Глава 9.

***

       Василисе не спалось. После событий такого длинного дня глаза не смыкались. Каждый раз, пристроившись на простынях. Стоило ей прикрыть глаза, как синие губы мертвого Айнура разрывались в крике, что это её вина. За окном шел снег. Снежная бахрома усыпала землю, пока крыши домов дрожали под тяжестью дней. Стены небольшой комнаты с кроватью да письменным столом давили. Пальцы невольно то сжимали, то разжимали наволочку, насквозь мокрую от слез. Он умер на её руках, оставив капли крови на одежде, и прошиб всю одежду и даже её пальцы запахом смерти. Глотка постоянно пересыхала, глаза устало клипали. К спине отвратным ощущением прилипла пижама, на лбу выступали капельки пота.        Ивановой стало панически страшно выходить на улицу. Даже мимо брошенный взгляд в окно вызывал тревогу. Воспоминания о маленьком Ренате, что остался без главной защиты и опоры, легли на грудь булыжником, раздрабливая ребра в порошок. Острыми концами они проходились сквозь плоть сердца, что тряслось от ожидания следующего дня. Как она объяснит матери, почему в нерабочие часы она зашивала хрен пойми-кого, почему оказалась в больнице, а главное — что кровь Галиева делает на её пальто?        Воздух заостряет в груди клоком волос, забирая последнюю возможность глубоко вдохнуть. Василиса посчитала, что это карма, и сейчас она умрет. Прямо в своей кровати задохнется, пока Айнур утащит её за собой в отделение морга. Брюнетка ненавидела зиму за холод, а на практике вскрытия трупов, как рассказывала Юля, было очень холодно. Да и в могиле, под толщей сырой земли и снега лежать, наверное, прохладно. Несмотря на то, что девушка посчитала бы собственную смерть справедливой, инстинкты сработали быстрее. Василиса вскочила на ноги, прижимая руку к груди, отмеряя глухие удары по ту сторону ребер. Еще целых. Опустошив одним разом целый стакан воды на тумбе, она ещё судорожнее вытирала слезы, что сильно жгли щеки.        Носовое дыхание быстро выровняло темп и, отдышавшись, девушка поплелась в ванну, желая смыть с себя остатки тревоги, что, к слову, лишь временно утихла. Когда в её фигуру вгрызлись глаза по ту сторону зеркала, девушка поморщила нос, отворачиваясь. Она выглядела ужасно. Прямой нос был красным, ресницы сильно слиплись от обилия слез, а передние прядки налипли на лицо. В очередной раз девушка возненавидела в себе все, за что её любили другие. Теперь переносица казалась корявой, лицо сильно округлились, а щеки выступили. Глаза показались ей хуже, чем просто обычными. Да и сама она несимметричная какая-то. Губы тонкие, ноги кривые, грудь сильно маленькая. От вида в зеркале стало физически больно. Не желая больше разглядывать себя, девушка скинула оставшиеся элементы одежды, вставая под холодную воду.        Отрезвляющая прохлада бежала слабым напором, а из ржавого шланга сочилась вода. Василиса уперлась взглядом в стыки плитки на стене, не обращая внимания на мурашки, снующие по коже рук табунами. Усталые слёзы, медленно катившиеся по щекам, разбивались о чугунную ванну, теряясь в каплях, лившихся из душа.        Ивановой пришлось быть свидетелем кровавой схватки Василисы Владимировны и Лисы. Обеих она терпеть не могла. Одна крайность цинизма, а другая - наивности. Прислушиваться к одной из них было прямо пропорционально тому, чтобы лишиться такой необходимой второй половины для баланса. У Василисы Владимировны было явное преимущество над Лисой — той было едва 6 лет. Одна, трезво оценив произошедшее, твердила:        — Это не моя вина! Тем, что ты ревешь, как белуга, жизнь Айнура не вернуть. Прекрати театр одного актера! — Девушка лет 15 говорила это с пренебрежением на вкус, как кисло-горькая калина на заснеженном кустарнике в первые дни декабря. Она, провоцируя Лису, закатила глаза, надменно поднимая одну бровь.        — Ты жестокая! — Маленькая девочка обливалась безутешными слезами, сильно напоминающих сладко-медовую землянику, растущую в диком лесу прямо на опушке за рощей. Лиса сама по себе казалось сладкой. Округлые щечки, миловидное личико. Она была как букет полевых ромашек. Нежная и неприкосновенная. Абсолютная противоположность воплощения всего самого плохого в Ивановой: Василисе Владимировной. Они никогда не находили общий язык, и выскочка с именем и отчеством тоже зачастую бесила брюнетку.        