Глава 23. Часть 1.

Три года спустя. 850 год. Лес встретил меня гулом, знакомым до боли. Не пение птиц — нет. Металлический лязг крюков, впивающихся в кору вековых сосен. Шипение газовых баллонов. Резкие крики команд и сдавленное руганью дыхание. Воздух пахнет хвоей, влажной землей и... потом. Потом молодости, амбиций и страха. Всё как девять лет назад. Только теперь я стою не на старте, а на возвышении, сжимая в руке тетрадь с оценками, а сердце ноет от призраков прошлого. Вот они, 104-й. Мои последние птенцы перед выпуском. Райнер Браун. Обладает крепким телом и нервами. Товарищи ему всецело доверяют. Армин Арлерт. Физических сил ему недостает, но в классе работает превосходно. Энни Леонхарт. К рубящим атакам вопросов нет, но работа в команде хромает. Одиночка. Бертольд Гувер. Скрытый потенциал запредельно высок, но напористости недостает. Жан Кирштейн. Мастер пространственного маневрирования, но склонен показывать зубы, что приводит к конфликтам. Саша Браус. Нестандартная, но отличная интуиция, мешающая командной работе. Конни Спрингер. Двигается легко и проворно, а вот соображает несколько туговато. Микаса Аккерман. Идеально усвоила все дисциплины. Многие считают, что такого таланта наша история еще не видела. Эрен Йегер. Особых умений нет, но он старался больше других и добился успеха, а также он сильнее всех хочет достичь своей цели. Щелк. Звук крюка в дереве где-то справа. Резкий запах газа. Внезапно я не на холме. Я в лесу под Адамом Вайсом. Девять лет назад. Тот же шум, тот же запах. Пота, металла, страха и надежды. «Рейна! Смотри!» — кричит Ивейн, проносясь мимо на полной скорости, ее белые волосы развиваются на ветру. Она смеется, делая сложный разворот вокруг дуба. Бесстрашная. Умная. Моя лучшая подруга. Мы решили пойти в Разведкорпус вместе. Изменить мир. Вырвать человечество из пасти титанов. Мы были так молоды. Так глупы. «Чё за бред, Рей?!» Грубый голос Рика вырывает меня из полета. Он стоит в стороне, скрестив руки. Его лицо, обычно добродушное, искажено гримасой гнева и... страха. «Ты видела, что они привозят! Мешки с мясом! Половина не возвращается! А ты... Ты хочешь добровольно сдохнуть там, за Стеной?!» «Кто-то должен, Рик, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Кто-то должен смотреть им в глаза». «Ты обещала ее отговорить!» Он замолкает, сжав кулаки. Его глаза – колодцы боли. Он любит ее. Уже тогда любил... «Вы обе с ума сошли! Это не героизм, это самоубийство!» «Это наш выбор», — говорю я, поворачиваясь к снаряжению. Не хочу, чтобы он видел сомнение в моих глазах. Сомнение, которое грызет меня и сейчас. Сердце сжимается. Резко, болезненно. Как будто кулак Рика снова бьет меня в грудь. Где ты сейчас, Ив? Твой смех, твоя отвага... Они поглощены той же тьмой, что забрала мою семью в Шиганшине? Рик... Он пошел в Военную Полицию. Мы разбились о стену реальности, как волны о скалы. Наши мечты о свободе рассыпались прахом. Ивейн умерла на моих руках. Рик замкнулся. А я... Я сбежала. Сдалась. От этих мыслей в горле встает ком. Горечь. Стыд. Вжик-Шик! Резкий звук лезвий, рассекающих воздух прямо передо мной. Я вздрагиваю. Эрен Йегер, весь в пыли и решимости, приземляется недалеко, его глаза пылают. Он даже не замечает меня. Его мир – это макет титана, который он только что уничтожил с первобытной яростью. Я снова на холме. Лес гудит. Настоящее. Дети летают. Мои дети. Они рвутся в бой, в тот самый кошмар, из которого я сбежала. Их глаза горят тем же огнем, что горел у меня и Ивейн. Огнем, который либо осветит путь, либо сожжет их дотла. Я крепче сжимаю тетрадь. Где-то глубоко внутри, под слоями усталости и горечи, шевелится что-то острое. Что-то похожее на старую, незажившую боль. И на страх. Страх увидеть, как этот огонь в их глазах погаснет. Как погас он у меня.

