Глава 34.

Ночь в Хлорбе была неестественно тихой. Не той благодатной тишиной, что сулит покой, а тягучей, выжидательной, будто само небо затаило дыхание. Я стояла на узком каменном балкончике нашего временного пристанища — казарме Гарнизона. Внизу раскинулся городок, окутанный сном. Тёмные крыши, редкие фонари, бросающие на мостовую жёлтые, бесполезные круги света. Окна везде были закрыты. Люди за этими окнами храпели, ворочались в постелях, сплетничали на кухнях, растили детей, не подозревая, что уже утром их жизнь может измениться. Я глубоко затянулась, чувствуя, как едкий дым заполняет лёгкие, жжёт, а потом приносит долгожданное, обманчивое облегчение. Мой взгляд, преодолев тёмные дома, упирался в Стену. В ту самую, за которой сейчас, пыхтя и скрежеща костями земли, ползло оно. Титаническое воплощение Рода Райсса. К этой самой Хлорбе, где в пелёнках сопели младенцы, а старики грели кости у каминов. «Они не знают». — Мысль звучала в голове настойчиво и горько. — «Как не знали жители Шиганшины». Я помнила. Помнила тот день, когда небо было таким же ясным, а страх — абстрактной сказкой для непослушных детей. А потом Стена рухнула, и сказка вылезла наружу с плотью, костями и ненасытной пастью. Теперь я, пережившая тот ад, стояла здесь и ждала, когда новая сказка, рождённая не извне, а из самой человеческой подлости, постучится в ворота. Пальцы сами потянулись к холодному металлу на груди. Крылья Свободы. Когда-то этот символ вселял надежду, а теперь казался тяжёлым, как виселица. Я теребила его, ощущая под пальцами знакомые острые грани, и мысли метались, мутные и беспросветные: пещера, сверкающие кристаллы, кровь, насмешливый взгляд Траута, загадочная тень Люка... Всё это напоминало бесконечный кошмар. Сзади раздались шаги. Тихие, чёткие, узнаваемые безошибочно. Я вздрогнула, не от страха, а от резкого возвращения в реальность, и повернула голову. Леви был без куртки, в простой тёмной рубашке, закатанной до локтей. Его лицо в тени от карниза казалось вырезанным из прочного камня. Взгляд, острый как всегда, сразу же нашёл в моей руке тлеющую сигарету. Брови Леви едва заметно сошлись, выражая молчаливый, но красноречивый упрёк. Я закатила глаза, опережая возможные слова. — Не начинай. Только это и держит нервы в относительном порядке. Хоть какая-то иллюзия контроля. Он негромко цыкнул языком. Короткий, раздражённый звук, но больше ничего не последовало. Он понимал. Сегодня он понимал. Вместо нравоучений он опустился на низкий, обшарпанный парапет рядом, спиной к спящему городу, и произнёс, глядя куда-то сквозь меня, в глубь комнаты за моей спиной: — Скоро все соберутся. Будем решать, как останавливать это. Он слегка кивнул в сторону Стены, туда, где таилась угроза. Я снова затянулась, наблюдая, как дым клубится в теплом летнем воздухе. — Нам хоть в чём-то повезло. Он огромен и неповоротлив. Чтобы промазать по такой махине — надо быть слепым. — Это не везение, — парировал он, и его голос был сухим и аналитичным. — У таких… размеров, возможно, нет чёткого «затылка». Уязвимое место найти будет в сотни раз сложнее. И отрубить что-то такому… всё равно что пилить гору. Бесполезно. Мы замолчали. Тишина между нами не была пустой — она была густой, словно дым, наполненная невысказанными словами. Мы оба смотрели на горизонт. Небо за гребнем Стены начинало менять цвет. Это был не рассвет — до него было еще далеко. Небо розовело от далёкого, зловещего света. Возможно, это были пожары, оставленные на его пути. Или, может быть, само его дыхание окрашивало небеса в этот тревожный оттенок. Голос мой сорвался почти сам собой, тихий, обращенный к пустоте: — Как думаешь… те, кто остался там, в пещере… Успел ли кто-то выбраться? Леви побледнел. Я увидела это краем глаза — его бледная кожа стала чуть светлее. Он думал не о безликих полицейских. Его мысли были в глубине пещеры, у подножия кристаллов, где скрылся Кенни. Этот человек, возможно, был единственным его родственником. Но если Кенни погиб, узнать это уже не удастся. Он собрался, сделав короткий, почти незаметный вдох. — Вряд ли, — выдавил он наконец, и в его обычно ровном голосе проскользнула хрипота, которую он не смог скрыть. — Пещера обрушилась сразу после его превращения. Надеяться не на что. Я горько, беззвучно усмехнулась, чувствуя, как эта усмешка обжигает губы. — Вот и не удалось мне нормально поговорить с Траут. Узнать про Люка… — Я снова поднесла сигарету ко рту, затянулась, выпуская дым в розовеющее небо. Он смешивался с туманом, растворяясь. — Какой бы стервой она ни была… Такой конец… Она не заслуживала. Никто не заслуживает быть раздавленным в темноте под тоннами камня. Он не ответил. Вместо этого придвинулся ближе. Тёплая и сильная рука обвила мою талию, осторожно, но решительно притянув к себе. Не его это было — говорить слова утешения. Но этот молчаливый жест, простое прикосновение, означающее «я здесь», значили больше любых слов. Он прижался губами к моему виску, где под тонкой кожей бился пульс. Поцелуй был нежным, тёплым, тихим, как невысказанное обещание. Я повернула к нему лицо. В его глазах, обычно таких неуловимо-холодных, отражался отсвет далёкого зарева и, возможно, что-то ещё — что-то сломанное и в то же время невероятно стойкое. В моих собственных, уставших и полных теней, не было больше места для масок. — Я люблю тебя, — прошептала я. Слова вышли сами, легко, как выдох, который я сдерживала слишком долго. Он смотрел на меня, и в его взгляде что-то оттаяло, смягчилось, открылось. Он не улыбнулся. Но его губы коснулись моих — быстро, твёрдо, без сомнений. — И я тебя, — сказал он так же тихо, но с той самой незыблемой определённостью, которая была фундаментом всего, что он собой представлял. И в этом не было пафоса, только простая, выстраданная правда, на которой сейчас, в этой хрупкой тишине перед бурей, держался весь наш мир.

***

Утро было холодным и серым, воздух пах порохом, который еще не успели поджечь. Вершина Стены Сина продувалась ледяным ветром, заставляя зябко ежиться даже в плотной куртке. Я стояла на краю, где каменная кладка сменялась грубо сколоченными деревянными лесами для орудий, и смотрела вниз на широкое поле, усыпанное редкими деревьями. И он там был. Род Райсс. Вернее, то, во что он превратился. Это была не просто куча мяса. Это была часть природы, ожившая и обретшая зловещий разум. Гора плоти кровавого цвета медленно, с пугающей регулярностью ползла к подножию Стены. Каждое её движение сотрясало землю, вызывая глухой, похожий на подземный гром рокот. От этого зрелища — от его масштабов, от немого, животного страдания, исходящего от этого существа, — по моей спине пробежали мурашки. Они были не колючими, а тяжёлыми, неприятными, как прикосновение скользкой змеи. Рядом, в двух шагах, разгорался спор, острый и тихий, как поединок на кинжалах. — Это мой долг. Мой грех. Мой отец, — голос Хистории был сдавленным, но в нём звенела сталь, которую я раньше в ней не слышала. Она стояла, сжимая кулаки, её обычно спокойное лицо побледнело и напряглось. — Я должна быть тут. Я должна это сделать. Над ней возвышался Эрвин Смит. Его фигура, с пустым рукавом, закреплённым у груди, выглядела монолитной. Взгляд его был холодным и безжалостным, он оценивающе смотрел на неё. — Вы — будущее этих Стен, ваше величество. Вы — законная наследница, символ, вокруг которого мы должны объединиться. Рисковать вами — преступная роскошь. Ваша жизнь теперь принадлежит не вам, а всему человечеству внутри этих Стен. Логика командира была безупречна, но в этот момент она казалась невыносимо чуждой. Я обернулась к ним. Ветер пытался унести мои слова, но я вложила в них всю свою убежденность, закаленную в горниле личных потерь. — Она должна решать сама, командующий, — сказала я, и мой голос прозвучал чётче, чем я ожидала. — Иногда, чтобы жить дальше, нужно самому уничтожить своего демона. Иначе он будет преследовать тебя вечно, даже с короной на голове. Эрвин бросил на меня короткий, пронзительный взгляд. В нём читались неодобрение, раздражение и что-то ещё — понимание истины, которая важнее тактики. Хистория тоже посмотрела на меня, и в её глазах, полных отчаяния и ярости, мелькнула искра. Но это была не благодарность, а надежда, что хоть кто-то ее понял. Я не стала ждать продолжения. У меня было своё место в этом спектакле. Я отошла, оставив их разбираться с царственным грузом. И началось. Сначала загремели пушки Гарнизона. Резкие, оглушительные выстрелы, разрывающие тишину, вспышки огня у их жерл. Снаряды, свистя, летели к гиганту и врезались в его бока с глухими, влажными плюхами. Они оставляли на его коже чёрные, дымящиеся вмятины, из которых сочилась густая, тёмная жидкость. И всё. Он даже не замедлил ход. Это было похоже на то, как ребёнок швыряет гальку в скалу. Бесполезно. Унизительно. И тогда недалеко от меня вспыхнула знакомая молния. Грохот, столб пара, и из него родился Эрен в своей титаньей ипостаси. В этот момент ко мне протиснулся Жан. Лицо его было напряжённым, в руках он нёс ведро, полное ледяной, мутной воды. — Держите, — бросил он коротко. Я схватила ведро обеими руками, не раздумывая. Подняла его над головой и выплеснула воду на себя. Холод пронзил меня от макушки до пят, смывая остатки сна, страха и сомнений. Вода стекала за воротник и по спине, но я уже не замечала её. Чувствовала лишь ясную, холодную решимость. Встряхнув головой, чтобы сбросить капли, я выхватила клинки. Металл с лязгом занял своё место в моих ладонях. Теперь наше время. Титан Райсса, будто раздражённый суетой у своих ног, наконец поднялся. Не полностью — его ноги, казалось, всё ещё были вплавлены в землю, — но его туловище и чудовищная голова взмыли вверх, заслонив полнеба. И Эрен использовал этот миг. Он бросил в зияющую черную пасть тюк с несколькими бочками, крепко связанными тросами. Они влетели внутрь, как горошины. Тишина. Длиной в одно сердцебиение. Потом мир разорвался изнутри. Взрыв был не таким, как от пушек. Он был глухим, сдавленным, будто чудовище проглотило солнце. И затем его голова… просто перестала существовать. Она не упала — она разлетелась. На тысячи окровавленных, дымящихся кусков, которые, медленно вращаясь, понеслись в небо, а потом начали сыпаться обратно, как адский, мокрый град. — ВПЕРЁД! — прозвучала команда, но мы уже рванули. Элитный отряд, как стая голодных волков, бросился не на тело — на эти летящие куски. Это был самый безумный, самый отчаянный бой в моей жизни. Мы не сражались с существом — мы уничтожали его остатки. Горячие, размером с повозку, куски плоти падали вокруг с шумом рвущейся ткани и хлюпающим звуком. Я летела, уворачиваясь от них, тросы впивались то в Стену, то в ещё не остывшие глыбы. Мои клинки работали без остановки. Я не целилась — я резала всё, что пролетало рядом, рассекая дымящуюся плоть на ещё более мелкие части, пытаясь докопаться до той самой, в которой могла таиться искра жизни этого колосса. В воздухе стоял тошнотворный запах гари, крови и чего-то кислого. И я увидела, как Хистория, её лицо было искажено не страхом, а чистейшей, бездонной ненавистью, вонзила свои клинки в один из самых крупных, всё ещё пульсирующих обломков. Она резала его с тихим, сдавленным рычанием, пока тот не разлетелся на части и не обратился в пар. Всё замерло. Грохот стих. Подножие Стены, усеянное тлеющими, медленно испаряющимися кусками, лежало в гробовой тишине. Гигантское тело начало медленно, как гора во время оползня, оседать, превращаясь в огромную бесформенную массу, которая тут же начала расползаться паром. Я опустила клинки, ощущая, как дрожь от напряжения пробегает по рукам. Глубокий, долгий выдох вырвался из моей груди. — Одной проблемой меньше, — прошептала я в тишину. — Еще один демон повержен. А потом поднялась Хистория. Она стояла на возвышении из ещё не до конца испарившейся плоти своего отца, её плащ развевался на ветру. Она была вся в саже и крови, но в её позе была непривычная, царственная прямота. У подножия Стены столпились солдаты Гарнизона и Разведкорпуса, жители Хлорбы, выбежавшие посмотреть на конец кошмара. Все они смотрели на неё. И она заговорила. Голос её, негромкий, но отчётливый, нёсся над опустошённым полем: — Я — Хистория Райсс. Дочь Рода Райсса, последнего законного короля этих Стен. Этим мечом, — она подняла окровавленный клинок, — я прервала цепь тирании и безумия. И теперь, перед лицом Бога и вас, людей, я принимаю бремя, которое принадлежит мне по праву. Отныне и до скончания веков я — ваша королева. И я поведу вас не в прошлое страха, а в будущее, которое мы отвоюем сами! Тишина в ответ была оглушительной. А потом где-то в толпе раздался первый крик. Не «ура», а что-то более глубокое, хриплое, полное облегчения и новой, хрупкой надежды. И этот крик подхватили другие. Она стояла перед ними, не улыбаясь, с лицом, омытым горем и решимостью, и в этот миг она была не девочкой, скрывающейся под чужой личиной, а настоящим лидером. Тем, кто убил своего демона и вышел из тени, чтобы повести других к свету. Пусть даже этот свет был всего лишь отсветом пожарища на краю пропасти.

***

Лошади под нами фыркали, уставшие, чуя пепел и смерть ещё до того, как мы увидели место. Часовня Райссов. Теперь это название звучало как насмешка над самим понятием святости. То, что предстало перед нами, было не зданием, а грудой почерневшего, искорёженного камня. Обломки балок торчали из-под завалов, как сломанные кости гиганта. Воронка на месте входа в подвал зияла, как провал в преисподнюю, засыпанная щебнем и пылью. Воздух был густым, пахнущим гарью, разложением и холодным камнем. Мы спешились — человек десять, включая Леви и меня. Приказ был ясен: проверить, остались ли выжившие, собрать возможные улики. Но мы все знали — это была не просто задача. Это был ритуал. Мы отдавали дань уважения месту, где чуть не потеряли всё. Под хаосом разрушений виднелись очертания пещеры, точнее, того, что осталось от неё. Свод обрушился, закрыв основное пространство, но у края, словно отколовшийся кусок гигантской жеоды, выступала часть кристаллической стены. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь облако пыли, косо падали на неё, и грани слабо мерцали призрачным светом. Синевато-зелёный, холодный отблеск. Точь-в-точь как... Как кристалл, в котором заточила себя Энни. Память обрушилась на меня, словно удар, и я на мгновение задержала дыхание. Не боль предательства — к ней я уже почти привыкла. А сам образ. Этот холодный, совершенный, безжалостный саркофаг. И вот он здесь, такой же холодный и безжалостный, ставший могилой для других. Жизнь, как всегда, любила циничные рифмы. Я заставила себя идти, осторожно ступая по шатким камням вдоль края обрыва. Взгляд скользил по заваленному пространству, выхватывая предметы: клочья ткани, обгоревший кожаный ремень, блеск разбитых стёкол, которые могли быть прицелом… И вдруг — белое пятно. Не синее и не чёрное. Платиново-белое, пыльное, но всё ещё различимое. Оно лежало под тяжёлой массой небольшого, но крупного кристалла, упавшего, словно крышка гроба. Я приблизилась, и сердце тяжело упало в пятки. Траут Карвен лежала на боку, словно прикорнув, её лицо было обращено вверх. На скуле виднелась ссадина, из уголка рта стекала тонкая струйка запёкшейся крови. Но в целом она казалась целой. Её надменные и острые черты сейчас выглядели удивительно спокойными, почти безмятежными. Смерть, казалось, сняла с неё маску вечной соперницы, показав просто молодую, уставшую девушку. Ярости не было. Не было и удовлетворения. Только густая, усталая грусть, словно осадок на дне старого вина. Мы были врагами. Она была частью системы, похитившей наших детей. Но в этот момент я видела не врага. Я видела кадетку с соседней койки, чьей причёске когда-то тайно завидовала. Видела одно из тех надменных лиц, которые, как оказалось, могут так просто исчезнуть. Я поднесла сжатый кулак к груди, к тому месту, где под курткой лежал кулон. Жест солдатской чести павшему. — Земля тебе пухом, Траут Карвен, — прошептала я так тихо, что слова растворились в шелесте ветра над развалинами. Потом отвернулась. Смотреть больше не было сил. Эта смерть была слишком… обыденной. Слишком бессмысленной. Я подняла глаза, ища взглядом Леви, чтобы отчитаться или просто почувствовать знакомую точку опоры. И увидела его силуэт. Он стоял не у завала, а в двадцати шагах, у самой кромки леса, начинавшегося за полем разрушений. Стоял неестественно прямо и неподвижно, как столб. Я пошла к нему, камни хрустели под сапогами. По мере приближения я начала различать детали. Он смотрел не в лес. Он смотрел вниз, под старое, раскидистое дерево на опушке. У шершавого ствола дерева сидел человек. Точнее, то, что от него осталось. Лохмотья одежды едва прикрывали бледную, исхудавшую кожу, покрытую синяками и ссадинами. Но в этом истощённом теле ещё теплилась жизнь — она светилась в остром, живом взгляде, направленном на Леви. Это был Кенни Аккерман. Я замерла в нескольких шагах, не решаясь приблизиться, не решаясь нарушить то, что происходило между ними. И услышала хриплый, но на удивление ясный голос умирающего: — ...