Дочь: «Пап, я влюбилась!» Папа: «Хорошо. Где ты хочешь, чтобы я его закопал — в лесу или на даче?»

      Острые коленки с разгону врезаются в промерзлую землю, от очередных синяков, за которые потом обязательно прилетит по дурной рыжеволосой голове, спасает только добротный слой джинсовой подкладки, прекрасно справляющийся еще и с сохранением тепла для обмороженных конечностей. Покрасневшие от мороза и ледяного ветра пальцы прикасаются к рыхлому слою снега, скрывающему под собой слой опавших осенью листьев. Несмотря на неприятные ощущения, — будто раскаленные иглы загоняют под наманикюренные ноготочки, — они пробираются сквозь льдышки, сквозь листву, добираясь до иссохших еловых веточек, под которыми и скрывается нужная ей земелька.       Откуда-то со спины раздаются нервные перешагивания тяжелого тела, и периодические проклятья в адрес чересчур злобной погоды, что норовит их заморозить. Комок грязи появляется на поверхности и тут же рассыпается, ударяясь о ледяной наст. Не задумываясь, девушка вытирает руку о подол тёмной куртки. Из сумки появляется неизменная бутылка водки, моток добротных толстенных свечек, и стандартный набор для шитья, оставшийся еще со школьных уроков труда.       — Опять? — глубокий мужской голос тут же осекается о злобный взгляд. Мужчина сдаётся, вскидывая руки, отворачивается, чтобы в очередной раз не видеть, как алые капельки девичьей крови смешаются с воском, а воздух вокруг зазвенит от присутствия чего-то, что обычному взгляду никогда не разглядеть. А самое главное — к этому никогда не привыкнуть. Он старался, честно. Но с самого начала их странного и неожиданного знакомства эта мысль пожирала сознание.       Предварительно накаленная иголка, будто по маслу, входит в мягкую плоть. Тонкие плечи даже не вздрагивают, привычка не ощущать боли от подобных манипуляций давно выработалась и никуда исчезать не собиралась. Алая капелька собралась на подушечке и уже норовила упасть в пламя, чтобы зашипеть и начать наконец-то работать, как внезапный шорох из глубины кустов привлекает внимание. Два маленьких блестящих глаза смотрят на неё и тут же исчезают в темноте прикорневых углублений.       — Ты вообще уверена, что это — то место? — женские глаза недовольно закатываются, внутри, вместе с откликнувшейся на зов силой, разрастается еще и гнев. Просила же, как человека, не мешать, когда она работает, нет — лезет вечно. «Ты не замёрзла? Ты не проголодалась? А тебе не больно?» Как будто, она маленький ребёнок! — Столько лет прошло.       — Уверена. — опустившийся шипящий голос отчетливо намекает отвалить, и не трогать её хотя бы несколько минут.       Посиневшие от холода губы заходятся новой начиткой, а перед глазами тут же всплывают картинки: широкий мужской силуэт, по пояс залезший в яму и активно орудующий простенькой деревянной лопатой; девичья тень, снующая туда-сюда; и валяющийся в стороне мешок… хотя она ведь знает, что эта куча тряпок когда-то была человеком… Значит, точно с местом не ошиблись. Жар внутри постепенно согревает одну косточку за другой, разгоняет застоялую кровь по телу, заставляя румянец проступить на веснушчатых щеках. Веки прикрываются, голова чуть склоняется, дабы вслушаться в гомон голосов, наполнивших голову, собрать отдельные слова в простые и понятные предложения. Раз за разом, попытка услышать один единственный голос, потерянный много лет назад.       Паскуда, такая, не хочет откликаться.       Столько мест обошли, памятных для обоих — везде один сплошной глушняк. То ли реально локатор сломался, то ли, как и обещал, нашел себе кого получше… Потупее, чтобы лишних вопросов не задавал, и поотзывчивее, чтобы очередь из жертвенной прикормки собиралась. Только вот опять тишина, если не считать, конечно, изобилия других голосов — любой выбирай: женский, мужской, бесовской, домовячий, лярвинский, любой, но не низкий бас самого Безумия.       