Часть 3

Адреналин жёг вены. Ты ломала голову над благовидным предлогом уйти. Кисаки, казалось, этого не замечал, как не замечал и отсутствия какой-либо реакции на озвученную цену его щедрости. Его глаза лихорадочно блестели, перебегая от твоих колен к твоему мрачному лицу. На языке вертелся вопрос «Что ты имеешь в виду?», но ты боялась его задавать. Тем временем Кисаки снова протянул тебе банку энергетика, и ты, не придумав ничего лучше, сделала несколько несмелых глотков. Глаза за позолоченной оправой очков жадно следили за тем, как дëргается твоё горло. — О чем задумалась? — Мне пора домой, — ты протëрла губы от холодной шипучки. — Мама будет беспокоиться. Он усмехнулся и погладил тебя по плечу. — Маминькина дочка. Я отвезу тебя, хорошо? Ты часто закивала. Другого способа добраться до дома всё равно не было. К тому же, ты очень устала. Немного кружилась голова, и мышцы постепенно наливались сонливой тяжестью. Секунды неуютного молчания складывались в минуты, а те плавно перетекли в час. Когда ты собралась сказать, что тебе пора, челюсть сама собой отвисла, и ты поняла: язык во рту превратился в неподвижный кусок мокрой ваты. Вместо попытки встать ты лишь дëрнулась и безвольно осела в чужой хватке. Из груди Кисаки, на которую ты упала, вырвался самодовольный смешок. — Глупая деревенская девка, — его пальцы показались до омерзения холодными на твоих пылающих нездоровым румянцем щеках. — Ты и дня не протянешь в одиночку. — А-а? — недоумëнно простонала ты и снова попробовала пошевелить хотя бы рукой. Жест показался смазанным, как в замедленной съëмке. То, что происходило дальше, было похоже на вспыхивающие перед глазами сцены из кошмарного сна. Ты помнила, как Кисаки что-то повелительно крикнул. Как твоë тело — чужеродное, слишком тяжëлое, слишком расслабленное — парит в воздухе. Вроде как ты пришла в себя в каком-то закутке на засаленном матрасе, отчаянно пытаясь протереть глаза от мыльной плëнки, застилающей их. Лязгнула железная дверь. Паника охватила непослушное тело, ты беспомощно попыталась отползти, но жëсткая рука вцепилась в розовую юбчонку и дëрнула назад. — Далеко собралась? — лихорадочный шëпот обжёг ухо. — Пусти, — ты захныкала. — Я… я отказываюсь… В полумраке блеснула раздражëнная улыбка. — Не рыпайся, — он склонился над тобой, зажав твоё туловище между коленями, стëкла очков горели, как глаза чудовища из преисподней. — Разве тебе не понравилось моё внимание, м? — ледяные пальцы плавно очертили твою челюсть и почти нежно убрали ниточку слюны, которая успела просочиться сквозь онемевшие губы. — Мои подарки, моя защита. Ты была так счастлива, неужели ты хочешь от этого отказаться? Он приблизил своё лицо, пытливо разглядывая тебя, распластанную и взъерошенную, с тем маниакальным интересом, с которым учëный смотрит на препарированную лягушку. Заскрипел металл, и за его спиной послышался бодрый голос: — Тебе помочь, дружище? — Пошëл нахуй, Ханма! — прорычал Кисаки через плечо. Гадкое хихиканье оборвалось с тяжëлым лязгом закрывшейся двери. Ты давилась страхом и слезами, пока мальчишеские руки оттягивали лиф платья. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи. Никто, кроме мамы и врача, не видел тебя такой. Кисаки алчно скользил глазами по твоему телу, его дыхание сбилось, ты интуитивно ощутила его неопытность. — Раздвинь ноги, — прохрипел он, зарываясь пальцами тебе в волосы и притягивая к себе для смазанного поцелуя. — Иначе я позову его назад. А потом поделюсь тобой с каждым жела… — Не надо! — сквозь ком в горле сказала ты, и две большие слезы скатились по щекам вниз, намочив уши. — Вот так, — Кисаки нервно облизнул губы, когда ты, задрав платье непослушными руками, расставила в сторону колени и зажмурилась. — Какая ты послушная. Какая хорошая девочка мне досталась. Два пальца прижались к твоей промежности, скрытой тонкой тканью белья. — Белые, как мило. Я куплю тебе что-нибудь поинтереснее. Тебе пойдут и другие цвета. Ты постаралась прижать ухо к матрасу, чтобы не слушать, но он повернул твою голову за подбородок. — Почему ты отворачиваешься? Разве ты не хочешь, чтобы тебя любили? — горячий и скользкий язык прошëлся по мочке твоего уха. — Чтобы о тебе заботились и давали то, что ты заслуживаешь? — Т-ты ничего обо мне не знаешь. Жалкое бормотание потонуло в шорохе одежды, но Кисаки всё равно тебя услышал. — Неужели? — пальцы нырнули под резинку белья, и ты задохнулась, отчаянно схватившись за его запястье. Он прижался лбом к твоему лбу и испытующе провëл линию вверх-вниз между шелковистыми складками. — Я знаю, за какой партой ты сидишь, что рисуешь в своём глупом ежедневнике. Я знаю, в какой позе ты любишь спать, и в каких числах у тебя идут месячные. Я знаю о тебе всё. Плача навзрыд и не смея оторвать взгляд от жестоких глаз напротив, ты почувствовала, как вопреки страху его пальцы движутся всё более гладко из-за выделяемой телом влаги. Кисаки рассеянно погладил то сладкое местечко, к которому ты прикасалась пару раз перед сном, и низ живота охватил щекочущий трепет. — Нам будет хорошо вместе, — горячий шëпот опалил твою щëку, когда сухие губы помечали лицо, плечи и шею небрежными поцелуями. — Иначе я превращу твою жизнь в ад. Я отберу у тебя всё, что успел дать, вплоть до твоих лицемерных друзей. И вся школа узнает, какая ты шлюшка: по ночам обслуживаешь толпу хулиганов, а потом… — Хватит! — ты с мольбой вцепилась в его плечи. Внутри всё горело от обиды и страха. До одури хотелось почувствовать себя в безопасности, хоть бы немного глотнуть кислорода, хоть бы одним глазком увидеть просвет… — Я поняла, я буду хорошей, я буду слушаться тебя. Твои губы дрожали, когда Кисаки отвёл одну из твоих рук от плеча, прикрыл глаза и обжëг ладонь долгим, странно невинным поцелуем, а затем провёл твоими дрожащими пальцами по своей щеке, как будто пытаясь втереть тебя в себя. Он распахнул глаза, в которых застыла холодная решимость. Ты всхлипнула и пошевелила пальцем в его хватке. Он сглотнул, не отрываясь от тебя. Твой большой палец несмело погладил его под глазом, словно стирая невидимую слезу. Звякнула цепочка браслета, подаренного им. Всё в твоих действиях кричало: «Пожалуйста, только не делай мне больно». — О, милая, ты заслуживаешь лучшего, — вздохнул он с притворным сочувствием и закинул твои ноги на свои худые бëдра, вдавливая тебя в пыльный матрас. — Но начать нам придётся отсюда.