твоя мать... Кушель... Она была моей младшей сестрёнкой. Родной кровью. Мир вокруг меня на миг поплыл. Я резко, почти судорожно повернула голову к Леви. Он стоял, застыв, как глыба льда посреди весны. Вся кровь отхлынула от его лица, оставив мертвенную, фарфоровую бледность. Его глаза, всегда такие прищуренные, контролирующие, были теперь распахнуты до предела. В них читался не просто шок. Это было столкновение миров, обрушение целой вселенной предположений в одну-единственную, оглушительную правду. Он не дышал. Инстинктивно, не раздумывая, я сделала шаг и осторожно, едва касаясь, положила руку ему на плечо. Не чтобы удержать, а чтобы обозначить присутствие. Я здесь. Я с тобой. Этот маленький жест не ускользнул от Кенни. Его взгляд, всё ещё острый как бритва, скользнул с Леви на меня. И на его окровавленных, потрескавшихся губах дрогнула тень чего-то — не улыбки, а скорее горькой, одобрительной усмешки. — Рад... что мальчишка... не остался в этой жизни одиноким, — прохрипел он. Потом его тело содрогнулось от приступа кашля — глухого, булькающего, страшного. Леви сделал резкий, порывистый шаг вперёд, его рука непроизвольно протянулась, но замерла в воздухе, будто он боялся прикоснуться, боялся сломать эту хрупкую, кровавую реальность. — Побереги силы… — начал он, его голос сорвался на хрипотцу. Кенни слабо, но выразительно махнул рукой, отмахиваясь от пустой надежды, от лживых утешений. — Я знаю... что скоро умру, — он откашлялся, тяжело дыша, и его взгляд снова нашёл меня. Серые глаза, похожие на глаза Леви, но затуманенные болью, внимательно изучали меня. — Красивая... — выдохнул он. — Чем-то похожа на Кушель... Потом он собрал последние капли сил, и его шёпот стал едва слышным, но от этого ещё более весомым, как завещание, высеченное на камне: — Будьте... счастливы, дети... Не дайте роду Аккерман... угаснуть... Он с трудом пошевелил рукой, зажатой в кулак. Пальцы разжались, открывая маленькую прочную железную коробочку, тускло блестевшую в лесной тени. Он протянул её Леви. Тот машинально, почти не глядя, взял её. В тот миг, когда коробочка перешла из одной руки в другую, взгляд Кенни померк. Сила воли, которая держала его на плаву, исчезла. Его голова бессильно склонилась к шершавой коре дерева. «Всё». Я смотрела на эту сцену с леденящим, почти мистическим страхом. Вот он, легендарный Кенни Аккерман. Убийца, призрак, дядя — тень, преследовавшая столько жизней. И я встретила его здесь, на краю леса, на пороге вечности. От легенды остались лишь последние хрипы и коробочка в руке любимого человека. Леви замер. Он стоял, сжимая железный ящичек так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Вся краска, ненадолго вернувшаяся, снова сошла с его лица, оставив его пепельным. Я увидела, как его руки, всегда такие твёрдые и уверенные, едва заметно дрогнули. Не от страха. От шока, который наконец прорвал все внутренние дамбы. Я прижалась к его груди, уткнулась лицом в шею, ощущая под губами холодную кожу и быстрый пульс. — Я с тобой, — прошептала я ему в ухо, вколачивая эти слова в оцепенение, в которое он погрузился. — Я здесь. Я никуда не уйду. Он обнял меня, схватил так крепко, что у меня на миг перехватило дыхание. Он прижал меня к себе, спрятав лицо в моих волосах. Его тело слегка дрожало. — Только нашёл… — выдохнул он, и его голос, приглушённый моими волосами, звучал сломано, по-детски потерянно. — Только узнал… И уже… потерял. От этих слов, от этой неприкрытой боли в его обычно таком незыблемом голосе у меня внутри всё сжалось, заныло. Я обняла его ещё сильнее, гладя ладонью по спине, по твёрдым, сведённым в комок от напряжения мышцам. Мы стояли так, двое уцелевших солдат, перед телом человека, который был для одного нежданной семьёй, для другого — разгадкой старой тайны, а для обоих — ещё одним кирпичом в стене потерь, что отделяла нас от того мира, где у людей есть прошлое, а не только поле боя. И мы молчали, потому что все слова уже были сказаны умирающим, а наши были бессильны перед простым, неумолимым фактом смерти.