Три толстые свечки перекручиваются между собой. Раз уж запустила ритуальную работу, нехер добру пропадать, заодно парочку чисток проведёт, чтобы кошелек шелестящими купюрами пополнить, да, на удачу заговор обновить — определенно в ближайшие дни она понадобится. Не ей, так мужчине, стоящему за спиной. У него же там сделки какие-то намечались. На левой руке уже не осталось не исколотых пальцев, приходится по второму кругу меткиобновлять, за которые обязательно отчитываться придётся, но кровь всё-таки занимает свое законное место на зеркале, которое появилось из той же сумки, что до этого свечи и водка.       Спирт с булькающим звуком окропляет отражающую поверхность, а свечи прилепляются в самый центр. Потирая ладошки друг о друга, девушка находит собственные глаза в отражении, сдувает мельтешащую рыжую прядку, тут же судорожно заправляя её под шапку, чтобы не раздражала, и полностью в магический процесс погружается. Только тяжелый грудной выдох на секунду выбивает из равновесия, но и к нему она тоже привыкла. Один вечный соглядатай сменился другим, хотя везде нужно искать плюсы. К примеру, её заднице не придется мерзнуть в электричке — поедет домой с комфортом в мягком кожаном кресле и теплом салоне автомобиля.       Снег хрустит под ногами, пока раз за разом мужчина наворачивает круги по небольшой полянке, раз за разом возвращаясь взглядом к сгорбленной тонкой фигуре. Весь подол пальто и джинсы пропитались подтаявшим снегом, на коленки и бёдра налипла грязь, яркие пряди в прямом смысле слова превратились в сосульки, покрывшись сначала паром, срывающимся с губ, а потом плотной ледяной коркой. Развлекать себя приходится малым — рассматривает горизонт и, проглядывающие из-за острых веток покосившиеся оградки и кресты. Чем вот этой… ведьме… новое кладбище не приглянулось? Там и фонари по расписанию включают, и добираться до него не по колдоёбинам, а по нормальной только уложенной трассе.       Нет, блять, сюда хочу.       Воспоминания у неё, видите ли.       Плотный ворс мужского пальто цепляется за острые штыри оградки, когда он практически всем весом опирается на прогнившие бортики. Глаза бегают от одной могилки к другой: кажется, на той, что через три ряда и налево пять штук отсчитать, они были с неделю назад. А на той, что слева, самая крайняя, вчера. Складывалось ощущение, что девушка решила все могилки напоследок обойти.       — Я закончила. — и стоит, смотрит на него, как пионерка, своими огромными светлыми глазёнками невинно хлопает, прижимая к груди свою безразмерную сумку, до отказа заполненную всякими атрибутами, за которые можно получить приличный срок в нынешних реалиях. — Можем ехать.       — Ты хоть там глянула, что мне отрывать сегодня будут? — длинные жилистые пальцы поправляют съехавшую на девичий лоб шапку, повыше подтягивают мягкий шарф, пряча покрасневший конопатый нос под крупно-перевязанную шерсть.       — Сначала голову. — женские пальчики постукивают по широким плечам, намекая, чтобы эта туша согнулась в три погибели. Пухлые губы прижимаются к плотной коже на лбу. — Потом — руки. — пальцы переплетаются между собой, острый ноготок цепляет холодный металл, расположившийся на безымянном пальце. — А потом…       — А потом я сбегу обратно в Одессу, спрячусь на винодельне, и пока твой биологический отец будет меня искать, второй, который крёстный, и крайне богоугодный к слову, отговорит его от этой ужасной затеи.       — Значит, ты меня бросишь?! — кожа на гладковыбритом лице неприятно натягивается, но широкая улыбка не сходит с мужского лица. Карие глаза по лисьи прищуриваются, а девчонка визжать начинает, поднимая прикорнувших на деревьях воронов в небо, когда наглые руки стискивают талию и отрывают тело от земли, таща в сторону машины.       — Нинка, ну, куда я от вас денусь? Невеста — ведьма, тёща — ведьма, вы ж меня дистанционно из-под земли достанете.       «Миша!» — не будь это кладбище уже с десяток лет заброшенным из-за своей переполненности, наверняка бы на них осуждающе покосились недобитые в своё время любимой тёщенькой бабки. Но никого вокруг нет, поэтому вряд ли кто-то возмутиться оскорбленному чувству верующего, от созерцания сей картины: мужчина покрепче сжимает талию, волоком утаскивая слабо-сопротивляющуюся девчонку прямиком в сугроб, что оказался чьей-то неприбранной могилой. Да, и начхать, на самом-то деле. Вишневский ведь не Вячеслав Викторович, закапывать тут никого не собирался, а, значит, и осквернением тут только активно практикующая чернокнижница занимается.       — Я честно думал, что Авраам с перепою все эти байки про закопанных пацанов затирал. — Миша смахивает налипший и потаивший снег с девчачьего личика, и хмыкает, когда Нина раздраженной кошкой подскакивает, дергается вся, будто действительно противную влагу с шерсти сбрасывает. Младший Вишневский же даже не думает подниматься, разваливается на снегу, сладко потягиваясь, и недовольно морщится, когда задница начинает ощущать все прелести ледяного кресла.       Нина демонстративно отворачивается, ковыляя к выходу с кладбища. Это всё, конечно, хорошо, свежий воздух, птички, лес, но если хоть один из родителей узнает, что она ради парочки ритуалов, слиняла с последних пар в институте, да еще и в компании не самого ответственного кавалера, которого приютили на неопределенный срок исключительно по старой дружбе, точно взбучку устроят. И не знаешь ведь, от кого предпочтительнее получать: от отца — на дух не переносящего Вишневского с тех самых пор, как дочь с ним на гулянки сбегать начала; или от матери, которая в отношении магических дел была категорична.       Нет, и всё. Без объяснения причин.       Но Кащенко ведь тоже не лыком шита. Делает всё в точности так, как ей голоса в голове подсказывают. За четыре года практики ни одной осечки не было! А если идёт у нее, почему нужно отказываться от такой силищи, что, буквально, в руках горит и копится.       Осознав, что девушка с каждым шагом становится все меньше и меньше, с глухим стоном Миша все-таки поднимается. Нехотя плетётся за ней, а внутри все медленно, но верно закручивается в тугой узел напряжения. В конце концов, ему двадцать пятый год пошел, а он от нинкиного отца, как от прокаженного, шарахается. Уже год вид делает, что Нина ему, как псу пятая лапа, а сам к ней в комнату через окно лазит. Вот и долазился… что в тихую жениться пришлось.       И неизвестно, что вечером будет, когда новым родственникам придется о причинах столь скоротечной свадьбе рассказывать. У одессита нет шестого чувства, но что-то определенно подсказывает — велика вероятность тут, по соседству с давно разложившимися трупами, улечься. Для чего новое место-то искать?       Нет, он Нину любит.       Слов даже не найти, ни на русском, ни на иврите, насколько быстро эта маленькая бестия заставляет сердечную мышцу сокращаться. И далеко не своим активно крутящимся хвостом, что завелся в день, когда, в очередной раз семья Кащенко в Одессу на отпуск приехали, привезя вместо рыжеволосой конопатой пигалицу, вполне себе симпатичную девчонку — глазами, поистине колдовскими, которые особенно красиво в лучах заходящего солнца на морском берегу изумрудами сверкали.       Тот маленький хвостик, что повсюду следовал за взрослыми, и которого вешали на шею Миши, аргументируя тем, что по возрасту они друг другу ближе, — хотя какой там, почти семь лет разницы, — буквально за год, который они не виделись, превратился в обольстительного лебедя, прекрасно знающего цену самой себе. Именно в тот момент, когда из-под растрепанной яркой шевелюры показался игривый, не по-детски умный и расчетливый взгляд, Вишневский понял, что попал… а заодно и пропал. Двух недель, что Кащенко отдыхали на берегах Черного моря, ему оказалось мало, сам напросился в Казань, спрятавшись за необходимостью сбывать товар с семейных виноградников, и с головой грохнулся в этот омут под нежным и ласковым именем «Ниночка». Самое противное — выплывать из него не хотелось, а чертовка, будто нарочно его топила, припрятав все спасательные круги.       Ведьма, что с неё взять.       