Глава 29. Часть 1.

Кабинет Эрвина всегда был местом решений, местом, где холодный расчет встречался с железной волей. Сейчас он казался мне герметичной камерой, отрезанной от остального мира. Воздух был густым, неподвижным, пах старыми книгами, воском и чем-то еще — немым отголоском только что пережитого кошмара. Я сидела в жестком кожаном кресле, но не чувствовала ни его прохлады, ни дискомфорта. Мое тело было тяжелым, чужим, будто налитым свинцом. Я смотрела в пространство перед собой, но не видела ничего, кроме внутренней картинки, которая жгла сетчатку: идеальный, холодный кристалл и внутри — застывшее, спокойное лицо девочки, которую я любила. В ушах все еще стоял оглушительный звон от удара, смешанный с тишиной, что наступила после. Тишиной внутри. Я была в прострации. Мир потерял краски, звуки, смысл. Эрвин и Леви стояли у огромной карты на стене, склонившись над ней. Их голоса доносились как приглушенный гул из-под воды, обрывками, смысл которых не желал складываться в картину. — ...структура идентична... но масштабы... — ...не может быть единственным... нужно немедленно проверить Сину... — ...титан в стене... Титан в стене. Эти слова должны были вызвать шок, панику, миллион вопросов. Но внутри меня не было ничего, кроме той же ледяной, неподвижной пустоты. Какая разница? Мир и так оказался полон титанов, скрывающихся под человеческими масками. Одна из них спала у меня на груди пять лет. Что еще могло ужаснуть? Они закончили. Повернулись. Шаги Эрвина, мерные и тяжелые, прозвучали громко в звенящей тишине комнаты. Он подошел и сел в кресло напротив, положив сцепленные мощные руки на полированную поверхность стола. Его голубые глаза, обычно пронзительные и всевидящие, теперь смотрели на меня не как командующий на солдата, а как на раненого зверя. С холодной аналитичностью, но и с усталым отголоском чего-то, что могло быть жалостью. — Рейна, — произнес он, и его голос, всегда такой уверенный, сейчас был приглушенным. — Как ты? Я медленно подняла на него взгляд. Потребовалось усилие, чтобы заставить мышцы лица хоть как-то шевельнуться. Мой голос прозвучал откуда-то издалека. Он был плоским, безжизненным, лишенным всяческой выразительности. — Нормально. Эрвин тяжело, почти неслышно вздохнул. Я не видела Леви, но чувствовала его взгляд, прикованный ко мне со стороны окна. Он был тяжелым, как гиря, давящим. В нем не было прежней подозрительности или ярости. Было что-то другое — сложное, напряженное, невысказанное. Он наблюдал. Всегда наблюдал. — Тебе удалось вспомнить что-то еще? — спросил Эрвин, наклоняясь чуть ближе. Его тон был мягким, но в нем чувствовалась стальная необходимость докопаться до сути. — Что-нибудь, что говорила Энни. Любую мелочь. Слово, фразу, привычку, которая сейчас может показаться странной. Я медленно, с трудом покачала головой. Движение было механическим. В моих глазах, я знала, отражалась та самая пустота, что была в голосе. Ничего. Пять лет жизни бок о бок, тысячи часов, сотни разговоров — и ничего настоящего. Одна сплошная, искусно выстроенная декорация. Я была дура, слепая, наивная дура. — О семье? — не сдавался Эрвин, меняя тактику. Его взгляд стал еще более пристальным. — Упоминала ли она кого-то? Мать, отца, братьев, сестер? Слово «семья» вспыхнуло на краю онемевшего сознания, словно слабый электрический разряд. Семья. У меня ее забрали. А у нее... Была ли она у нее? Я отвела взгляд в сторону, к темным полкам с книгами, пытаясь заставить мозг работать. — Отец, — выговорила я, и мой голос ожил, стал чуть менее плоским, приобрел хриплую искренность. — Она говорила... Несколько раз. Он научил ее драться. Техникам рукопашного боя. Жестко муштровал. Говорил, что она должна быть сильной. Всегда. Больше... ничего. Эрвин кивнул, впитывая информацию. Его мозг, как всегда, работал быстрее всех, выстраивая гипотезы из этих скудных обрывков. — Кенни Аккерман, — произнес он следующее, и имя это прозвучало в тишине кабинета с особой весомостью. Я заметила, как Леви у окна, до этого бывший неподвижной тенью, резко, почти незаметно для постороннего глаза, выпрямился. Его поза из расслабленной стала собранной, готовой к действию. Внимание его стало острым, как отточенный клинок, направленный теперь не на меня, а на Эрвина и на информацию, которую тот нес. Эрвин, не отводя от меня взгляда, продолжал: — Я