Пока обе препирались, Василиса любопытно разглядывалась цветастые бутылки разного вида алкоголя, словно прикидывая, какая из конфет ей понравиться больше по обертке. Лиса улетит с одного запаха пробки, а вот чтобы Владимировна завалилась, придётся постараться. Но так как спать хотелось больше, чем выслушивать этих двоих, девушка потянула руку к самому симпатичному пузырьку, не примечательно прячущегося за высокими силуэтами шампанских.        — Хороший выбор, комсомолочка. — Отвратительно тянула Владимировна, останавливая поток язвительных речей в отношении шестилетки. — Я когда эту выпила, старший наш чуть не спалил. Ебать я от жизни…        — Фу, вы обе прямо как папа, пьете и ругаетесь. — Нагло оборвала монолог старшей Лиса, покривившись от мата так, будто услышала что-то похуже лекций брата.        Брюнетка, не выдержав, хлопнула дверцей и последовала на кухню за кружкой. Налила чуть ли не до краев яблочной настойки и, решительно выдохнув, постаралась залпом выпить все. В гортани сильно жгло, а организм словно отторгал алкоголь, желая испражниться через рот. Девушка сморгнула, но пить продолжила. Ко лбу стремительно подступил жар, а тонкие губы остались влажными. Не желая напороться языком на остатки алкоголя, она вытерла их рукавом сухой пижамы, вдыхая её запах. Обмывая кружку и ставя её обратно. В уже полной тишине девушка вернулась в комнату.        Узел предателем стянул живот, а картинка перед глазами лишилась четкости. Позвонки тихонько ныли, как только спина коснулась матраца. На языке вертелась едкость алкоголя, а нос все ещё улавливал спиртовой шлейф. Сон подступил ровно в тот момент, как боль всего тела отошла на второй план, перекрываемая эффектом настойки. Иванова крепко уснула, невзирая на холод стен спальни и полного отсутствия понимания завтрашних событий.        Ленинград в снегу. Ветер жалостливо завывал, заставляя оконные рамы чуть ли не ходить ходуном. Пацаны тяжело вваливаются в узенький проход подсобки, падая на диван. Хованский хромает, не привыкший к костылям. Тело гудит, угретые головы пульсируют, швы томно ноют. Юра прижимает ко лбу ледяную банку пива, морщась. В совокупности досталось всем, и на пятерых каждому пришлось по шву. Кроме Айнура. Мёртвых не зашивают. За него отдувался Юлик с заметным шрамом на руке и груди. Тушенцов подкуривает прямо в помещении, плотно втягивая удушливый дым. Комната погружаются в гнетущую тишину, пока все присутствующие нурят голову к полу. Данила сурово смиряет взглядом каждого, негодуя. Его нога ритмично стучит, наполняя комнату дотошным звуком, что лишь сильнее раздражал. Он громко дышал, выламывая пальцы до пронзительного хруста. Руслан наблюдал за этим нахмурено, продолжая выкуривать табачную гадость. Внимательность черных глаз была подобно соколиным. Даже в моменты напускного спокойствия товарища он мог разфальшивить его только по тону голоса. А тут он буквально кричал всем присутствующим: “ Только откройте рот, порву не глядя! ”. Тушка протягивает бычок Ржавому, предлагая остудить пыл. Но тот ни в какую.        — Ну и че это за блядский прогон был? — Рыжий мгновенно подрывается на высокие тона, разбивая уши других в кровь. Руслан жмуриться, понимая, что сейчас нервные окончания, сотканные из фильтров сигарет и Жигулевского, разрываются громче платка Ивановой. Тушит сигарету о грани пепельницы, будто готовясь вступаться за товарища. Данила взгляда от Хованского не отрывает, пока тот исподлобья поглядывает на его красные щеки. И не понятно отчего, то ли мороз так сильно жалил, то ли злость так бурлила внутри.        — Ты не путай, с кем сидишь, — угрожающе привстав и опираясь на собственные колени, рычит Хова, — как базаришь со мной? Или ты, может, старшак уже, а я не в курсе? — Юра облизывает обсохшие губы, гнусно потягивая каждую гласную.       Глаза рыжего мгновенно становятся двумя холодными льдинками под прямым светом, добавляя грозности. Он морщит нос, как от нашатыря. Даже сейчас Хова отказывается признавать очевидное. Он поступил нехорошо. Даже хуже, чем нехорошо — не по пацански. Данила раздраженно чертыхается себе под нос.        — Так иди решать вопросы, Данёк! Или только на словах дерзкий такой, а? — Мужчина поджимает губы и медленно кивает, будто убеждаясь, что за ним истинна.        — Процент с долга, значит, забираю себе. Через час бабло на столе, идет? — Подрываясь, словно прокаженный, Кашин накидывает на плечи куртку и хватает ключи от машины со стола. — Ему пиздец, сразу говорю. А то ты нервного на разборки отпускаешь, да? — Парень горько усмехается, ибо произошедшее его цепляло. Это он был как мальчишка на побегушках! Он постоянно помогал и выручал, не подводил ни разу. А с ним вот так обошлись? Несправедливо это! И теперь он, как маленький, будет пытаться доказать чего он стоит. Опять.        Хованский до зуда стискивает челюсти, то сжимает, то разжимает кулаки. Юре хочется сказать пару гадостей, хочется показательно поставить всех на места и вернуть былую хватку. Пускай твари бесправные дрожат перед его величием. Но миловидная медсестра из больницы сказала не нагружать ногу. Покорение улиц подождет. Мужчина с презрениям смотрел на все свои шрамы, ненавидя каждый из них. И сейчас ещё один мучительной пыткой затянулся на сердце. Его главный бегунок давно обогнал старого на голову, да и Юриным техникам борьбы он предпочел Давида. Не уважает Ржавый старика. Ещё чуть-чуть и отошьет самолично.        Рыжий с грохотом закрывает двери, москвичка, перекидывая руку через окно. Тушенцов молча протягивает другу сигарету и на согласный кивок сует жигу. Тушка - отличный друг. Где нужно промолчит; куда нужно поедет, отменив все дела. Кашин молча курит размышляя. Сейчас страх забивался в дальний угол скудной душонки Данила, и ним от и до руководит ярость. Она обуяла полностью, без остатка. Ощущение было, будто он у самого престола «справедливости» скрещивая виновного мечом на отсечение головы. Если правосудие, что он свершит, — аксиома, шедшая прямиком после поступка, то он — ебаный Аристотель. Наспех скуривает пару тяг, выбрасывая приличный остаток «за борт».        — Ствол возьмешь? — Парень на пассажирском сидении говорит тихо, губы едва ли двигаются, а салон мгновенно окатывает волна напряженного молчания. Данила недоуменно смотрит на товарища, хмуря светлые брови, словно размышляя. Потом насмешливо ухмыльнулся, разглаживая мимические морщины на гладком лице.        — Я с него деньги еду выбивать, а не мозги, — сдерживая порыв искреннего смеха, роняет Ржавый на асфальт прямо за окурком, прокручивая ключ от машины, заводя ее, — спокуха, я все решу. — Выкрутив руль и сдав назад, без интереса отмахивается Данила, будто отвечая на оскорбительное сомнение со стороны Тушки.        Ларин сам по себе представлял собой недо-бизнесмена. Все его планы с треском проваливались, и ни одно под приятие не находило достаточной опоры, теряясь в складках волн бизнеса. Потому и строчался. Потому и стал промышлять героином и обзаводиться точками. Прямо как Хованский. И скажи кто то, что у него плохо получилось —слукавят. Несмотря на солидное количество грязной прибыли, долг за точно такие же грязные услуги и приобретения, он второй год загасить не мог. А когда его парни с проломленной челюстью приходили, так Хова козлина отпущения, а Ленинградские не по «дворовому» дела делают. Но стоили ли те тыщенки рублей долга жизни семиклассника? Все, конечно, зависит от ваших моральных границ, но если ваш ответ да, то вы конченный придурок, держу в курсе. Стоили ли слёзы Даниной Васёны этих денег? Нет. Точно нет. Потому он и ехал восстанавливать справедливость.        Дверь подъезда не прилегает полностью, потому преграды из себя как таковой не представляла. В подъезде было затхло и пахло, признаем, смесью всего скверного. Но Ржавому все равно. Он несется, перескакивая по несколько ступеней до последнего этажа. Из-за кожаной двери доноситься глухая музыка, без возможности разобрать даже мотив. Рыжий парень наспех обматывает кумпуром кисть правой руки, стараясь вычленить из неясных воспоминаний, как это делал Юра. Интуитивно проводит языком по ряду неидеальных зубов, в мыслях ругаясь на самого себя, что не взял старую каппу. Захочет ли с ним, беззубым, Иванова целоваться? Уж очень вряд ли. Данила хочется пройтись кувалдой по зубам Ларина: арматурой продырявить ему затылок и публично унизить, заставить извинятся на коленях перед Василисой за её слезы. Но захотела бы она с ним дальше общаться, узнай об этом всем? Вот именно, что нет. Потому рыжий планировал обойтись легким сотрясом. По возможности.        