Тетта Кисаки

Бросив сумку на диван, Кисаки сдержанно кивает матери в знак приветствия. С каждым учебным годом его расписание становится всё плотнее и продолжительнее, усталость копится, но было в жизни что-то, что могло снять стресс и вернуть его в ресурсное состояние. — Она наверху, отказалась от ужина, — мать улыбается, указывая на лестницу. Ну конечно. Кисаки самодовольно хмыкает и закидывает сумку на плечо. Он толкает дверь своей спальни и тут же запирает её на все четыре замка, чтобы мать не сунулась сюда в неподходящий момент. Твои уроки в государственной школе заканчивались раньше, чем его — в частной. И каждый день ты послушно ждала его здесь, словно собачка. Ты сидишь на его кровати, обняв колени и шевеля от скуки пальцами ног, затянутыми в белые гольфы: вверх, вниз, вверх, вниз. Поднимаешь голову при его появлении, потеряв интерес к своему маленькому развлечению, и скромно улыбаешься. — Тетта-кун, — твой голосок льëтся, как цветочный нектар, и вся ты похожа на цветок, озаряющий аскетичную обстановку вокруг пышным цветом и скрашивая его безрадостную жизнь благоуханием. Редчайший, чуть ли не последний экземпляр уникального цветка, сохранность которого была вверена ему одному. Он не верил в судьбу и её неотвратимость — слишком эзотерично и громко — но он знал, что ты была его родственной душой, чем-то, что полагалось ему по праву рождения, и был намерен уберечь ту драгоценную связь, которая была между вами. Твои пальцы играются с медальоном в виде глицинии, который недавно подарил Кисаки, выдавая нервозность. Его острый взгляд впивается в твоë покрасневшее лицо, пока он подходит к кровати и смотрит на тебя сверху вниз. Он задумчиво проводит рукой по подъëму твоей ступни, пальцы скользят к голени, и у тебя перехватывает дыхание от интимности жеста. Иногда он становится таким...собственническим, что ты всерьёз жалела, что согласилась с ним встречаться. Твоя тревожность и страх отвергнутости мешали дать отпор или даже сказать о дискомфорте, но он ведь такой умный, такой проницательный, он не может не замечать твои невербальные сигналы: красные щëки, дрожь в руках, одышка, то, как ты отводила глаза и отмалчивалась. — Ты здесь потому что соскучилась? — Его рука требовательно обхватила твою щиколотку, большой палец лениво погладил выпирающую косточку. Взгляд серых глаз под стëклами очков потемнел. — Или потому что не хочешь возвращаться домой? Он резко дëргает, и ты почти падаешь спиной на кровать, распластавшись, как бабочка, примятая рукой жестокого мальчишки. Школьная юбка задирается, и ты, сдерживая подступающую панику, успеваешь её поправить. — Я соскучилась, соскучилась, Тетта-кун, — заверяешь ты. Это не было ложью: не смотря на благоговейный страх перед ним, Кисаки был единственным человеком, который любил тебя. Он не отстегает тебя проводом, как мама, не ударит головой об зеркало, как папа, не высмеет твою одежду, как одноклассники. Он молча протянет тебе руку, чтобы ты держалась за него, пока вы идëте по улице. Он будет следить за направлением каждого твоего взгляда, чтобы понять, какая вещь тебе приглянулась в магазине. Он будет помогать тебе с домашним заданием и гладить твой живот, терзаемый менструальными болями. Выдохнув, Кисаки отпускает твою ногу и садится рядом с тобой, откинувшись на стену. Ты испуганно прижимаешься к его боку. Через минуту его пальцы медленно расчëсывают твои волосы, и ты не можешь отделаться от ассоциации с тем, как хозяин поощряет лаской послушного зверька. — Ты такая хорошая. — Уголок его губ кривится в бледном подобии улыбки. Небрежный поцелуй в макушку прерывается свистящим вдохом. — Твой запах прекрасен, мой цветочек. Ты расплываешься в солнечной улыбке, обнимая его за талию, и преданно трëшься горящей щекой о жëсткую ткань его рубашки. Смущение щекочет тебя изнутри, и ты не можешь видеть, как Кисаки устало запрокидывает голову, жадно вдыхая воздух спальни, пропитанный сладчайшими нотками глицинии, в попытке вернуть себе самообладание. Он не потеряет тебя, как потерял «Тосву» и Тачибану, в отличие от толпы отбросов и посредственной ватной девчонки — ты, ты была ему нужна как кислород. Невосприимчивая ни к его, ни к любому другому запаху, ты всю жизнь была предметом насмешек и унизительной жалости. И Кисаки был первым, кто принял твой недуг. Ведь это был такой шанс, ты знаешь? Даже если он не был твоей родственной душой, ты об этом не узнаешь. Когда Кисаки впервые чувствует исходящие от Тачибаны нотки тюльпанов, его сердце испуганно замирает в груди. В детском, хоть и не по годам развитом умишке теперь главенствовала мысль «Вот она! Та самая!» Это надолго стало его идеей-фикс. Даже если она отдалилась, даже если проводила время с тупорылым Ханагаки — от природы не убежишь. Он был уверен, что с возрастом цветочный аромат перейдёт в терпко-сладкую глицинию — его любимый цветок. Но спустя годы, как раз в пубертат, когда за человеком укореняется его особый запах, он с вожделением вдохнул исходящий от неё запах...