поднял кое-какие связи. Кенни Аккерман сейчас служит в Королевской полиции. И он вряд ли хоть как-то связан с Женской особью. Пока это всё, что удалось выяснить. Королевская полиция. Еще один пазл. Еще одна ниточка в чудовищном, невидимом полотне, смысла которого я не понимала и, возможно, уже не хотела понимать. Эрвин поднялся, его тень на мгновение закрыла свет от свечи, стоявшей на столе. — Нам пора присоединиться к остальным, — сказал он, и в его голосе вновь зазвучали привычные командные ноты. — Нужно решать, что делать дальше. У нас почти не осталось времени на раздумья. Он говорил о следующем шаге, о плане, о выживании человечества. А я все еще сидела, пытаясь осознать, что узнала за эти дни: девочка, которую я считала сестрой, была титаном, убившим стольких невинных людей. И что я, прожив с ней бок о бок пять лет, не увидела ровным счетом ничего. Мы перешли в соседнюю гостиную — комнату побольше, с потертыми диванами и столом, заваленным картами. Воздух здесь был другим: не спертым и застывшим, как в кабинете, а наэлектризованным, полным немой паники и невысказанного ужаса. Казалось, сама атмосфера гудела на низкой, тревожной частоте. Я шла, почти не чувствуя ног, будто плыла сквозь густой сироп. Острота боли в боку и голове притупилась, уступив место все той же ледяной, оглушающей пустоте. Но здесь, среди моих юных учеников, пустота начала трескаться, обнажая что-то темное и клокочущее. Ханджи нервно расхаживала из угла в угол, ее волосы были растрёпаны, очки съехали на кончик носа. Эрен сидел на краю стула, его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Взгляд его метался, полный ярости и боли, которую он, в отличие от меня, выплёскивал наружу. Армин и Микаса сидели рядом. Армин что-то тихо, быстро говорил, его умный мозг, должно быть, лихорадочно пытался собрать рассыпающуюся реальность в хоть какую-то понятную картину. Микаса же была статуей. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене, но в этой неподвижности была такая концентрация ярости и скорби, что от нее веяло холодом. Я опустилась на свободный диван, чувствуя, как мягкая обивка принимает мое истощенное тело. Слова вокруг меня все еще были гулом, пока не прозвучала фраза, которую я, кажется, подсознательно ждала и боялась больше всего. — Если Энни была в кадетском корпусе, — голос Ханджи прозвучал устало, без обычной экспрессии, почти монотонно, но каждое слово било как молот, — то логично предположить, что носителей могло быть больше. Возможно, не один. «Могло быть больше». Слова не просто повисли в воздухе. Они вонзились в тихое озеро моего шока и взорвали его ледяную поверхность. «Больше». Не одна Энни. Не одна ложь, не одно предательство. Больше. Среди нас. Среди тех, кого я видела каждый день, с кем делила трапезу, над кем смеялась, кого ругала на тренировках. Среди тех, кого я считала своими детьми, своей ответственностью, будущим человечества. Мои ноги предательски просто отказались меня удерживать. Не было слабости, не было головокружения — было физическое, животное осознание кошмара такого масштаба, что тело отключилось. Колени подкосились, и я осела обратно на диван, который только что покинула, с глухим стуком. Мир накренился, поплыл. «Больше. Их могло быть больше». Рядом что-то мелькнуло. Леви. Он стоял ближе, чем я думала. Без слова, без изменения выражения на своем каменном лице, он протянул мне стакан с водой. Его движения были точными, экономичными. Я взяла стакан дрожащими пальцами, даже не глядя на него. Холод стекла обжег кожу. Я сделала маленький, автоматический глоток. Ледяная жидкость не принесла облегчения, только еще больше проявила сухость и горечь во рту. — С кем Энни общалась больше всего? — спросил Эрвин, обращаясь к кадетам. Его голос был ровным, тактическим, но в нем я слышала ту же тяжелую необходимость докопаться до правды, что и в кабинете. Эрен истерически, беззвучно усмехнулся. Звук был похож на рычание раненого зверя. — Ни с кем, — выпалил он, и в его голосе звенела боль, смешанная с презрением. — Она всегда была одна. Всех сторонилась. Мы думали, она просто… такая. — Нет. Голос Армина прозвучал тихо, но с такой четкостью, что перебил Эрена. Все взгляды устремились на него. Он сидел ссутулившись, но его глаза, обычно такие большие и выразительные, сейчас были прищурены, в них горел холодный, аналитический