По укоренившейся привычке, широкая мужская ладонь перехватывает женскую, мимолетно пробегаясь кончиками пальцем по замерзшим костяшкам. Потирает, чтобы быстрее отогрелись, и не отпускает, даже когда приходится второй рукой за руль браться, чтобы уберечь их от встречи с кюветом. Нина только увлеченно щебечет с одногруппницей по телефону о пропущенных занятиях и лекциях, которые завтра преподаватель точно с отсутствующей спросит. Чувствительный мужской слух улавливает вопрос о том, где девушка надумывает преддипломную практику проходить, а нинины губы тут же растягиваются ухмылочкой — какая ей теперь практика? Через полгодика у нее своя будет, домашняя, сопливая и вечно орущая, требующая то новых подгузников, то порцию молока.       Словно ощущая чужое внимание, девушка косит глаза на мужчину, а тот невинно пожимает плечами дескать, он тут ни причем.       … — Привет.       Вместо будничного ответа — трехэтажный мат, адресованный кому-то по другую сторону провода. Поплотнее прикрывая дверь в комнату, Регина прижимается к косяку, наблюдая за тем, как муж пытается одновременно стянуть с себя тяжелую куртку, не уронить прижатый ухом к плечу телефон, и расшнуровать ботинки, продолжая сопровождать каждое свое действие нелицеприятными высказываниями.       -Вот! Вот, Володя, я им так же сказал! Пусть идут нахуй со своими чемоданами и вокзалами!       Быстрый поцелуй обжигает щеку, на что Регина только закатывает глаза, подбирая с пола постепенно опадающую с мужчины одежду. На этот раз спасибо, что сгоряча шарф на люстру не забросил, а то в последний раз еле достали его оттуда.       — Нет, а что ты мне делать прикажешь? Эти падлы уже котлован вырыли, а за разрешением только сегодня пришли. Суют мне, значит. — Слава замирает напротив окна, вглядываясь в потемневшее вечернее небо, глаза закрывает, а с подбородка от бешенства чуть ли слюна не капает. Отвлекается на звуки сковородки, что начинает шкварчать и источать крышесносящий аромат. — В смысле, взял?! Нет, конечно. — разворачивается, тут же ведя носом, и согласно кивает на демонстрируемый ужин. — Да, я тебя умоляю. У меня жена в год больше на своих жмуриках зарабатывает, чем они предложили.       — Слава… — предупреждающий тон отражается звоном в выставленных на сушилке стаканах. Говорила ведь, чтобы работу оставлял в своем кабинете, а не тащил домой, загружая помимо себя еще и домодчацев.       — Ладно, всё. Хватит этой параши, завтра созвонимся, порешаем с этими имбицилами. — мужчина внезапно щелкает пальцами. — Или, как в старые-добрые, похороним в одноместной могилке.       Рыжеволосая женщина только демонстративно закатывает глаза, пихая аккуратным кулачком мужчине поддых. Никаких ему «старых-добрых», у неё места для славиных недругов закончились в далёком девяносто четвертом, ровно в тот же самый год, в который Султан на неё повесил своё новое детище. Нет, Регина рада была. Всё-таки люди во все времена подыхали, а в девяностых вообще в геометрической прогрессии, только успевай закапывать, да и вся эта работа с мёртвыми напоминала о лучших годах юности, которую ведьма провела на таком же кладбище, но какая из неё бизнес-леди, еще и с малолетним ребёнком на руках?       Вообще, последнее десятилетие двадцатого века Регина предпочла бы забыть, как страшный сон. Никакие Универсамы, Дома Быта, хадишевские и рядом не стояли с тем, что начало происходить после развала Союза. Да, и перед ним сладко не было. Ровно половина знакомых ровесников бывшей Черновой легло в землю гнить, а у Кащея — все практически.       Ташкента в собственной квартире застрелили в девяносто седьмом…       Из Желтого, — помимо первой пули, — вытащили еще с десятка два, когда какие-то ублюдки решили, что Снежинка стала слишком много прибыли приносить. Практически всё поголовье старших, что одновременно с Кащенко группировки держали, полегло, а вместе с ними заодно и сами пацаны. Держать асфальт стало не модно — а Казах ведь предупреждал.       На Султана Алмазовича тоже местные аборигены охоту объявляли, раз так шесть, только вот разве бывалого мужчину этим напугаешь?       