Ржавый колотит по двери тяжелым кулаком в бинте, показывая свою решительность. Руслан разминает шею, и поправляет печатку, блеснувшую золотом в сумраке подъезда. Звуки вмиг неестественно быстро умолкают, а люди по ту сторону, казалось, задержали дыхание. Парни переглядываются посмеиваясь. А Даниле уже забавно. Вот так его настроение менялось.        В темноту стен подъезда сочиться слабый свет тонкой щелки. Растрепанная макушка едва успевает вылезти, как Тушенцов рывком тянет дверь на себя, открывая обзор на их дуэт. Парнишка щуплого телосложения мгновенно бледнеет, спеша скрыться за дверными проемами.        Планировка всех квартир на Юбилейной была идентичной, потому Кашин сразу же свернул в кухню, улавливая носом неприятный запах, что, казалось, пророс в самих стенах. На все помещение разит паленой водярой. Рыжий брезгует даже дышать в помещении, где окна давно пропотели от угара прочих. Вид пьяных морд этих животных закручивает ураган из эмоций. В основном отрицательных. В Казани в этот момент не существовало ни ада, ни рая.        За сальным столом без клеёнки сидит Уткин, какой-то крупный мужчина и женщина неприметного поведения. Три пары глаз с отсутствующей радужкой за большим зрачком внизывают свое острие в две рослые фигуры. Сидящий справа светит деснами в тошной ухмылке. Тушенцов буквально ощущает, как кровь в венах товарища сменяется на ртуть, а пространство вокруг сжимается до размера сжатого кулака. В комнате нечем дышать.        — Какие люди-и…! — Ларин растягивает каждый слог, словно злорадствуя. Хотя, казалось бы, чему? — И без охраны чем удостоился? — Мужчина рядом прыскает от смеха, обводя парней, явно моложе, взглядом, полным яда.       — Пёс вшивый, ты че устроил вчера? — Данила вальяжно проходит к сидящему Ларину, с показательным грохотом роняя кулаки прямо на стол, словно подпирая ними всю массу собственного тела. Сейчас он выглядит вполне спокойным, но стоит хотя бы одному зазорному слову свинтиться с сухих губ оппонента — одним только сотрясом не обойтись. Дурику этому мало умереть будет. — Думаешь, раз Хова на френдли щах двигается, я тебе не въебу, м? — Рыжий смакует каждое нервное движение мышц лица Уткина. Он есть сила. Это его боятся, а не Хованского.       Тушка стоит за спиной Кашина, скрестив руки спереди. На всех разборках он был молчаливым охранником. Вдвоем бить не по пацански, но полезь кто-то на Данилу, с потрохами сожрёт. Брюнета не часто можно застать в гневе, а кто заставал, мнение высказать уже не мог.        — Так въеби! — Разводя руками, выкрикивает Уткин, словно проверяя, что же рыжий сделает дальше. Мгновение он стоит, челюсти отчетливо клацают в тиши квартиры, и Дима воспринимает это победной. — Вот видишь. — Мужчина желает сесть обратно, но жилистые руки с легкостью подхватывают его за шиворот, возвращая в положение стоя. Обдолбанные глаза округляются с две чашки, а Данила на это никакого внимания не обращает, утягивая того на пол. С рокотом роняет тяжелую голову на пол, желая обездвижить Ларина собой. Рука ритмично приходиться по лицу, словно Ржавый вернулся в музыкальную школу, демонстрируя свой слух. Безымянный мужчина вскакивает под визги падшей женщины, что выбежала, несмотря на оставшийся на столе чек. Тушенцов реагирует незамедлительно, сковывает широкое запястье, счёсывая кожу оппонента живьем острыми гранями печатки.        Кашин останавливаться и не думает. Ярость застилает дискомфорт в руке, отдающую острой болью, выедает чувство самоконтроля, лишая тушу бедного Уткина на съедение. Данила теряет голову. Хруст хрящей и лопнувшие капилляры вовсе не останавливают, напротив, искушают измазать руки ещё больше в крови. Он избивает, нет, буквально колотит Ларина, что уже перестал сопротивляться. Звуки по большей мере напоминают начальный этап приготовлений отбивных. Кашин тяжело дышит, смешивая лицо мужчины в одну кашу. В эти долгие мгновения вспоминается всё тело пацана, неживой вид Васёны от увиденного и колкости от Юры. Парень заносит руку высоко, вкладывая в удары все свое разочарование. Не будь у него принципов, в ход пошли бы и ноги.        