будто просыпается, смотрит лишь на неё и вдруг, хлопнув в ладоши, смеётся.       — Да, да! — радостно объявляет она. — Так и должно быть! — обводит всех взглядом, возвращается к ней. — Из-за подобного нас и боялись. Из-за подобного наше общество было крепким. Ты — монстр, но кому, как не тебе, вести нас?       И внезапно оказывается, что тысячелетний её конфликт с собой не имеет никакого смысла.       И внезапно оказывается, что то, что она чувствует — нормально, у всех так, забитых предыдущими правителями в рамки «здравых» рассуждений.       И внезапно оказывается, что монстр, который сидит у неё внутри — то недостающее, когда-то потерянное звено, которое нужно Ватернусу.       Она получает разрешение участвовать в сговоре против Внешнего мира. И наконец-то может даже после битвы не думать о том, что её голод — что-то патологическое.       Всё время во Внешнем мире проходит именно так. За пеленой, не дающей вспоминать о своей более разумной части. Её монстр разыгрывается на полную, рвёт и мечет, ест и — проигрывает. Отчасти. Возвращается в Ватернус ни с чем. Подобному им миру нужно другое решение, которое ни один другой предложить не может. И Нитара думает. Долго. Мозгом, желудком. Смотрит, как её сводная сестра вынашивает уже в пятый раз, и её озаряет.       Ферма.       Им просто нужна ферма, состоящая из различных, нет, из всех пород всех миров.       И Нитара благодаря своему монстру единственная, кто может понять, кто именно должен в ней обитать и размножаться.