И во всём этом дерьме Регина варилась одна…       Слава из себя добропорядочного гражданина начал строить сразу, как только проблема с Адидасом разрешилась, но правда только на бумажке. Ни одного привода в милицию, ни одного нарушения, да его даже пьяным на улице не ловили — всё хороший друг, торчащий кудрявомукругленькую сумму, подчищал. Да, и грех было Юнусовичу жаловаться, ему бандиты своих пачками сдавали, помогая блестящим звёздочкам находить своё место на погонах, до целого полковника за несколько лет дослужился.Кто бы знал, что эта самая сраная бумажка Кащея под монастырь и подведёт.       Нине тогда пять лет исполнилось, Регина, как сейчас помнит.       Готовились Новый год у свекрови и Султана отмечать, ничего беды не предвещало. Слава в магазин пошел то ли за сигаретами, то ли за хлебом, и не вернулся… Через час девушка уже начала волноваться, а дочь от двери не отходила, впадая в громкую истерику со слезами и соплями, и через каждый вой звучало «Папа!». Еще через два, когда непривычно буйного ребенка удалось уложить спать, прискакала Наташа, тут же принимаясь подтирать катящиеся по регининым щекам крупные слёзы. Цыган с Желтым, и тогда еще живым Колей по району понеслись товарища искать, в надежде если не раненого, то хотя бы мертвого домой притащить.       Ночь прошла бессонно, банка с кофе опустела, а Нинка, только разлепив свои зелёные глазенки, еще пуще орать начала, доводя до нервного срыва. Раньше бы Регина обратилась к силе, Зепюра бы вызвала, или еще кого, чтобы хоть направление узнать, где мужа искать, только бесовской контракт был безжалостно разорван и восстановлению не подлежал, как бы чернокнижница не просила, и какие бы блага бесовщине не обещала. Приходилось привыкать жить обычную жизнь.       К обеду квартира четы Кащенко уже больше походила на дурдом: Нина-старшая отобрала у матери свою внучку, закономерно рассудив, что девушке не до этого; Султан проводил телефонный допрос Вишневскому, в надежде расколоть одессита; туда-сюда шныряли друзья авторитета; и в эпицентре всего этого Регина, уже смирившаяся с тем, что Кащею вся эта семейная жизнь осточертела и он просто сдриснул на другой конец страны.       «Живой. Нашли». — Вахит еще даже телефон, похожий на оторванную трубку, от уха не оторвал, но абсолютно каждый облегченно выдохнул. Правда, ненадолго. Брать штурмом местную военную часть было не по силам даже криминальным личностям. Начался новый этап выяснения причин несвойственного Славе местонахождения, и на несколько дней Регина успокоилась, чтобы потом получить ещё больший удар обухом по своей черепушке.       Товарищ в армии служил? Не служил.       Возраст призывной? Призывной.       «Тогда чего возмущаетесь гражданка? У нас военная служба для каждого мужчины обязательна».       Новую страну внезапно захлестнула очередная война за территории, требовались, как действующее вояки, так и новое пушечное мясо. Косили всех, от только выпустившихся пацанов, до таких же вот, как Слава — пограничных стариков, пары месяцев ведь до тридцати не хватило, проскочил бы. Как от Афганистана его до этого срок откосил, тут бы уже по возрасту не прошел, а так: ни ребенок, ни жена, ни здоровье мужчине поблажек не давали.       Кащей ржал истерически, до слёз и боли в прокуренных лёгких, когда к нему Регину на сутки пустили, чтобы личные вещи передать. «Конопатая, если бы я знал, я бы себе на лбу статью набил, отвечаю.» — но девушке было совсем не до веселья. — «Кому скажешь — не поверят. Яйца уже седые, а долг Родине отдавать надо.»       Шуршали все: и Казах, и Ильдар; даже разговорчивый и языкастый Авраам первым же рейсом прилетел, чтобы переговоры вести и нужным людям конверты пихать, но Кащею от этого легче не было. Отправили новую партию, как только учебку прошли, сразу поближе к Северному Кавказу, где набирала обороты первая Чеченская…       — А стрекоза эта где? — мужчина прислушивается к квартире, не улавливая знакомого тихого шуршания в комнате дочери. Обычно оттуда музыка доносится, или шуршание какое, да и Нина первая ему на встречу всегда выскакивает, по укоренившейся с детства привычке.       — Еще с учебы не вернулась. — Регина выставляет на стол несколько тарелок, и сама опускается на стул, поглядывая на уже затянувшееся темнотой небо. — Причем я больше чем уверена, что никакими занятиями от этих полуночных приходов не пахнет.       — С чего бы это? — женщина хмыкает, складывая руки на груди. Смотрит на Кащенко, будто на идиота, и лишний раз убеждается, что у мужиков мозги варят в разы медленнее, а конкретно этому экземпляру их еще в восьмидесятые отбили.       — Слав, ты будто забыл, чья она дочь. Ты вот в её возрасте зубами к стенке спал? Тем более Миша еще днём укатил, сильно сомневаюсь, что они не вместе. Если мозги есть, и получить не хочет — придут к десяти.       Кащей недовольно дёрнул носом, вызвав на женском лице мимолётную ухмылочку, сжал пальцами острые края вилки, и шумно выдохнул сквозь сжатые зубы. Казалось бы, только вчера он эту пигалицу рыжую со смутно знакомыми чертами лица… из роддома забирал, а сегодня уже вон, мысленно костюм на свадьбу подбирает. Регина ведь права, сравнив Нину именно со Славой, — даже его мать периодически креститься начинает от этого, не столько внешнего, сколько внутреннего сходства внучки с сыном, — что одной, что второму дома не сиделось, вечно шлялись непонятно где, и непонятно с кем.       А под «непонятно кем», естественно подразумевался Вишневский, свалившийся на кудрявую славину голову. Нет, ухажеры у Нинки были. Объективно оценивать собственного ребенка ни один родитель не мог, поэтому Слава ничуть не удивлялся, что за симпатичной девчонкой табунами ходили не только ровесники, но и парни постарше — всех терпел, на всех глаза закрывал, но Миша на него действовал, как красная тряпка на быка. Вроде и с головой младший брат Авраама дружит, вроде и рукастый, но фирменная чуйка, никогда бывшего авторитета не подводившая, подсказывала, что за его спиной точно что-то происходит.       За звуком открывающихся дверей лифта, тут же последовал хлопок тамбурной двери, и раздались приглушенные голоса. Женщина не успевает и глазом моргнуть, как широкая фигура мужа поднимается из-за стола и вполне себе угрожающе направляется в сторону коридора. Регина такого поведения не понимает, но принимает. Как бы они не бесоёбили в своё время, перед молодым поколением нужно держать лицо, и создавать видимость приличия, правда, уж кто-кто, а Нина в эти спектакли явно не верила.       «Пап, привет». — девчонка сразу в атаку пошла: приподнялась на носочки, сплетая худощавые руки на крепкой шее, и быстрым поцелуем проходится по гладковыбритой славиной щеке. Пухлые губы растянулись широченной улыбкой, обнажая ряд ровных белых зубов, а зелёные глазищи фальшиво засверкали, право слово, бесовка самая настоящая. Регина лишь скептично вскинула бровь и хмыкнула — дочери что-то нужно, и нужно именно от отца.       — Здрасте. — слишком бледный Вишневский тоже показался в дверном проёме, напоминая всем своим видом нашкодившего кота. Пронзительный взгляд взрослых ведьминских глаз скользнул сначала по девушке, потом по молодому мужчине, вернулся опять к рыжеволосой, столкнувшись с дочерью, выглядывающей из-за мужского плеча с такой немой мольбой и просьбой в глазах, и легонько махнувшей левой рукой.       Ах, вон оно что.       — Виделись уже. Раздевайтесь, и давайте ужинать. — тонкие пальцы щипают Славу за позвоночник, и одним кивком головы Регина отправляет его на кухню. На самом деле чего-то подобного она от Нинки и ожидала, но предупредила бы хоть, засранка малолетняя, придумали бы как сохранить жизнь её незадачливому кавалеру.       