огонь. Он смотрел не на Эрена, а куда-то внутрь себя, в свою память, вытаскивая оттуда болезненные улики. — Это не совсем так. Если присмотреться… Чаще всего ее можно было заметить с Райнером и Бертольдом. Они всегда держались вместе. На тренировках, в столовой, в казарме. Они были… троицей. «Райнер и Бертольд». Имена ударили по сознанию с силой, сравнимой с тем ударом, что швырнул меня в стену. Я устремила на Армина дикий, почти невидящий взгляд. Не в него — сквозь него. И в голове, сквозь туман шока и боли, как вспышки молнии в грозовой туче, начали всплывать картинки. Да. Всегда. Массивный, неуклюже-добродушный Райнер, вечно пытавшийся быть опорой. Тихий, вечно сонный Бертольд, сливающийся с фоном. И между ними — маленькая, холодная Энни. Они не болтали, не смеялись. Они просто… существовали рядом. Троица. Молчаливая, отстраненная, невидимая. «Как я могла не сложить это раньше? Как я могла быть настолько слепой?» Ханджи тяжело вздохнула, перебивая тяжелое молчание, повисшее после слов Армина. — Проблема в том, — сказала она, потирая переносицу, — что сейчас у нас, возможно, не только враги среди людей. Стена Роза… она может быть прорвана. Наши дозорные сообщают о движении титанов за ней. Мы сидим на пороховой бочке, даже не зная, сколько у нас еще фитиля. Ее слова омрачили и без того мрачную атмосферу. Лицо Эрвина стало еще суровее. Эрен сжал кулаки еще сильнее. Армин побледнел. Мы не просто разоблачили шпионов. Мы, возможно, сидели в осажденной крепости, стены которой могли рухнуть в любой момент. И в этот самый миг, когда напряжение достигло пика, дверь в гостиную с грохотом распахнулась, влетев в стену. На пороге, запыхавшаяся, с огромными, полными ужаса глазами, стояла Саша Браус. — Командующий! — выдохнула она, едва переводя дух. — Депеша! Срочно! Она протянула Эрвину грязный, помятый свиток. Все замерли. Эрвин быстро развернул его, пробежал глазами по строчкам. Его лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение исказилось — не страхом, а холодной, расчетливой яростью и… срочностью. Он поднял голову. — Замок Утгард. Немедленно. Ханджи, Армин, Микаса и Эрен, собирайтесь. У нас нет ни минуты. Комната взорвалась движением. Ханджи рванулась к двери, Армин вскочил, Микаса поднялась с места, ее движения были резкими. И я встала. Боль в боку пронзила меня острой иглой, голова закружилась, но я уперлась ногами в пол. Внутри, сквозь трещины в ледяной пустоте, пробилось и запылало нечто новое. Острое. Жгучее. Целеустремленное. — Я тоже еду. Эрвин, уже повернувшийся к выходу, обернулся. Его взгляд стал жестким, командирским. — Рейна, нет. У тебя сотрясение, и ты в шоке. Ты не в состоянии. Тебе нужно… — Это незначительно, — перебила я его, и мой голос прозвучал неожиданно твердо, с хриплой металлической нотой, которой в нем не было с самого утра. Я шагнула к нему, глядя прямо в его синие глаза. — Если есть хотя бы призрачный шанс, что Бронированный где-то там… что он связан со всем этим… — Я сделала паузу, чувствуя, как ненависть, черная и всепоглощающая, поднимается из самого нутра, сжигая остатки слабости и шока. — Мне нужно быть там. Я должна убить его сама. Я видела, как в его глазах отразилось пламя, пылавшее в моем взгляде. Это была не ярость солдата. Это была личная, древняя, первобытная ненависть. Ненависть к тому, кто раздавил мой дом, мою семью, мое прошлое. Ненависть, которая теперь была единственным, что удерживало меня от полного распада. Единственным топливом. Эрвин смерил меня долгим, тяжелым взглядом. Он взвешивал риски — мою полезность как бойца против моей же уязвимости и нестабильности. Он видел мои трясущиеся руки, бледность, кровь на виске. Но он также видел и эту ненависть. Чистую, направленную, смертоносную. Он тяжело, почти беззвучно вздохнул, и в этом вздохе была капитуляция перед неизбежным. — Хорошо, — сказал он коротко. — Но только со стальными. И ради всего святого, Вагнер, береги себя. Я не могу позволить себе потерять еще одного опытного бойца из-за безрассудства. Он вышел, увлекая за собой других. А я осталась стоять посреди опустевшей гостиной, чувствуя, как та самая ненависть, получившая разрешение, растекается по жилам холодным адреналином, вытесняя боль и пустоту. Утгард. Бронированный. Месть. Это был мой новый компас. Единственный, что указывал направление в кромешной тьме.