Под кулаком что-то пронзительно трещит ломаясь. Изувеченная туша Ларина перестает даже содрогаться от череды ударов, что летят один за другим. Тушенцов, давно отрубивший некого, смотрит на это обескуражено. Он понял - ещё минута и тогда обратно они поедут на бобике. Он плотно прижимает к себе дёргающегося товарища, что старается выпутаться и закончить начатое. Данила поднимается на свои две, отряхиваясь.        — Убью! В следующий раз убью, гнида! — Голос кажется чужим. После он сплёвывает на не движущееся тело Уткина, грозно топая в другую комнату. Бинт на правой кисте измазан каплями крови, а костяшки левой сбитые, потому распознать кровь Димы и собственную было сложно. Бросив взгляд на руки, он неприязненно морщиться, заходя в дальнюю комнату.        Внимание парней привлекает стальная коробка, стоявшая в грязном углу. Обои наполовину содраны, показывая уродливые нагие стены. На полу валяется жгут и одинокий шприц. Руслан пинает того ногой, заставляя окатиться по полу, врезаясь в стену. Рыжий присаживается на корточки, разглядывая с разных сторон столь интересный предмет. Пару раз дернув ручку? убедился, что все не так-то и просто.       — Сука… — Прикидывая, что можно предпринять, тянет Ржавый. Через плечо кидает взгляд на Тушенцова, чесавшего затылок.       — И че делать? — Недоумевает Руслан, оглядывая четыре стены на наличие вспомогательных предметов.        Кашин рывком встает, быстро перебирая ногами по направлению в кухню. Ларина поддерживает со спины какая-то девушка, вытирая запекшуюся кровь с лица влажной тряпкой, пока тот постанывает. Уткин дышит ртом, ибо от носа, по всей видимости, остался лишь перелом с раздробленной костью. На рыжего внимание обращают не сразу. Когда он вновь подтягивает ужаснувшегося мужчины за шиворот, Аня перехватывает испачканную в крови руку.       — Данюш… — Женские пальцы цепляются сильно, взгляд размазывается где-то на стене позади Данила. Он отворачивается морщась. В его голубых радужках виднеются разводы тотального отвращение. Такое поведение девушки он уповал на героин. — Почему к нам не захаживаешь? Снег кончился? — Аня всматривается в промозглые глаза, коченея только от одного взгляда.        От слащавого прозвища на языке словно остается липким остатком гречаный мёд. Такой ужасно приторный, с засахарившейся структурой. Кашина тошнит от девушки, от нетрезвых глаз, от никудышного внешнего вида. А от этих лукавых заигрываний уши вянут. Парень рывком вырывает кисть, нервно вздергивая губу.        — Надень на свою суку браслеты. — Обращаясь в едва оклемавшемуся Уткину, цедит Данила, возвращая внимания на него. — И код. Шуриком, с тобой или твоей падшей возиться желания ноль. — Данила чуть ли не гортанно рычит, испепеляя лицо от подбородка до лба в расцветающих ссадинах и гематомах. Он даже чуть заметно усмехается проделанной работе.        Зная нужную комбинацию четверых цифр, рыжий возвращается в комнату за красной дверью, видя как товарищ безуспешно дергает ручку сейфа. Тушенцов изумленно наблюдает за тем, как Ржавый выводит на замочке "2017" и дверь со скрежетом распахивается.       Оба задерживают дыхание, а позже перекидываются взглядами полными ликование. Губы Данила подобно натянутой струне, тонкой и ровной. Как только он руками «распробовал» шероховатые купюры, боль и кровь отступили на второй план. В его руках сейчас соизволение на безработицу минимум на тройку месяцев. И там еще и на конфеты Васёне останется. На целый цех. Машинально отсёк кусок Руслану, передавая зелёные в рукопожатии. А ведь он даже не просил. Дальше внимание привлекают побрякушки. Позолоченные гады. Ржавый облизывает губы от смешащего его осознания. Он вовремя. Ибо уже завтра бы «коллеги» Деймура обчистили бы тут все до нитки. Но сегодня это не волнует. Кровавыми пальцами он подцепляет цепуру с крестом. Вешает на шею, пачкая религиозный символ красными подтеками. Тушка тянет уголки губ вниз и одобрительно кивает.        В 21:28 хату Ларина обнесли два ублюдка.

***

       Василиса нехотя встает от пробуждающей сухости во рту. Неохотно идет на смену. Там же по неволе закручивается в халат, обматывая себя поясом. Тело ломит, а недостаток здорового сна отображается в частом зевании. Шум больницы подобен тугому головному убору, что сильно сдавливает. Иванова плетется по коридорам, не обращая никакого внимания на разговоры и взгляды вокруг. Хотя стоило бы.        Вид у Васёны вымученный: темноватые мешки под глазами, чуть заметно впалые щеки и совершенно отрешенный от внешнего мира взгляд. К нёбу словно прилипло жуткое послевкусие настойки, делая неприятным каждое сглатывание. Девушка устало потирает глаза, заворачивая в коридор восточного отделения, разглядывая плитку на полу. Настолько плохо по утрам субботы ей никогда не было.        В коридоре у стен стоят «коллеги» Ивановой, что-то обсуждая шепотом. В целом подобное не было чем-то странным, даже напротив. Потому-то Василиса не обратила должного внимания на сходившиеся на ее призрачном силуэте взгляды. В комнате персонала зябко, свет мягкий и теплый, что лишь сильнее склоняет фигуру девушки непосильным грузом желания поспать к земле. Перебирая пальцами страницы карточек, сидела девушка, смутно напоминающая кого-то. Неужто, Васька, память отшибло? Девчонок из своей части не помнишь? За высокими стопками документов разглядеть лицо в анфас не представлялось возможным. Васёна медленно зашагала, хмуря брови, пытаясь вспомнить, кто это. Внимательные чёрные глаза с удивлением созерцают окаменелую брюнетку, позже легко улыбаясь самими уголками.        — Ты как после вчерашнего-то? — Отводя взгляд обратно на блеклую бумагу, интересуется девушка. Сильно заметный акцент вырывает из ступора.       — " Боже! Это же та девчонка, стоявшая возле приемного отделения! С ней ещё как его…Слава заигрывал! "        Глаза стремительно округляются, а тонкие губы слегка приоткрываются. Василиса гулко сглатывает, и ее зелёные, наконец, обретают осознанность. Словно её встряхнули от долгого дрема.        — Я? Нормально… — Оттянула Иванова, проговаривая каждую букву тише обычного. Её глаза с любопытством рассматривают сидящую девушку. Движения руки плавные, отчего глазу приятно наблюдать за вырисовывающимися буквами синей ручкой. Рядом с девушкой лежит упаковка дорогущих колготок с полупрозрачной плотностью.        — Хорошо, это хорошо, Лисичка, — Чёрные глаза хитро сощурились. На недоуменный взгляд Ивановой она лишь бросила: — я Сабина. Про тебя Слава рассказывал. — бережно сгребая все необходимое, изрекает Сабина, привставая из-за стола. — Это тебе, кстати, сегодня утром принесли. — Кивнув на упаковку женских колготок, сказала девушка, растворяясь в коридоре по выходу из комнаты.        Ошметки фраз и оборванные слова, что она слышала в пол уха в коридоре, собрались в одну не самую приятную картину. Плевать. Девушка, вскинув брови, поддевает упаковку, осматривая. Сзади приклеена бумажка.        “ За спасение ”        Теперь то осознание приложилось арматурой по затылку. Вот о чём бесконечно шушукались Марина с Машкой! Стервоты. Наверняка, Рахимова к этому руку приложила. Видела же, как Василиса хныкала в грудь рыжего. Стало гадко, гадко что позволила себе вот так, в открытую, выставить свою связь с Данилом и дружбу его товарищами. Хотя, чего стыдиться?        Брюнетка не заметила, сколько простояла с этими несчастными колготками в руках, размышляя о своем. Громкие суждения, проведенные в пыльной черепной коробке, перекричал настойчивый шепот позади. Ну конечно, кто же ещё, как не Машка с Мариной! Низкорослые подружки, о чьем лицемерии можно было слагать баллады. Шушукались они в открытую, устремляя насмешливые взгляды на Иванову. Плохой сон с надбавкой не лучшего расположения духа сами собой закатывают зелёные глаза.        — Вам-то чего, стервоты? — Увидев, как те не движутся, дабы что-то взять, открыто обращается Василиса, скрещивая руки на груди и выгибая бровь.        Девушки вмиг замолкли переглядываясь. Они оценивающе прошлись по фигуре брюнетки, задерживая взгляд на колготках. Лиса на секунду допустила мысль, что сейчас придётся ими же поддерживать их слюни. Сучьи дочери, не иначе. Девушка помахала столь вожделенной упаковкой, как перед животными, желая что-то скормить. Василисе ай, как нравится! она довольно улыбается, швыряя колготки на стол рядом.       — Хавайте, недалекие.        