Сахарной ваты?! Химозный, приторный, пошлый запах самого бесполезного лакомства, к которому он был абсолютно равнодушен. И который так хорошо сочетался с запахом попкорна Ханагаки. Кисаки был разочарован. Какой смысл теперь тратить время на банды и интриги, если его план с самого начала был бессмысленным? Он хмуро смотрел на нависшие над ним лиловые гроздья глицинии. Нежные и воздушные по отдельности соцветия сбиваются вместе, как будто создавая свою плотную и пышную композицию. Наверное, ему это было нужно. Чтобы к нему прилегал ещё кто-то, чтобы он не был уязвимым одиночкой, чтобы только вместе они имели смысл. — О чём задумался? — сзади подходит Ханма, держа в руках сахарную вату. — Ты издеваешься? — сквозь зубы процедил Кисаки. — А что? — с тупым видом Ханма отщипнул розовое лакомство и запихнул в рот. — Мы, блять, в парке. Тебе взять солëный арахис? — Нет, — буркнул Кисаки, спрятав руки в карманы. С каждой минутой терпеть рядом Ханму становилось всё сложнее. — То, что я им пахну, не значит, что он мне нравится. Ханма демонстративно почавкал. — Если бы можно было жрать глицинию, ты бы это сделал, да? Кисаки промолчал. Он находился на распутье — предстояло сделать выбор, который определит его дальнейший путь. С Тачибаной покончено, а значит, пора сворачивать кампанию по завоеванию криминального мира. Эти гопники ему больше ни к чему. — Ты мне больше не нужен, Ханма, — тихо сказал Кисаки. — Иди своей дорогой. Я ухожу из банды. Если бы сахарная вата могла встать поперёк горла, она бы встала. Ханма разочарованно смотрел вслед уходящему Кисаки, и во рту был мерзкий привкус. — Тц, — он отвернулся. — Как будто твоя родственная душа не убежит в ужасе, как только почует, чем пахнет жуткий очкарик. С того дня Кисаки с головой ушёл в учёбу в отчаянной попытке привнести в жизнь хоть какой-то здравый смысл. Корни чëрных волос стремительно отрастали под обесцвеченными, забытая серьга пылилась в подставке для ручек, пока он всё свободное время проводил за подготовкой к экзаменам и обгоном школьной программы. По ночам он просыпался от фантомной боли в виске, куда пришëлся удар арматурой от Баджи; иногда, сидя за уроками в пустом доме, он слышал призрачные крики девушки, которую мучил Осанай. Кисаки хмурился и остервенело скрипел карандашом по бумаге в попытке вернуть себя к реальности. Его там даже не было, откуда ему знать, как она кричала? Ему сказали не идти туда, «малой ещё», да и ни к чему присутствовать, когда остальные выполняют за тебя грязную работу. И все его старания были зря. Какой-то мерзкий голос внутри говорил, что после этих бесполезных жертв он не имел права иметь родственную душу. Но Кисаки мыслил рационально. Идиоты, которые видят жизнь под призмой фатума и кармы не учитывают, что цветочные запахи самые распространённые. И где-то обязательно бродит девка, пахнущая глицинией. Ты нашлась в книжном магазине недалеко от его школы. Были каникулы, стояла невыносимая жара, от обилия индивидуальных запахов он спрятался в отдалённой секции с научной литературой. Его внимание привлекла твоя неуместная в жаркую погоду толстовка (только потом он узнает, что ты боялась оголять руки из-за синяков и шрамов) и то, с какой грустной улыбкой ты держала в руках книжку. Он хмыкает, понимая, что покупка будет не по карману такой как ты, и спешит пройти мимо тебя, спасаясь от очередного простецкого запаха. В тот момент, когда вы сравнялись между рядами книжных полок, ты заносишь руку назад, чтобы поправить капюшон. Подсознательно Кисаки делает вдох, и его обволакивает душистый аромат, который он столько раз чувствовал от цветка, но ни разу — от человека. Волна тепла и сладости расползается в его груди с каждым жадным вдохом. Он хватается за стеллаж и оборачивается на тебя с почти суеверным испугом. Сердце колотится в груди, и он не понимает, чего хочется больше: блевануть от этого нового состояния или схватить тебя, уткнуться и вобрать побольше запаха. Ты с поджатыми губами возвращаешь книгу на полку и направляешься к выходу. Задыхаясь так, словно он пробежал кросс, Кисаки смахивает со лба и висков выступивший пот и приводит себя в порядок. Клыкастая улыбка, обычно не предвещающая ничего хорошего, сама собой возвращается на его лицо с момента ухода из банды. Хаотичные мысли складываются в сухой алгоритм одновременно с бегающими глазами: книга, твоя печальная фигура, кассовая стойка, деньги, отягощающие его карманы. В этот раз никаких ошибок.