***

В кабинете Эрвина Смита всегда пахло деревом, пылью и старыми книгами. Этот запах не менялся даже при переездах штаба. Он стал символом Разведкорпуса — стойким, непритязательным, пропитанным усталостью и решимостью. Солнечный свет, бледный и косой, проникал сквозь высокое запылённое окно. Он освещал лица вокруг стола: Эрвин во главе, его пустой рукав, аккуратно прикреплённый к груди, напоминал о цене. Справа от него сидела Ханджи, обычно неугомонная, но сейчас удивительно тихая. Её пальцы нервно перебирали край блокнота. Слева — Марлен и Дирк. Их лица, изрезанные годами службы, напоминали старые карты сражений. Напротив них мы с Леви. Он сидел прямо, неподвижно, руки лежали на столе ладонями вниз. Взгляд был прикован к Эрвину, но я знала: он видит что-то далёкое — может быть, тень под деревом на опушке леса. Эрвин не стал тратить время на преамбулы. Его голос, низкий и немного хриплый после недавних событий, заполнил комнату с весом холодного железа. — Через месяц мы выступаем к Шиганшине. Цель — возвращение всей территории внутри Стены Марии. И достижение подвала в доме Гриши Йегера. В воздухе повисла тишина, густая и значимая. «Возвращение Марии». Эти слова годами были несбыточной мечтой, боевым кличем, почти абстракцией. Теперь они звучали как приговор к исполнению. — Мы не знаем, что нас ждёт за той Стеной, — продолжил Эрвин. Его единственная рука лежала на столе, пальцы слегка постукивали по дереву. — Бронированный и Колоссальный показали, что наши противники обладают знаниями, о которых мы не подозревали. Они могут быть готовы к нашему приходу. Подготовка должна быть тотальной. Каждый час на счету. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, перешёл на нас с Леви, потом на Ханджи. — Тренировки Эрена по затвердеванию становятся приоритетом номер один. Ежедневно. На пределе его сил. Он — не просто наше оружие. Он — единственный шанс заделать дыру в Марии. Единственный шанс вернуть нам кусок нашего мира. Ханджи кивнула, но в её глазах, обычно горящих энтузиазмом, мелькнула тень сомнения. Она знала, как это даётся мальчишке, как он исходит кровью после каждой неудачи. Леви, сидевший рядом со мной, лишь слегка сжал губы. Он знал цену этой «надежды» лучше всех. Эрвин замолчал. Его пауза затянулась. Он внимательно посмотрел на всех присутствующих, и его взгляд стал холодным и жёстким, как у мастера, доверяющего свои лучшие инструменты для самой опасной работы. — Есть ещё один аспект, — сказал он, и его голос стал ещё тише, отчего каждое слово обретало особую чёткость. — Леви. В твоём ведении сейчас находится сыворотка. Шприц, способный превратить человека в титана и передать его силу. Комната будто вымерла. Даже пылинки в луче света, казалось, застыли. Я почувствовала, как под столом непроизвольно сжались мои пальцы. Леви не шевельнулся, но я видела, как напряглись мышцы его челюсти. Эрвин не отводил от него взгляда. — Во время экспедиции к Марии ты будешь носить этот шприц. Ты станешь его хранителем. Если случится… — он задумался, подбирая слова, — если возникнет чрезвычайная ситуация, когда для спасения миссии или значительной части команды потребуется носитель силы титана, тебе придется принять решение. Ты сам выберешь, кому её ввести, и сделаешь инъекцию. Тишина оглушила. Я смотрела на Эрвина, пытаясь уловить в его непроницаемом лице хоть что-то кроме холодной логики. Он не просто возлагал на Леви дополнительную ношу. Он вручал ему право принимать судьбоносные решения. Право выбирать, кого из своих людей превратить в оружие, монстра или жертву. Кого обречь на существование (если это можно так назвать) в теле титана. Это был чудовищный, богохульный выбор. И Эрвин спокойно, без колебаний, возложил его на плечи Леви. Я перевела взгляд на него. Он сидел всё так же прямо. Лицо — маска. Но я, знавшая каждую его микромимику, видела. Видела, как глубоко в его серых глазах, за стеной контроля, промелькнула тень — не страха, а той самой неподъемной тяжести. Он не спорил. Не задавал вопросов. Он просто медленно, почти церемониально, кивнул. — Понял. Одно слово. В нём была вся его суть. Принятие долга, каким бы чудовищным он ни был. — Остальное — детали тактики и логистики, — Эрвин словно отмахнулся от только что озвученного кошмара, как от рутинного вопроса с провизией. — Марлен, Дирк, вы займётесь мобилизацией и снабжением. Ханджи — продолжайте работу с Эреном. Леви, Рейна — тренировка элитного отряда и общая боевая готовность. Он откинулся на спинку кресла. Впервые его тело выдало усталость — глубокую, пронизывающую до костей. — У нас месяц на подготовку. Но прежде… — он взглянул на нас, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто почти человеческое. — Я даю вам неделю. Неделю отпуска. Проведите её так, как считаете нужным. Навестите тех, кого нужно. А потом… начнётся ад. Самый страшный и важный ад в нашей жизни. На этом всё. Стулья заскрипели. Марлен и Дирк тяжело поднялись, их лица были мрачны. Ханджи, что-то бормоча себе под нос, поспешно стала собирать свои бумаги. Леви встал. Его движения были точными, как всегда, но в них была какая-то механистичность. Я поднялась вслед за ним, ощущая холодок на спине, не связанный с дуновением из окна. Эрвин уже стоял у карты на стене, его одинокая фигура казалась непоколебимой. Он только что принял ужасающее решение, переложив часть его бремени на того, кого, возможно, ценил больше всех. И дал нам неделю. Это была неделя передышки перед прыжком в неизвестность. «Возвращение Марии». Эти слова теперь звучали в моей голове не как надежда, а как похоронный звон. И в глубине души, где прячутся самые тёмные предчувствия, что-то шептало, что шприц в руках Леви — это не инструмент спасения. Это семя новой, ещё более страшной трагедии. И эта неделя — не отпуск. Это тихий час перед бурей, которую мы, возможно, не переживём.

***

Тьма поглотила меня, как густой, липкий деготь. Из этой тьмы возникли очертания, невыносимо знакомые. Развалины Шиганшины, первозданные, ещё дымящиеся, пропитанные запахом пепла, крови и страха пятилетней давности. Под ногами крошился камень, острые обломки впивались в подошвы, но боли я не чувствовала. Только одно — потребность бежать. Впереди, всегда на расстоянии нескольких шагов, мелькал его силуэт. Такой же, как в моей памяти: всегда прямой, в потертой куртке Разведкорпуса… Эрек. — ЭРЕК! — кричала я, но голос терялся в гуле руин. Я изнемогала от быстрого бега, вытягивая руку, почти касаясь его плеча. И в момент, когда пальцы были готовы схватить ткань, он исчез, как мираж, и появился снова в десяти метрах, у обгоревшего каркаса фонаря. — Стой! Вернись, пожалуйста! — голос сорвался на шёпот, дрожащий от отчаяния. Ноги ослабли, в груди кололо, словно тысячи игл впивались в сердце. Я споткнулась о железную балку, скрытую под пеплом. Падение было медленным, но безжалостным. Я рухнула на колени, а затем на руки, ощущая, как острые каменные осколки впиваются в ладони. Подняться сил не было. Единственное, что я могла, — это ползти, протягивая окровавленную руку в пустоту, где он стоял, уже не оборачиваясь. — Не оставляй меня снова… Эрек, умоляю… Я больше не вынесу… Слёзы текли по грязным щекам, оставляя белесые борозды, смешиваясь с пеплом на губах. Я рыдала, прижимаясь лбом к холодному камню, в отчаянии, какого не знала даже в самые тёмные дни. И тогда мир вспыхнул. Не светом, а тремя ослепительными вспышками молний. Они рождали не гром, а зловещие силуэты. Слева — испепеляющий жар, от которого воздух вскипал. Колоссальный возвышался, как живая гора, пышущая паром. Справа — глухой металлический лязг и сверкающая на лунном свете броня. Райнер. Его пустые глаза в прорези шлема смотрели на меня. Без ненависти. Без всего. А прямо передо мной из клубов пара появилась она. Совершенная, устрашающая, с маской Женской особи. Это была моя Энни. В её огромной, но удивительно чёткой руке трепетало крошечное, хрупкое тело Эрека. Он кричал, но его голос терялся в гуле их присутствия. — НЕТ! — вопль вырвался из самого нутра, раздирая горло. — Энни, отпусти его! Ради всего святого! Ради тех ночей, когда мы говорили до рассвета! Ради слёз, которые ты мне показывала! Ради той… ради той любви, что была между нами! Ты же знаешь! ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, КАК ОН МНЕ ДОРОГ! Я ползла к ней, не в силах встать, протягивая трясущиеся руки. Я умоляла не ту девушку, что жила со мной, а монстра, в глазах которого светился лишь холодный, бездушный кристалл. Райнер посмотрел на меня пустым взглядом и сказал одно слово. Спокойно, четко, как будто отдавал рутинный приказ. — Кончай. Маска Энни не дрогнула. Её пальцы, острые и неумолимые, сомкнулись. Звук. Не хруст. Не крик. Что-то гораздо хуже. Звук рвущейся плоти, ломающихся костей, раздавливаемой жизни. Короткий, влажный, окончательный. И потом — тепло. Горячее, липкое, невыносимое. Оно хлынуло на меня водопадом, залив глаза, рот, нос. Я захлёбывалась, давясь солёной медью его крови. Она текла по волосам, затекала за воротник, заполняла собой всё. Мир стал красным. Алым. Слепяще-алым. И в этой алой мгле я видела, как безжизненное, искалеченное тело моего брата падает к моим ногам, а Энни отряхивает с пальцев его остатки. Я закричала. Без звука. От всего ужаса, от предательства, от потери, которая рвала душу на части. И проснулась. Резко. Молча. Глаза открыты в темноту, полные невыплаканных слёз. Тело содрогалось в последних судорогах падения, сердце колотилось у горла, отбивая дикий, панический ритм. Воздух. Мне не хватало его. Я сидела, хватая ртом холодный, спёртый воздух комнаты, пытаясь выгнать из лёгких призрачный запах крови и пепла. Рядом было ровное, глубокое дыхание Леви. Он спал, повернувшись ко мне спиной, его силуэт был спокоен и реален. Этот контраст — между адом в моей голове и мирным покоем здесь — был почти невыносим. Пальцы, дрожащие и холодные, сами нашли спасение. Они наткнулись на металлический холодок на моей груди. Крылья Свободы. Я схватилась за него, вцепилась так, что острые крылья впились в ладонь. Боль. Острая, точечная, настоящая. Она стала якорем. Я водила большим пальцем по знакомым граням, снова и снова, пытаясь стереть с кожи воображаемую липкую кровь, пытаясь доказать себе: «Сейчас. Ты здесь. Эрек умер давно. Энни в кристалле. Это был сон. Только сон». Но тело не верило. Лёгкие по-прежнему сжимались паникой. В комнате было душно, темно, тесно. И в этой тесноте мне почудилось движение. В самом тёмном углу, где сходились тени от шкафа и комода. Там будто сгустилась тьма плотнее, приняла форму. Высокую, человеческую. Я замерла, перестав дышать. Пристально вглядывалась. Силуэт не двигался. Просто стоял. Смотрел. За окном, затянутым тяжёлыми облаками, полыхнула молния. На долю секунды слепящий, синеватый свет ворвался в комнату, выхватив из мрака каждый предмет. Угол. Пустой. Только складки на тяжёлой портьере да груда книг на столе. Силуэта не было. Я продолжала смотреть туда, пока в ушах не отзвучал гром, а перед глазами не перестали стоять световые пятна. Никого. Разум нашептывал: игра света, усталость, отголосок кошмара. Но под кожей, в глубине спинного мозга, где живут древние, звериные страхи, полз холодок. Ощущение, что я не одна в этой комнате, что призраки из сна пришли со мной, встали в углу и теперь ждут, когда я снова закрою глаза, чтобы вернуться. Чтобы снова показать мне, как рвут на части последние остатки моего прошлого. Я медленно, очень медленно откинулась на подушку, не отпуская кулон. Вцепилась в него, как в спасательный круг. И смотрела в потолок, где танец теней от ветки за окном казался теперь зловещим и многозначительным. Сон отступил, оставив после себя не покой, а зияющую, тревожную пустоту и тихий, неумолимый вопрос: «Что, если это был не просто кошмар? Что, если это — предчувствие? Тень от того ада, что ждёт нас у разлома в Стене Мария?»