Желания оставаться в белых стенах не осталось. Чего ради? Лучше понаблюдать за медленно летящими хлопьями снега, посидеть у дома в тишине. Нет, ни в коем случае ни заходить, ни встречаться с выпившим отцом или недовольным старшим братом. Прогулять смену в больнице и купить в конце января пломбира - звучало как отличная идея. Еще и выскочек на место поставила. Не день, а сказка!        В глухих стенах больницы слышимость была более чем хорошей. Желая пройти прямиком к гардеробу, дабы захватить пальто, удивительным способом оказавшиеся дома в обед без капельки крови, и пошагать за мороженым. Плач, что раздавался в конце коридора, насторожил. Василиса прислушалась, уповая на то, что ей послышалось. Но с каждым шагом всхлипы становились насыщеннее, сопровождаясь скулящими звуками. Иванова аккуратно входит в женскую уборную на первом этаже, приоткрывая двери. Тонкая щелочка двери кабинки с легкостью выдает обладательницу тоненького голоса и блондинистых волос. Это была Рахимова Юлька.       — Юль? — Вкрадчиво прошептала брюнетка в сами плачущие вместе с девушкой стены. — Ты в порядке? — Поддевая пальцами двери открывая, продолжает девушка.        Отродясь, она не видела такие заплаканные глаза. Рахимова поджала под себя ноги, затыкая руками рот, дабы не выдать свой вой. Плечи дрожали, бездонные глаза, что впервые Василиса отметила, молящие о помощи разбирали на части. Случилось что-то очень плохое. Озлобленная парой минут назад Иванова сменилась чуть ли не плачущей вместе с Юлькой. Она ненавидит смотреть, как кто-то плачет. Девушка вдруг почувствовала укол совести за то, что подозревала Рахимову в сплетнях. По внешнему виду она ревела по меньшей мере пару часов.        — Что случилось? — В глазах Ивановой самое настоящее сожаление. Она садится рядом, поглаживая тыльную сторону ладони плачущей рядом девушки, внимательно смотря на то, как её губы дрожат от не высказанных речей. Рахимова будто не знает, с чего начать. Нервно перебирает все, что привела её к такому состоянию. От главной трагедии до упавшей в обед ложки или запачканного платья. — Ну-ну…Давай, вдох-выдох, да? — Зеленоглазая слегка теряется во всхлипах, не зная, что предпринять. Она говорила мерно, словно успокаивая маленького ребенка.        Лиса прижала хнычущую Юлю к груди, поглаживая её по волосам. Только сейчас девушка приметила небольшую полоску в руках Рахимовой. Это был тест на беременность. Положительный.        — Ты беременна? От кого? — Отклоняя блондинку от себя, поинтересовалась Иванова, недоумевая. Юля с красным носом начинает ещё сильнее плакать, роняя горькие слезы на кафель.        — Меня изнасиловали, Василис! — Дрожащий голос двоил звуки, и лицо брюнетки озарило замешательство. — Я не хотела! Боже, я настолько ужасная теперь? — Искренне спросила девушка, хлюпая носом. Иванова постаралась держать лицо, прижимая худое тельце сильнее, словно желая переломать ее, наверняка такие же красивые, как и сама Юля, косточки. — Он…Я наложила ему два шва вчера. Ты его знаешь, да? Он тебе рассказал? — Панически путая буквы, мямлила обессиленная Рахимова, отдаваясь Лисе в крепкие объятия.        — Что? О ком ты? — Брюнетка нахмурилась, перебирая в голове варианты. Требовательно посмотрела в испуганные глаза заплаканной блондинки.        — У него такая… — махая дрожащими руками у головы, начала тираду девушка, — прическа большая. Еще Юликом зовут. Я не помню! Ничего больше не помню с того дня…        Василиса строго-настрого пообещала себе помочь Рахимовой. Сколько бы разногласий у них не было, она доверилась ей. Рассказала о страшном секрете, попади он в чужие руки — могла бы Казань лишиться, что стоит признать хорошей медсестры. Второй день подряд брюнетка выходила из здания больницы потухшей. Ужасала мысль, что на месте Юли вполне себе могла оказаться сама Лиса. Что бы она делала в такой ситуации? Наложила бы на себя руки? Уехала из города? Сделала бы аборт вешалкой? Не хотелось даже представлять…       У самого пешеходного перехода Иванову окликнули. В уши влетел звонкий смех. Обернувшись, девушка увидела Данилу, Руслана и Лизу. Русая активно махала, держа меж пальцев тлеющую сигарету. Это слегка улыбнуло.       — Салют, медсестричка. — Опередив Кашина, в приветствии оттянул Руслан, трепля тёмные волосы большой рукой.       — И тебе, дуралей.        Если суммировать, то с Тушкой Василиса больше всех общалась на дискотеке в перерывах от танцев. После рыжего и Лизы, конечно. Кашин слегка обнял девушку, не желая смущать публичными приветствиями.        — Че такая кислая, м? Дозу морфия зажали? — Откровенно насмехался Руся, не унимаясь. Поймав недовольный взгляд товарища, поднял руки в «сдающемся» жесте. — Все-все. Извиняйте, док.       — Кислая потому что дозу морфия тебе вынесла. Забираешь или мне прям тут уколоться?        — Ладно, ржавчина, вкус у тебя есть. Один – один.        Лиза подавилась сигаретой, хихикая. Настроение действительно стало лучше, и скажи Иванова, что не скучала по Кашину или его придурковатым друзьям, соврала бы. Очень скучала, желая разделить тяжелые мгновенья в их компании, забываясь в абсурдных диалогах.        — Хочешь, всегда все вместе тебя забирать со смен будем? — Покуривая сигарету, поинтересовался рыжий. — У вас часы с музыкалкой у Лизы совпадают.        — Конечно, хочет. Завтра я прогуливаю, мы с девочками на девичник идем. Да, Лисска? — Обратилась Неред, выбрасывая окурок на асфальт. Глаза Данила округлились в изумлении. Он обратил удавленный взгляд на Василису, что мягко улыбалась.        — Приходи завтра заранее ко мне. Третий подъезд на Бродвее.        На перекрестке Даурской улицы ребята разошлись. Брюнетка стыдливо молчала, разглядывая мыски своих туфелек. Кашин снова, блять, курил, не отрывая тепло-зеленых глаз от девушки. От вполне осязаемого взгляда в груди кололо, а дыхание учащалось. Ну и чего он так таращиться?! А рыжий любовался. Наблюдал за тем, как ветер играется с прядями темных волос, как она прячет красный нос в шарф при каждом ветряном порыве, как уводит глаза куда-то вдаль или напротив, вниз, стесняясь смотреть на него.        — Погодь, Васька. — Кличет Иванову парень, останавливаясь.        Она послушно исполняет, на секунду встречаясь глазами с его. Сигарету в его губах смотрит кончиком вниз, пока он, чуть щурясь, запускает руку к её щекам, поправляя волосы. Позже, ни капли не сомневаясь в своих действиях, кутает её плотнее в шарф. Места его прикосновений горят, вибрируют, словно ожоги. В то же время он словно исцелял все раны, нанесенные потрясениями, заботливо касаясь. Девушка неосознанно поддается ближе, ближе к его рукам. К их столь необходимому теплу.       — Чего растерянная такая? Случилось чего?       Они чуть ли не под самим подъездом. Просто убеги. Не нужно. Не говори. Молчи.        — Я не знаю, как о таком говорят… — В смятении молвит Василиса, словно сторонясь разговора. Она опускает голову, не решаясь посмотреть в такие беззаботные глаза, будто не желая разочаровать его. А он сверлит внимательным разглядыванием. Сводит брови к переносице, выпуская дым.        — Прямо, наверное. — Сглотнув, она уверенно втыкается в трепещущую молодую зелень его глаз. Уверенность выветрится со следующим порывом ветра.        — Кто-то из твоих друзей изнасиловал мою подругу. Она…беременна. — Данила нервно проводит рукой по волосам, отворачиваясь в другую сторону. Василиса почувствовала какую-то вину за то, что поделилась. Расстроила, наверное. А ей так не хотелось. Теперь она выжидающе смотрит на него, ожидая вердикта. Он нервно швыряет бычок в сторону, смыкая руки на предплечьях Лисы, наклоняясь к ней.       — Ты знаешь, кто это был?        — Юлик какой-то. Я честно не знаю… Она его зашивала вчера. Два шва наложила. — Словно ища подсказки на асфальте, бубнит Иванова.        — Я все решу. Не переживай только. — Подтягивая брюнетку к себе, изрекает парень. Она упирается носом в его широкую грудь, желая скрыться от всех земных бед. Ей так тепло, так хорошо.        Данила держит одну руку на её затылке, другой придерживая за талию. Нежно зарывает прокуренные пальцы в рассыпчатые волосы, целуя макушку.        Её сейчас не волнует его ответ, безразлично то, как она сейчас выглядит. Она хочет его рядом, ни на секунду не лишаться стены в виде его фигуры. Она хочет просыпаться с ним в одной постели, делить тарелки и чашки, хочет готовить и всегда иметь доступ к его губам. Не от выходных до выходных, не раз в два дня и не через день. Всегда. Ведь ей так хорошо… В такой ужасно тяжелый день. Он рядом, вдыхает запах шелковистых волос, перенимая груз на свои плечи. Василиса почти не дышит, слушая его сердце. Наверняка её сейчас бьется его в унисон. Как минимум, она хочет в это верить.        В квартире горит свет. Впервые тишина дома пугает. Брюнетка подозрительно осматривается, прислушиваясь к тиканью часов в зале. Люстра её комнаты освещает беспорядок, оставленный ею самолично. За письменным столом сидит хмурый Серёжа. Перед ним открытое дело "119" с маленькой фотографией Кашина в углу. Кончики пальцев колит, а вдох прерывается попыткой вопроса. Но она молчит, разинув рот.        — Хочешь знать, с кем ходишь?