Чернова догадывалась, что Вишневский для дочери давно перестал быть просто увлечением, да и сам одессит явно не расширять семейный бизнес в Казань приехал. Даже забавно было наблюдать за втрескавшимися в друг друга молодыми людьми. Забавно, и в какой-то степени грустно. Невольно вспоминались те дни, когда Регина со Славой познакомилась: как первый страх от вида этого вечно недовольного и, чаще всего, бухого бандита, сменился раздражением от созерцания наглой кащеевой морды, потом пришла привычка с утра просиживать кресла прискорбно почившего ИЖа, как-то все закрутилось, завертелось…       Нина тут же на уши отцу присаживается, начиная загружать его абсолютно ненужной информацией: «Представляешь, а сегодня… а вчера… а соседка… пап, ты меня вообще слушаешь?!». У Регины от её тараторства в моменте голова заболела, но только это, пожалуй, и спасало от пробивающейся улыбки. Миша же, словно бедный родственник, присел на стул прямо напротив Вячеслава и изредка, бросал быстрые взгляды, все больше становясь похожим на побитую собаку.       — И, кстати, я сегодня по фармацевтике зачет сдала. — Нина дожидается удовлетворительного кивка от матери. — Передай, пожалуйста, тёте Лиде огромное преогромное спасибо.       Женщина пододвигает к Вишневскому тарелку поближе, ободряюще сжимая его плечо. Да уж, «тетя Лида». Это для Нинки вечная блондинка «тётя», а для Черновой женщина навсегда останется просто Лидкой, соседкой по коммуналке, которой чернокнижница в своё время по гроб жизни задолжала, одарив статусом вдовы и матери-одиночки. Николаева правда не особо долго горевала, всего через год второй раз замуж вышла, Витьке нового папоньку нашла, и тут же за вторым намылилась.       Молодец, что сказать.       Чернова последний раз Витю видела с год назад, когда тот в родной город с невестой приезжал, мать знакомил. И там уже был далеко не плаксивый мальчишка, вечно мучившийся с соплями и ангиной: в росте давно догнал и перегнал высокую по своей природе мать, стал еще больше похож на покойного отца, невольно вызывая у рыжей чувство вины за сотворенное. В родившемся брате тоже души не чаял, когда тот школу окончил, к себе в Нижний Новгород забрал, чтобы учился и самостоятельности набирался.       — Слышь, стрекоза. — Нина недовольно поджимает губы, когда отец в очередной раз называет её детским прозвищем. — Ты мне зубы не заговаривай. Говори, давай, чего надобно-то? Если опять намылилась в Одессу — даже не начинай.       Кащей награждает младшего Вишневского предупреждающим взглядом, искренне жалея, что в нынешнее время людям бить лица опасно, а ему, человеку публичному и сидящему в неплохом таком кожаном министерском кресле, еще и неприлично. Регине хочется предложить мужу глаза протереть, или хотя бы очки нацепить, чтобы новое украшение дочери разглядел, а заодно на такое же на руке Мойши внимание обратил.       — Никуда я не намылилась.       Нина самоуверенно вскакивает, отчего рыжие кудри забавно подпрыгивают, и злобно-вопросительно уставляется на Вишневского.       — Вячеслав Викторович. — Миша тоже поднимается. Кащей же мрачнеет и чуть прикрывает глаза. — Регина Аминовна.       А вот это мужчине уже совсем не нравится, как назло еще и дочь, словно в рот воды набрала, поближе к юноше сместилась.       — Ну. — руки цепляются в замок и размещаются на столе. Тон славиного голоса не предвещает ничего миролюбивого.       — Мы с Ниной…       — Вы с Ниной. — Регина швыряет в мужа полотенцем, чтобы заткнулся и перестал из себя непонятно кого корчить. Мальчишку сейчас удар хватит, а ей придется трясти стариной и откачивать бедного зятя. Слава тряпку по привычке перехватывает, от греха подальше забирая себе. Конопатая ведь может намочить и вмазать, как следует, он это за восемнадцать лет брака хорошо усвоил.       Нина поддерживающее сжимает взмокшую мишину ладонь.       — Вообщем, Миша сделал мне предложение, и я согласилась. — Регина хмыкает на девичьи слова, ожидая продолжения этого спектакля. Слава хотел было что-то ответить, но девчонка уже руку вскидывает, останавливая. — И прежде чем ты начнешь орать, хочу, чтобы ты знал еще кое-что.       Тихий звук звенящей посуды невольно привлекает внимание Черновой к ящику, где хранились тарелки и кружки. Серые глаза удивленно распахиваются, рот приоткрывается, а по коже пробегается табун мурашек вместе с легким порывом ветерка, принёсшим уже забытый запах гнили.       — У вас с мамой будет внук. Ну, или внучка.       «Вот это да, шавка! Смотрю я вовремя!»