***

Я стояла у полки со снаряжением, механически проверяя ремни УПМ, затягивая их с такой силой, что кожа на пальцах побелела. Действия были отточены годами, они не требовали мыслей. Мыслей, по правде говоря, почти и не было. Был только гул — низкий, настойчивый, как шум водопада где-то в глубине черепа. И сквозь этот гул пробивалось одно-единственное, четкое, жгучее намерение: двигаться. Ехать. Найти. Убить. Тень, перегородившая свет от свисающей с потолка лампы со свечами, заставила меня вздрогнуть. Я обернулась. Леви. Он стоял вплотную, ближе, чем обычно позволял себе. Его лицо в полумраке коридора казалось еще более резким, скульптурным, но в глазах, обычно таких холодных и непроницаемых, сейчас было что-то неуловимо другое. Не мягкость — никогда не мягкость. Но какое-то… напряжение. Груз, который он нес и теперь, казалось, касался и меня. Он молчал несколько секунд, просто глядя на меня, и в этой тишине был вес. — Рейна, — наконец произнес он, и его голос был тише, хриплее обычного, лишенный привычной отточенной резкости. — Я… — Он сделал крошечную, почти незаметную паузу, будто подбирая слова, что для него было редкостью. — Прости. За то, что усомнился. Тогда, в коридоре. И раньше. Слова его не удивили. Удивило то, что он их сказал. Леви не извинялся. Он действовал, приказывал, ругал, но не просил прощения. Это признание, вырванное у него тишиной после битвы и тяжестью новых открытий, тронуло что-то глубоко внутри, под слоями льда и ярости. Но это касание было болезненным, как прикосновение к свежему ожогу. Я посмотрела на него прямо. В моих глазах, я знала, не было ни укора, ни прощения. Была только усталая, горькая правда. — Я не злюсь, Леви, — сказала я, и мой голос прозвучал так же плоско и устало, как и я себя чувствовала. — Не на тебя. — Я отвела взгляд, уставившись в темноту коридора за его спиной. — Злиться мне стоит разве что на себя. За то, что была слепой. За то, что не увидела врага, когда он жил у меня под боком. Пригрела его на своей груди, дала ему тепло, защиту… любовь. — Последнее слово вышло шепотом, полным самоедства и горечи. — Я была дурой. И эта глупость стоит жизней Петры, Эрда… всех. Признание, высказанное вслух, было как нож, который я сама себе вонзила и провернула. Боль была острой, чистой, почти очищающей. Потому что она была заслуженной. Леви не стал спорить. Не стал утешать пустыми словами. Он просто шагнул еще ближе. И обнял меня. Это не было нежным объятием. Оно было крепким, быстрым, почти грубым, как удар, но без агрессии. Как якорь, который бросают тонущему в самую бурю. Его руки сомкнулись у меня на спине, сильные и несгибаемые. Я замерла, ошеломленная не столько самим жестом, сколько его абсолютной, нехарактерной для него прямотой. От него пахло кожей, сталью, мылом и дымом — знакомым, почти забытым за пять лет запахом, который когда-то означал дом. На мгновение лед внутри дал трещину, и сквозь нее хлынула такая волна невыносимой боли и слабости, что я чуть не вскрикнула. Мне захотелось обвиснуть в этих руках, разрешить себе на секунду не быть сильной, не быть солдатом, не быть мстительницей. Быть просто сломленной. Но я не позволила себе. Вместо этого я просто стояла, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, слыша его ровное, чуть учащенное дыхание у себя над ухом. И затем, так же тихо, почти шепотом, который гудел в самое ухо, он сказал: — Не сдохни там, Вагнер. Не «будь осторожна». Не «удачи». «Не сдохни». Это было его прощание. Его просьба. Максимум эмоций, на которые он был способен, сведенный к одному грубому, жизненно важному приказу. И в этой грубости было больше искренности, чем в тысяче красивых слов. Я