***

Тиканье старых настенных часов в моей комнате казалось сегодня громче пушечных залпов. Я сидела за столом, разбирая в сотый раз отчеты по сегодняшним учениям, но цифры и фамилии расплывались перед глазами. В ушах еще стоял гул газа и лязг крюков, а в ноздрях – запах сосновой смолы и пота. Их пот. Моих кадетов. Моих почти уже солдат. Скоро... скоро они уйдут. Все. И... она. Скрип двери был тихим, но я вздрогнула. Вошла, не постучав, конечно. Как всегда. Энни. Она стояла на пороге, все еще в тренировочной форме, светлые волосы слегка растрёпаны, лицо – привычная маска невозмутимости, лишь легкий румянец на щеках выдавал недавнее напряжение. В ее глазах – усталость, но и что-то твердое, как кремень. — Заходи, — сказала я, отодвигая бумаги. Голос звучал хрипловато от долгого молчания. — Присаживайся. Она молча подошла и опустилась на край моей жесткой койки, спиной к окну, из которого лился последний свет угасающего дня. Сидела прямо, руки на коленях. Солдатская выправка. Всегда. — Ты была великолепна сегодня, Энни, — начала я, ловя ее осторожный взгляд. — Четвертая в общем зачете. После Микасы, Райнера и Бертольда. Это... впечатляет. Горжусь тобой. Искренне. — Эти слова вышли чуть легче, чем я ожидала. Потому что это была чистая правда. За ее холодной эффективностью стояли часы нечеловеческого труда, упорства, которое я так часто видела. Она лишь слегка кивнула, взгляд скользнул в сторону. Ни тебе улыбки, ни смущения. Просто факт. Принято к сведению. — Знаешь, — продолжила я, глядя на ее профиль, освещенный закатным светом, — раньше, когда я заканчивала кадетку, первые пятеро лучших имели право вступить не просто в Военную Полицию, а сразу в Королевскую Жандармерию. Прямо в столицу, к самому сердцу власти. Ее брови едва заметно поползли вверх. Микродвижение, но для Энни – целая буря интереса. — Почему теперь нельзя? — спросила она ровно, но я уловила нотку любопытства в ее обычно плоском голосе. Я вздохнула, поймав себя на том, что тереблю уголок отчета. «Почему? Потому что Жандармерия превратилась в клубок интриг и коррупции, куда пускают только «своих»? Потому что система гниет изнутри, а мы тут готовим детей для ее защиты?» — Всё поменялось три года назад, — сказала я уклончиво, выбирая безопасные слова. — Точную причину не знаю. Возможно, сменилось командование. Или политика. — Я пожала плечами, делая вид, что это не так уж важно. Хотя знала — для таких, как Энни, мечтающей о безопасности и стабильности столицы, это могло быть важно. — Теперь просто Военная Полиция, но столичные вакансии всё равно самые престижные. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и нашим дыханием. Я смотрела на нее – на эту хрупкую с виду, но невероятно сильную внутри девочку, которая пять лет назад мне доверилась. Которая стала... чем-то гораздо большим, чем просто подопечная. В горле снова встал знакомый комок. Скоро пустота. — Энни... — начала я, голос чуть дрогнул, и я поспешно его прочистила. — Ты... определилась? Окончательно? С подразделением? Она повернула голову и посмотрела на меня прямо. В ее голубых глазах не было ни тени сомнения. Никакой борьбы. Только холодная, отточенная решимость, как у ее клинков. — За пять лет ничего не поменялось, — произнесла она четко, будто отдавая рапорт. — Я пойду в Военную Полицию. В столицу. Как и планировала. Выдох. Долгий, глубокий. Я даже не осознала, что задержала дыхание. Какое-то огромное напряжение, о котором я сама не подозревала, спало с плеч. Безопасность. Стены. Жизнь. Всё, чего я сама когда-то хотела для себя, но не смогла выбрать. Всё, чего я отчаянно желала для нее. Чтобы она не видела того, что видела я. Чтобы смерть товарищей не преследовала ее ночами. Чтобы она не знала вкуса безнадежности за Стеной. — Хорошо, — прошептала я, и в этом слове была целая буря облегчения, гордости и... горечи. Горько, потому что ее выбор был бегством от битвы, в которую я когда-то бросилась сломя голову. И я радовалась этому бегству. «Какая же я лицемерка». — Это... мудрое решение. Очень мудрое. Главное... — Я запнулась, сглотнув комок. — Главное — выживи там. И тогда случилось неожиданное. Энни встала. Не спеша. Подошла ко мне. И прежде чем я успела понять, что происходит, ее тонкие, но сильные руки обняли меня. Легко, неловко, но... искренне. Я замерла, ошеломленная. Она никогда не проявляла физический контакт. Никогда. — Спасибо, — ее голос прозвучал прямо у моего уха, тише, чем шелест листвы за окном, но ясно. — Спасибо... Рей. «Рей». Словно ледяная игла вонзилась мне в сердце, но не от боли. От неожиданности. От чего-то щемящего и теплого одновременно. Я не дышала. Уменьшительная форма. Ласковая. Моя. Она никогда, никогда не называла меня так. Всегда строгое «Рейна» или безликое «инструктор Вагнер». Это было... как признание. Как прощальный подарок. Как что-то настолько личное, что у меня мгновенно затуманилось зрение. Я не сразу нашла силы ответить. Мои руки медленно, будто сквозь вату, поднялись и легли ей на спину, ощущая тонкость косточек под тренировочной курткой. — Всегда, Энни, — прошептала я в ее светлые волосы, пахнущие лесом и потом. — Всегда. Она быстро отстранилась, словно испугавшись этой внезапной близости. Лицо снова стало каменным, маской. Но в ее глазах, мелькнувших в последних лучах заката, я успела увидеть что-то неуловимо теплое. Что-то, что на мгновение растопило лед. Она кивнула, резко, по-военному, и вышла из комнаты так же тихо, как вошла. Оставив меня сидеть в наступающих сумерках, с отчетом, который я уже не видела, с сердцем, колотящимся от странной смеси радости, печали и острого укола нежности от одного короткого слова: «Рей». Оно звучало в тишине громче любого тиканья часов. Звучало как прощание и как благодарность. Как напоминание о том, что я для нее значила. И о том, что теперь это заканчивается.

***

Повозка скрипела. Монотонно, навязчиво, в такт стуку копыт по утрамбованной земле. Каждый визг оси – как нож по нервам. Я сидела напротив Шадиса, спиной к лошадям, лицом к дороге, уходящей вдаль. К Тросту. К стене Роза. К месту, где моя прежняя жизнь превратилась в пепел. Пыль стояла столбом. Она оседала на одежде, въедалась в кожу, забивала нос. Знакомый запах дороги – сухая земля, пот животных, металл обода колес. И над всем этим – гул. Гул голосов позади нас. Их голосов. 104-й кадетский корпус ехал в нескольких повозках следом. Смех. Споры. Возбужденные крики. Армин что-то горячо доказывал Эрену, размахивая руками. Жан пытался перекричать Конни, который, кажется, спорил с Сашей о последнем куске хлеба. Райнер сидел важно, как вождь, принимая восхищенные взгляды некоторых кадетов. Бертольд дремал, уткнувшись лбом в спинку повозки. Микаса – тихая тень рядом с Эреном, ее взгляд был прикован только к нему. И... Энни. Она сидела чуть в стороне, у самого края, спиной ко мне. Светлые волосы были убраны под кадетскую фуражку, плечи напряжены даже в покое. Смотрела куда-то вдаль, на линию горизонта, где уже вырисовывалась серая громада Стены Роза. На ее лице – привычная маска отстраненности. Но я знала. Знаю. Под этой маской – стальная пружина, готовая распрямиться. Шадис сидел напротив, его массивная фигура раскачивалась в такт повозке. Он поглядывал на кадетов, потом на меня. Его взгляд был тяжелым, знающим. Он помнил. Помнил меня молодой, оголтелой. Помнил Ив... Помнил и то, как я сломалась пять лет назад, как потухли мои глаза и душа, израненные до неузнаваемости. Он не спрашивал. Не надо. Этот молчаливый взгляд говорил сам за себя: «Ну что, Вагнер? Довела птенцов до края гнезда?» Я отвернулась, уставившись на мелькающие за бортом поля. Зелень майской пшеницы казалась слишком яркой, слишком живой на фоне каменной тяжести, нарастающей впереди. Трост. Город-крепость. Повозка наехала на камень, резко качнувшись. Я инстинктивно вцепилась в сиденье. Шадис хмыкнул. — Нервы, Вагнер? — Его голос был грубым, но беззлобным. Просто констатация. — Дорога разбитая, — буркнула я, избегая его взгляда. «Нервы?» Да. Но не из-за кочки. Из-за стен, которые росли с каждой минутой. Они давили. Физически. Воздух становился гуще, тяжелее. Я ловила себя на том, что дышу чаще, поверхностнее. Как будто стены уже сжимали нас в тиски. Как тогда. Я украдкой посмотрела на Энни. Она по-прежнему смотрела на Стену. Ее профиль был резок, как высеченный из льда. Военная Полиция. Столица. Безопасность. Слова, которые я повторяла себе как мантру последние дни. Почему же они не приносили покоя? Почему каждый километр, приближающий нас к Тросту, заставлял холодную змею беспокойства сжиматься у меня под сердцем? Было ощущение... неотвратимости. Как будто я везла их не на выпускное распределение, а... к жертвеннику. Глупости. Усталость. Нервы. «Только бы она была осторожна». — Скоро приедем, — пробурчал Шадис, доставая потертую флягу. — Готовь свою паству к параду. Королевские особы из столицы любят понты. — Он отхлебнул, морщась. Его презрение к «верхам» было легендарным. Я кивнула, не в силах ответить. Голос застрял в горле. Я снова посмотрела на кадетов. Эрен спорил с Микасой о чем-то, его глаза горели знакомым фанатичным огнем. Армин жестикулировал, чертя что-то пальцем на пыльном борту повозки. Жан кокетничал с одной из девушек. Конни и Саша хохотали над чем-то. Они были живые. Полные сил, надежд, амбиций. И я везла их к Стене. К той самой Стене, которая пять лет назад поглотила мою жизнь. Которая была символом не безопасности, а хрупкости. Ловушки. Ветер донес запах – не пыли и пшеницы. Запах камня. Влажного камня крепостных стен. Запах Троста. Мое сердце сжалось. Холодная стальная рука снова обхватила грудь. Повозка скрипнула последний раз и начала замедляться, въезжая в длинную тень, отбрасываемую гигантскими воротами Троста. Шум кадетов позади внезапно стих, сменившись гулким, тревожным молчанием. Они почувствовали это. Вес камня. Вес истории. Вес моих теней. Приехали.

***

В кабинете пахло пылью, старым деревом и дешевым табаком. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставнях, освещал мириады пылинок, кружащих в воздухе. Я сидела, откинувшись на спинку жесткого стула, пальцами бессознательно выбивая нервную дробь по подлокотнику. Шадис сидел напротив, заваленный бумагами, его массивная фигура казалась особенно неподвижной. Гул голосов кадетов, готовящихся к церемонии распределения за окнами, доносился приглушенно, как шум далекого моря. — Так что, Вагнер? — его хрипловатый голос нарушил тягостное молчание. Он отложил перо, уставившись на меня своими пронзительными, усталыми глазами. — Леонхарт выпускается. Одна из лучших. Попала туда, куда хотела. — Он сделал паузу, тяжелую, значимую. — Что будешь делать? Останешься инструктором? Или… может, подумываешь о возвращении в строй? В Гарнизон, например? С твоим-то опытом… Я отвела взгляд, уставившись на луч света, где плясали пылинки. Тишина вместо ее сдержанного присутствия. Гнетущая пустота, которую я уже начинала ощущать физически. — Останусь инструктором, Кис, — ответила я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Кто-то должен учить их не только рубить макеты, но и… — Выживать, хотела сказать я, но слово застряло в горле. — …Думать. Он хмыкнул, неодобрительно или просто скептически – трудно было сказать. — Учат тут и без тебя. А вот настоящих бойцов… — Он не успел закончить. БА-БАХ! Звук был нечеловеческим. Не гром. Не взрыв. Это было… падение горы. Раскатистый, чудовищный грохот, от которого задрожали стены кабинета, с полок посыпались книги, а стёкла в окнах звякнули, готовые вылететь. Воздух содрогнулся, вдавившись в лёгкие. Мы вскочили одновременно. Шадис опрокинул стул. Я вцепилась в край стола, чтобы не упасть. Сердце бешено заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. В ушах звенело. По спине пробежал ледяной пот. «Нет. Не может быть. Не снова». Прежде чем сознание осмыслило ужас, дверь кабинета с грохотом распахнулась. Ворвавшийся солдат Гарнизона был бледен как мел, его глаза безумно расширены, рот открыт в беззвучном крике. Он едва держался на ногах. — КОЛОССАЛЬНЫЙ! — выдохнул он, захлебываясь. — У ВОРОТ! СТЕНА РОЗА… ПРОЛОМЛЕНА! ТИТАНЫ… ОНИ УЖЕ В ГОРОДЕ! Мир сузился до точки. Время остановилось. Звук солдатского голоса провалился в вакуумную тишину, наступившую после чудовищного грохота. Я увидела лицо Шадиса – его обычно суровые, командные черты были искажены чистым, первобытным ужасом. Таким же, какой сковал и меня. В его глазах отражалось то же самое, что бушевало у меня внутри: воспоминание. Воспоминание пятилетней давности. О Шиганшине. О конце света, который повторится здесь и сейчас. «Мои дети там. Энни там». Ужас, ледяной и парализующий, схватил за горло. Но под ним, как лава подо льдом, мгновенно вскипело нечто иное. Ярость. Слепая, всепоглощающая. И решимость. — Нет, — вырвалось у меня хрипло. Я оттолкнулась от стола, ощущая, как дрожь в ногах сменяется стальной твердостью. — Нет! Не снова! Я посмотрела на Шадиса. На его морщины, на трясущиеся руки. — Ты должен уехать. Сейчас же, — мой голос звучал резко, как удар клинка. — Собери всех, кого сможешь, и уводи из города. Твой бой, Кис… твой бой давно окончен. — Я сделала шаг к двери, к адскому шуму, начинавшему доноситься с улицы: крики, звон тревожных колоколов, нарастающий гул паники. Он схватил меня за руку. Сильно. Его пальцы впились в мое предплечье. — Я останусь! Я командую здесь! — В его голосе была попытка былой силы, но под ней — трещина страха. Я резко вырвала руку. Смотрела ему прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю неумолимость стального лезвия. — Нет. Ты нужен там, — Я кивнула в сторону, за стены, в безопасность, которой, возможно, уже не было. — Чтобы готовить новых. Чтобы сохранить хоть кого-то. А я… — Я обвела рукой стены кабинета, но подразумевала весь город, всю бойню, что началась там, за окном. — Я должна сражаться здесь. Лучше меня с титанами в этом городе никто не знаком. И… — Голос дрогнул. — Дети, Кис. Наши кадеты. Они окажутся на передовой. Они пойдут в бой без опыта. Кто-то должен попытаться… «Спасти их? Научить? Умереть вместе с ними?». — …Прикрыть их спины. Шадис замер. Его взгляд метался по моему лицу, ища слабину, нерешительность. Не нашел. Видел только сталь и ту самую ярость, что пожирала меня изнутри. Он сглотнул, его могучие плечи поникли. Он кивнул. Один раз. Коротко. Поражение. Признание. — Ты… уверена, Рейна? — спросил он тихо, и в этом вопросе было больше, чем просто сомнение в тактике. Было прощание. Было «ты идешь на смерть». Я уже шла к двери, к своему снаряжению, висевшему на вешалке. Клинки, которые я не надевала в настоящем бою пять долгих лет. — Уверена? — Я обернулась на пороге. На губах появилась кривая, безрадостная усмешка. — Нет. Но я должна. Должна попытаться. Должна… — Я замерла, глядя куда-то сквозь него, сквозь стены, в прошлое, в пепел Шиганшины. Голос стал низким, звенящим от ненависти. — Отомстить. За них. За всех, кого забрали пять лет назад. — Я встретила его взгляд. — И я надеюсь… надеюсь, что появится Бронированный. Чтобы я могла посмотреть ему в глаза, прежде чем вонзить в них свои клинки. Я не ждала ответа. Я уже рванула в сени, хватая ремни УПМ. Движения были автоматическими, отработанными до мышечной памяти. Дрожь в руках? Да. Холодный пот на спине? Да. Но пальцы застегивали пряжки с мертвой хваткой. Клинки в ножнах на бедрах – знакомый, успокаивающий вес. Газовые баллоны за спиной – холодная тяжесть обещания скорости, полета… и смерти. Выйдя на улицу, я погрузилась в хаос. Воздух дрожал от криков, колокольного набата, отдаленного звериного рева, который леденил кровь. Запах страха, пыли и… чего-то нового, жуткого. Гари? Разрушения? Смерти? Над городом, там, где должны были выситься ворота, клубился черный дым. Ко мне подбежал запыхавшийся сержант Гарнизона, лицо было в саже. — Инструктор Вагнер! Вас – в арьергард! Северные ворота! — он выкрикнул, едва переводя дух. — Ваш опыт… там будет ад! Титаны рвутся внутрь! Нужно сдерживать, пока эвакуируют людей! Северные ворота. Эпицентр. Там, где пролом. Где смерть входит в город широким потоком. Арьергард. Последний рубеж. Место для тех, кто должен прикрыть отход. Место для смертников. Идеально. Я кивнула, проверяя подачу газа. «Резкое шипенье. Хорошо». Я огляделась, сканируя мечущиеся фигуры солдат, ополченцев, перепуганных горожан. И увидела ее. Энни. Она стояла в тени у стены казармы, уже экипированная. Ее лицо было бледным, но абсолютно спокойным. Каменным. Только глаза… глаза были огромными, как у загнанного зверя, но в них горел холодный, расчетливый огонь выживания. Она смотрела не на меня, а туда, откуда доносился рев и грохот. На Стену. На свой ад. Я подошла к ней. Наши взгляды встретились. В ее глазах не было страха перед грядущим. Было… что-то сложное. Предчувствие? Знание? — Энни, — мой голос прозвучал резко, командным тоном инструктора, но я вложила в него всё, что могла. Всю свою тревогу, всю немую мольбу. — Слушай команды. Держись группы. Будь осторожна. И… — Я сделала шаг ближе, опустив голос до шепота, который должен был пробиться сквозь грохот ада. — Главное — выживи. Любой ценой. Поняла? Она не ответила сразу. Ее взгляд скользнул по моему лицу, по клинкам, по экипировке. Что она там увидела? Решимость? Безумие? Прощание? Она кивнула. Коротко. Резко. Солдатский кивок. — Ты тоже, — прошептала она. Ее голос был едва слышен, но слова врезались в сознание. Я уже повернулась, чтобы бежать. Бежать туда, где ревели титаны. Туда, где была моя война. Моя месть. Поэтому я не видела. Не видела, как одна-единственная, чистая слеза скатилась по ее неподвижной щеке, оставив блестящий след на запыленной коже. Не видела, как ее губы беззвучно дрогнули после сказанного. Я не видела. Потому что весь мир уже сузился до лязга моего снаряжения, до шипения газа, до звериного рева, нарастающего с каждым шагом навстречу северному ветру, несущему запах крови и гибели. До образа Бронированного Титана, маячащего в моем сознании как главная цель. До пепла Шиганшины, который наконец-то должен был получить свою кровавую дань. Битва за Трост началась. И я шла в ее самое пекло, перестав быть инструктором Вагнер. Я стала оружием. Стала мщением. Стала смертью для тех, кто отнял у меня все. Воздух наполнился криками, дымом и звоном стали. Я взвела курки своих маневренных устройств. «Я иду, мама. Папа. Эрек. Ждите».