кивнула, прижавшись лбом на секунду к его плечу, чувствуя шершавую ткань его мундира. Потом я вышла из объятия. Контакт прервался, но его тепло, его слова остались — не как утешение, а как факт. Как точка опоры в рушащемся мире. — Постараюсь, — хрипло выдохнула я, и это было всё, что я могла обещать. Он отступил, его лицо снова стало непроницаемой маской, но в глазах еще оставался отблеск того же тяжелого понимания, что было и у меня. Он кивнул один раз, коротко и резко, а затем развернулся и растворился в полумраке коридора, уходя по своим делам, к своим обязанностям. А я осталась стоять. И внутри, там, где секунду назад была слабость, снова, с удвоенной силой, закипело и забурлило то самое, что не давало мне рухнуть. Ненависть. Не слепая ярость, а холодная, целенаправленная, свинцовая тяжесть в груди. Она снова заполнила все пустоты, вытеснила минутную слабость, закалила решимость. «Бронированный». Образ массивного, покрытого броней чудовища, топчущего развалины Шиганшины, вспыхнул перед глазами ярче любого кошмара.

***

Холодный, режущий ветер на Стене Роза бил в лицо, срывая с губ остатки влаги и заставляя щуриться. Но этот физический дискомфорт был ничто по сравнению с тем, что бушевало внутри. Я стояла среди других на широкой каменной кладке, чувствуя, как каждая трещина в древнем камне будто резонирует с трещинами в моей душе. Воздух был прозрачным и звонким, и пах скрытой угрозой. Мы, разведчики, и спасенные кадеты — бледные, перепачканные сажей и кровью выжившие из Утгарда — образовали беспокойную, молчаливую толпу. Мой взгляд скользил по лицам. Конни, его обычно озорное лицо сейчас было искажено ужасом, он что-то быстро, сбивчиво рассказывал о «большой обезьяне», о титане, который говорил, который командовал другими. Его слова доносились обрывками: «...он был как человек...». Они должны были шокировать, переворачивать все представления о мире. Но мой мозг отказывался полностью погрузиться в этот новый кошмар. Он был занят другим. Слежкой. Мои глаза, будто сами по себе, раз за разом возвращались к ним. К Райнеру и Бертольду. Они стояли чуть поодаль, их спины были повернуты к нам, склонившись к Эрену, что-то говоря ему. Райнер жестикулировал, его массивная фигура казалась неестественно напряженной. Бертольд, как всегда, стоял в тени, почти недвижимый. Картина была настолько обыденной — товарищи беседуют между собой — и настолько чудовищно неправильной. В груди у меня, прямо под ребрами, где все еще ныли недолеченные переломы, начало клокотать. Не страх. Не паника. Острое, животное, инстинктивное предчувствие. Щелчок перед выстрелом. Напряжение тетивы перед спуском. Что-то должно было случиться. Сейчас. Кто-то коснулся моего локтя. Я вздрогнула. Ханджи. Она стояла рядом, ее лицо под капюшоном было серьезным, усталым, но в глазах, за стеклами очков, горел предостерегающий огонек. — Веди себя как обычно, — прошептала она так тихо, что слова почти унес ветер. И сразу же громче, переводя тему: — Имир все еще без сознания. Дыхание слабое. Непонятно, выдержит ли дорогу. Она кивнула в сторону носилок, которые несли несколько солдат. Я перевела взгляд. На окровавленных бинтах лежала бледная, почти прозрачная девушка. Имир. Еще одна. Еще одна из моих кадетов. Еще одна маска, под которой скрывался титан. Волна острого, физического отвращения и ужаса прокатилась по коже. Я сама ставила ей стойку. Поправляла хватку. Ругала за невнимательность. А она... Чем она была? Шпионкой? Убийцей? Еще одной ложью? — Она титан и скоро начнёт восстанавливаться, — произнесла я спокойно, но твёрдо. Хоть мой голос и был спокоен, я содрогнулась, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Сколько их? Сколько лжи я нянчила, лелеяла, пыталась защитить? Весь мир оказался театром, а я — слепой статист, не видевший кулис. И в этот самый миг, когда ненависть и отвращение достигли пика, все и произошло. Движение было настолько быстрым, настолько резким, что вырвало меня из оцепенения, как удар током. Мелькнули черные волосы, хлопок газа — и Микаса, будто пущенная из катапульты, рванулась через площадку. Ее цель была ясна. Райнер и Бертольд. В ее движении не было ярости в привычном понимании. Была холодная, абсолютная, безоговорочная решимость на убийство. Мое сердце замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. «Началось». Мыслей не было. Было только действие, вырвавшееся из самых глубин инстинкта и той самой клокочущей ненависти. Мое тело сорвалось с места раньше, чем сознание успело отдать приказ. УПМ взвыл, выплеснув последний газ. Я летела низко над камнями, не думая о плане, о последствиях. Я видела спину Райнера. Видела, как он оборачивается на крик Эрена, на стремительное приближение Микасы. На его лице в этот миг не было ни удивления, ни страха. Была странная, уставшая грусть и… обреченность? Мне было плевать. На долю секунды я оказалась рядом с ним, в зоне удара. Воздух свистел в ушах. В моей голове, пронзительно и ясно, вспыхнуло не слово, а вопль всей моей боли, потерь, предательства: — ЖИЗНЬ ЗА ЖИЗНЬ! Мой клинок, выхваченный на лету, сверкнул в холодном воздухе, целясь ему в шею, в то место, где пульсировала жизнь — ложная, вражеская жизнь. Я почти чувствовала, как сталь вонзится в плоть, отомстив за маму, за папу, за всех. Но он начал превращаться. Это не было похоже на вспышку Эрена. Это было стремительное, ужасающее искажение реальности. Его человеческая форма словно взорвалась изнутри, плоть и кости росли с чудовищной скоростью, поглощая пространство вокруг. А рядом, в ослепительном столбе пара, взметнувшемся к небу и обдавшем нас волной невыносимого жара, вырос другой кошмар — худой, исполинский, с кожей, пышущей адским пламенем. Колоссальный и Бронированный. Они стояли перед нами теперь не как кадеты, а как воплощение всего кошмара, что преследовал человечество. Как живое доказательство того, что враг был среди нас. Всегда. Два исполина, с которыми я делила хлеб. Чьи успехи и неудачи отмечала в журнале. Спасала от отчисления и ради кого подставлялась под удар. Вся ложь, вся горечь, вся невыносимая боль последних дней сконцентрировалась в этом одном душераздирающем зрелище. Рядом раздался крик. Нечеловеческий, разорванный, полный такой же предательской боли и ярости, что пожирала и меня. — ЧЕРТОВЫ ПРЕДАТЕЛИ! Эрен. Его лицо исказилось гримасой чистого, неконтролируемого бешенства. И земля содрогнулась в ответ. Новая вспышка, знакомая и чужая одновременно — наш титан отвечал на вызов их титанов. А я стояла. Ветер, теперь несущий запах гари и титаньего пара, трепал мои волосы. Я не чувствовала страха. Не чувствовала холода. Внутри не осталось места ничему, кроме одного. Мой взгляд, будто притянутый магнитом, прилип к массивной, покрытой броней фигуре. К Бронированному. К тому, чей гигантский след я видела на развалинах своего дома. Чей рёв был последним аккордом к гибели моей семьи. Весь мир сузился до него. Шум битвы, крики, грохот — всё это отступило, стало фоном. В голове, вытесняя все мысли, все планы, весь остальной мир, застучал один-единственный, первобытный импульс. Он пульсировал в висках, отдавался эхом в пустой грудной клетке, превращаясь в мантру, в цель, в единственный смысл моего существования в эту секунду и, возможно, во все следующие: Убить. Убить. УБИТЬ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ.