Глава 33.

Два дня спустя. Вторые сутки. Хотя слово «сутки» звучит слишком громко для этого тягучего, вязкого ощущения времени, которое больше напоминает движение смолы по стволу сосны, чем течение. Время здесь измеряется не часами, а ударами сердца — слишком быстрыми и редкими промежутками между попытками прислушаться к лесу. Каждый шорох, каждый хруст ветки — потенциальная угроза. Я сижу на замшелом камне у кромки леса. Спина прямая, плечи расслаблены — вид полного спокойствия, который я обязана показывать. Передо мной, на расстеленном плаще, наши скудные припасы. Рядом находятся они. Армин склонился над картой, его светлые волосы спадают на лоб, обычно ясный взгляд сейчас затуманен от сосредоточенной работы. Жан нервно перебирает клинки, проверяя их заточку, его движения резкие и порывистые. Конни и Саша притихли, что само по себе тревожно. Мы — элитный отряд Леви. А по факту — группа беглецов, объявленных государственными изменниками. Мышь, которую травит целая свора хорошо одетых, вооружённых до зубов котов из Военной полиции. Где-то в Митрасе, в столице, которую я помню лишь по туманным рассказам отца, готовят суд над Эрвином Смитом. Человека, который, по иронии судьбы, может быть единственной надеждой для спасения нашего государства. Наша задача, выцарапанная из хаоса поражения, — земли Райссов. Туда, по гипотезе Ханджи, увезли Эрена и Хисторию. Гипотеза. Предположение. Всё, на что мы можем опереться, — это догадка безумного учёного и наша собственная отчаянная решимость. Армин отрывается от карты. Его голос, тихий и ровный, врезается в тишину, как стамеска по льду. — Они забрали его не просто как заложника. Им нужен именно титан. Сила, которая в нём. А получить её… можно только одним путём. Он делает паузу, и этого достаточно. Он не произносит слова «съесть». Оно висит в воздухе между нами, невысказанное, но оттого ещё более чудовищное, плотное, почти осязаемое. Моё собственное дыхание на миг замирает. Меня, повидавшую за свою службу всякое, от этой простой, варварской логики тошнит. Это хуже, чем ярость зверя. Это холодный, расчётливый каннибализм, приправленный политикой. В голове на секунду возникает образ: Эрен, не Эрен-титан, а просто мальчишка, упрямый и яростный, и… чьи-то челюсти. Я резко глотаю комок, застрявший в горле, и отвожу взгляд в сторону, в чащу, чтобы никто не увидел вспыхнувшее в глазах отвращение и ужас. — И зачем, — продолжает Армин, его взгляд снова устремлён внутрь, в лабиринт фактов и догадок, — эта сила понадобилась Роду Райссу? Что он может планировать, имея в руках и титана, и законную наследницу престола? Это не просто похищение. Это… составные части какого-то плана. Ключ и замок. Его размышления логичны, неотвратимы, как падение гильотины. Они не оставляют места наивным надеждам на то, что Эрена просто спрятали. Его хотят разобрать на части. Использовать. — Чёрт возьми! — Жан швыряет клинок, который он полировал, на плащ. Звук металла о ткань кажется оглушительным. Его лицо, обычно выражающее скорее сарказм, чем гнев, искажено беспомощной яростью. — И почему мы всегда, всегда в самой гуще этого дерьма?! Мы что, прокляты? Обычные люди, а нас швыряет из пасти одного титана прямо в пасть другого, только в форме человека с манией величия! Его голос срывается, в нём слышится не только злость, но и юношеское, горькое недоумение перед несправедливостью мира. Я понимаю его. О, как я понимаю. Но понимание сейчас — роскошь. Поворачиваю к нему голову. Не резко. Медленно. И смотрю. Прямо в глаза. Мой взгляд, я это знаю, сейчас не лейтенанта, не старшего товарища. Взгляд солдата, который прошёл через ад и знает его изнутри. — Жан, — говорю я. Голос тихий, но каждый звук в нём отлит из стали и остужен в ледяной воде. — Впадать в панику — это единственная роскошь, на которую у нас нет и никогда не будет права. Это не просто слабость. Это — самоубийство. И предательство по отношению к тем, кто сейчас зависит от нашего хладнокровия. Паника — это тупик. Соберись. Не позволяй страху съесть тебя раньше, чем это сделают враги. Он вздрагивает, словно я плеснула ему в лицо водой. Злость в его глазах гаснет, сменяясь сначала обидой, потом — стыдом и, наконец, смутной, твёрдой решимостью. Он кивает, коротко, почти не глядя на меня, и снова берётся за клинок, но теперь его движения обретают прежнюю, отточенную чёткость. И как по сигналу, из зелёной мглы леса появляются Леви и Микаса. Не идут — вытекают из тени стволов, бесшумные, неосязаемые, пока не окажутся среди нас. На лице Леви — обычная каменная маска, но в уголках глаз я улавливаю знакомое напряжение охотника, высчитавшего дистанцию. — Кругом их, — говорит он без предисловий, опускаясь на корточки рядом с картой. — Целая сеть. Но много свежего мяса. Новобранцы. Испуганные, необстрелянные. На них и сыграем. Он объясняет план. Просто. Жестоко. Эффективно. Река. Приманка. Засада. Плен. Их форма — наш пропуск. В его словах нет сомнений, нет вариантов. Есть только алгоритм действия, чистый и безэмоциональный. И пока он говорит, я чувствую, как внутри что-то переключается. Страх, отвращение, ярость — всё это уходит на второй план, в специальный отсек, предназначенный для личного пользования. На первый план выходит холодный, острый фокус. План. Действие. Шаг за шагом. В этом есть почти успокоение. Пока есть чёткая задача, пока есть следующий шаг — можно не думать о пропасти под ногами, о чудовищной сущности силы титанов, о том, что где-то там, в каменных залах Митраса, решается судьба человека, который больше, чем командир для всех нас.

***

Ветви старого дуба, шершавые и надёжные, стали нашим временным пристанищем. Я прижалась спиной к мощному стволу, чувствуя под собой каждое движение Леви на соседней ветке — лёгкое, как дыхание кошки. Мы были двумя хищными птицами, замершими в ожидании. Внизу, у самой воды, сидел Армин. Он наклонился к реке, делая вид, что пьёт или наполняет флягу. Его поза была нарочито беззащитной, а в напряжённой линии спины читалась готовность в любую секунду сорваться с места. Лес вокруг замер, будто притаился вместе с нами. Только река шептала свои вечные сказки, да где-то вдали каркала ворона. Я медленно выдохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь — не от страха, а от адреналина, который гудел в жилах, как струна. Каждый нерв был натянут, каждый мускул был готов к прыжку. И они появились. Двое. Молодые, слишком молодые для этих синих плащей. Девушка со светлыми, коротко стриженными волосами, которые делали её лицо открытым и немного мальчишеским. И парень — с нелепой стрижкой «под горшок» и широко распахнутыми от старания глазами. Они заметили Армина, переглянулись, что-то нерешительно пробормотали друг другу и двинулись к нему, держа ружья неуверенно, слишком высоко. «Клюнули». Мысль пронеслась холодной искрой. Они подошли к Армину сзади, не видя его лица. Парень, стараясь придать своему голосу грубость, которую явно не чувствовал, крикнул: — Эй, ты! Не двигаться с места! Ты разведчик? В тот миг, когда его голос ещё вибрировал в воздухе, мы с Леви сорвались с ветвей. Не было команды, не было сигнала — только синхронность, отточенная до автоматизма. Мои тросы едва свистнули, тело стало стрелой. Земля встретила стопы мягко, беззвучно. Я оказалась сзади девушки в одно движение: левая рука обхватила её горло, правой — клинок прижался к тонкой, пульсирующей коже под её челюстью. Холод стали, должно быть, обжёг её. Она ахнула, коротко и беззвучно, и всё её тело затрепетало, как пойманная птица. Рядом Леви точно так же обезвредил парня. Армин обернулся, и его лицо, секунду назад изображавшее испуг, стало спокойным и сосредоточенным. Из чащи вынырнули остальные — Микаса, Конни, Саша, Жан. Кольцо из нацеленных клинков сомкнулось. — Если крикнешь — умрёшь, — прошептала я на ухо своей пленнице. Шёпот был тихим, но в нём не было места для сомнений. Армин быстро и ловко вынул ружья из их ослабевших рук. — Ни звука, — сказал он твёрдо, и в его голосе, обычно мягком, прозвучала сталь, которую я редко слышала. Леви, не отводя взгляда от бледного как полотно лица парня, отдал приказ: — Снимайте форму. Быстро. Они дрожали. Девушка пыталась скрыть дрожь гневным взглядом, но её губы подрагивали. Парень просто выглядел потерянным и смертельно напуганным. Пока они, краснея и спотыкаясь, снимали синие накидки и мундиры, Микаса и Саша, с лицами, как у каменных изваяний, связали им руки за спиной. Леви внимательно изучал их лица, одновременно читая документы, найденные в форме: — Хитч и Марло… Из Стохеса. Нужно решить, что с ними делать. И тут в Хитч, кажется, что-то переключилось. Страх, дрожь, унижение — всё это собралось в её глазах в единый сгусток ярости и боли. Она подняла голову, и её голос, сдавленный, но пронзительный, разрезал тишину леса: — Вы… вы из Разведкорпуса! Это из-за вас! Из-за вас Стохес теперь груда камней! Из-за вас там погибли сотни людей! Вы хоть знаете, каково это?! Каково тем, кто их любил?! Каждое утро просыпаться и помнить, что они никогда не вернутся! Это ад! Настоящий ад! Её слова, полные обнажённой боли, ударили меня физически. Я видела Стохес после боя: руины, кровь, отчаяние. Но услышать это от человека, потерявшего там близких… Это было нечто другое. Леви не дрогнул. Его взгляд оставался ледяным, но в нём не было пренебрежения. — Я знаю, — сказал он просто. В одном этом слове был весь груз его собственных потерь, всех тех, кого он не смог вернуть. Но Хитч, казалось, не слышала. Её взгляд, горящий слезами и ненавистью, скользнул по лицам Микасы и Саши. — Я вас узнала… Вы из южного кадетского училища. Как и… как и наша Энни Леонхарт. Это имя... Оно прозвучало в тишине, как отравленный клинок. Мое сердце сжалось, словно живая рана в груди, и сделало мучительный кульбит. Старая, незаживающая трещина, возникшая в тот миг, когда я увидела истинное лицо девочки, с которой делила кров на протяжении пяти лет, вдруг разорвалась с новой силой. Под рёбрами защемило, в горле встал ком. «Энни...» — Её с того дня так и не нашли, — прошептала Хитч, и в её шёпоте была неподдельная, искренняя тоска. Тоска по товарищу, который, как она думала, погиб героической смертью. Ярость. Она поднялась во мне не пламенем, а ледяной, всесокрушающей волной. Она вытеснила боль, стыд, сомнения. Она была чистой, ясной и страшной. Я сделала шаг вперёд и, прежде чем та успела опомниться, взяла её за подбородок, грубо заставив поднять голову и смотреть мне в глаза. Мои пальцы впились в её кожу. — Твоя «героиня», — прошипела я, и мой голос звучал низко, хрипло, будто его терли наждаком, — и была тем самым титаном. Она всё и устроила. Каждый камень, упавший на головы твоих близких, — на её совести. Каждая смерть. Она не жертва. Она — причина. Глаза Хитч расширились от шока, непонимания, потом — от яростного отрицания. — Врёшь! — выкрикнула она, вырываясь из моей хватки. — Ты врёшь! Леви вздохнул, коротко и устало. — Неприятная правда — всё равно правда. В нашем мире никто не владеет всей правдой. Но это — её часть. Он решил их отпустить, когда мы уйдём. Использовать их знания о постах, а потом отпустить в лес. Пока они, оглушённые, вели нас к самому слабому пункту, я шла, погружённая в свои мысли. Перед глазами стояло лицо Хитч — её боль, её вера в Энни. И я понимала. Понимала слишком хорошо. Были же и другие в полиции, с кем Энни, наверное, общалась. Кто, как и эта дерзкая девчонка, переживал за угрюмую, замкнутую, но сильную девочку. Как когда-то переживала я. Как я заботилась о ней все эти годы, видя в ней отражение собственного одиночества, пытаясь согреть её холод. И всё это время она… она играла. Носила маску. И её маска была настолько хороша, что даже сейчас, после всего, находились те, кто верил в её невиновность, в её гибель. Это было самое горькое предательство из всех. Мы подошли к посту. Хитч и Марло, бледные и потрёпанные, стояли рядом, не глядя на нас. Перед тем как разойтись, я задержала взгляд на Хитч. Её лицо было опустошённым, как выжженное поле. — Не стоит, — сказала я тихо, уже не с яростью, а с усталой, тяжёлой горечью. — Не стоит тратить на неё слёзы. Я могу понять твою боль. Но её ложь… Она уже не стоит того. Она обманывала всех. И, думаю, в итоге не дорожила ничем и никем. Даже твоей верой. Мы двинулись дальше, оставив их в лесу. А потом была быстрая, жестокая стычка на посту, крики, звон стали, и мы, как тени, растворились за пределами Троста, оставив позади гул погони и горький привкус правды, которая ранила не меньше, чем клинок.

***

Ночь в лесу — это не просто отсутствие света. Это отдельная, живая субстанция. Она холодная, влажная, проникает под одежду и заставляет плечи непроизвольно сжиматься. Она густая, пахнет прелой листвой, сырой землёй и далёким дымом — может, от чьего-то костра, а может, от сожжённых надежд. Мы расположились в небольшой ложбине, прикрытой со всех сторон чахлыми ёлочками и буреломом. Я стояла на краю нашего убогого лагеря, прислонившись спиной к шершавой коре сосны. Отсюда был виден узкий просвет между деревьями — подобие дороги, по которой должна была прийти Ханджи. Рядом, в двух шагах, замер, слившись с тенью ствола, Леви. Он не двигался, лишь его глаза, прищуренные, постоянно сканировали черноту, словно он мог видеть в ней больше, чем обычный человек. Возможно, так и было. Тишина давила. Из-за спины доносилось сонное, прерывистое дыхание ребят, шорох, когда кто-то ворочался на жесткой земле. Они пытались спать, копить силы. У меня не получалось. В голове, как наковальня, стучал один и тот же вопрос, обращённый в пустоту и к нему одновременно. — Что, если мы не успеем? — спросила я так тихо, что слова почти потерялись в шёпоте ветра в вершинах. Я не смотрела на него. Смотрела в ту самую черноту. — Что, если они уже… сделали это? Забрали силу? Вопрос повис в ледяном воздухе. Я боялась ответа. Боялась услышать в его голосе хоть тень сомнения. Он ответил не сразу, сначала сделав почти неслышный вдох. — Этого не случится, — сказал он. Его голос был ровным и плоским. В нём не было ни надежды, ни отчаяния. Только констатация факта, который ещё не произошёл, но который он уже сделал неизбежным силой своей воли. — Мы его вытащим. Как всегда вытаскивали. Пока мы живы — он будет жить. В его словах не было бравады. Была простая железная уверенность. И от неё что-то сжавшееся внутри меня начало понемногу расслабляться. Не потому, что исчез страх. А потому, что появилась точка опоры. Его уверенность была тем якорем, за который можно было зацепиться в этом бушующем море неопределённости. Я слабо, беззвучно усмехнулась. Губы едва дрогнули. — Видимо, Армин был прав. Наша судьба — быть вечными няньками для этого упрямого сорванца. Оберегать его ото всех напастей, включая тех, кто хочет его… съесть. В этот момент на краю того самого просвета в деревьях шевельнулась тень. Потом ещё одна. Не осторожные шаги преследователей, а быстрые, уверенные. И затем — знакомый, ликующий шёпот, который в ночной тишине прозвучал как крик: — Нашла! Они здесь! Ханджи. Она вынырнула из темноты, словно призрак, но призрак сияющий. За ней, тяжело дыша, возник Моблит. В руках у Ханджи что-то белело. Она махала этим, как знаменем, подбегая к нам, её глаза за очками блестели в отблесках нашего приглушённого фонаря. Это движение, этот свет в её глазах — что-то в нём заставило моё сердце ёкнуть. Не тревогой. Предвкушением. Наш шорох разбудил остальных. Конни приподнялся на локте, Саша протёрла глаза, Армин и Жан мгновенно вскочили на ноги, настороженные. Микаса просто открыла глаза и смотрела. — Чтоб вас! Ну и запрятались же вы, ребятки! — выдохнула Ханджи, запыхавшись, но не от страха, а от восторга. Она ворвалась в наш круг, размахивая тем белым предметом. Это была газета. Свежая, ещё пахнущая типографской краской. — Получилось! Вы только посмотрите! Читайте! Она сунула газету Армину, который был ближе всех. Он взял её дрожащими руками, поднёс к тусклому свету. Жан и Конни столпились рядом, заглядывая через плечо. Саша встала на цыпочки. Армин начал читать заголовки, едва шевеля губами. Затем его голос стал звучать всё громче и увереннее: «Совет по расследованию признал доказательства поддельными… Командующий Эрвин Смит освобождён… Все обвинения с Легиона Разведкорпуса сняты… Реабилитация…» Слово «реабилитация» повисло в воздухе, такое сладкое и незнакомое, что его надо было распробовать. Потом тишина взорвалась. Это не был громкий крик. Это был сдавленный, вырвавшийся из самой глубины души звук облегчения — у кого-то вздох, у кого-то короткий смешок, больше похожий на рыдание. Конни выдохнул: «Да вы что…» и схватился за голову. Жан просто опустился на колени, уткнувшись лицом в ладони, но плечи его не тряслись от горя — они дёргались от сдерживаемых, нервных спазмов радости. Саша издала визг, такой же пронзительный и искренний, как она сама, и бросилась обнимать Армина, который стоял с газетой в руках, и по его щекам, ярким на фоне бледности, текли тихие, быстрые слёзы. Даже Микаса, на лице которой на миг исчезло привычное напряжение, прикрыла рот рукой, и в её глазах, всегда таких тёмных и глубоких, вспыхнул огонёк — не яростный, а чистый, почти детский. Я не помню, как оказалась рядом с Ханджи. Мы просто сцепились в объятиях, крепко, до хруста в костях, и я, забыв про всё, про усталость, про осторожность, начала подпрыгивать на месте, а она прыгала вместе со мной, и мы обе смеялись — смеялись глупо, истерично, от души, потому что это была не просто победа. Это было возвращение из небытия. Возвращение чести, цели, права дышать полной грудью и не оглядываться на каждом шагу. И только Леви оставался спокоен. Он стоял в стороне, опершись о дерево. На его лице не было улыбки. Но и каменным его нельзя было назвать. Это было выражение глубокого, молчаливого удовлетворения. Он смотрел на нас, на эту вспышку радости среди ночного леса, и в его серых глазах был не холод, а что-то вроде… тепла дальнего костра. Он дал нам эту минуту. Позволил выплеснуть всё накопившееся. А потом, когда первый восторг начал стихать, переходя в счастливое, взволнованное бормотание, он выпрямился. Его голос, тихий, но чёткий, прорезал общий гул: — Теперь, когда нас перестали считать предателями, — он сделал небольшую паузу, — осталось самое важное. Спасти Эрена и Хисторию. Время играть в прятки закончилось. Его слова действовали как ушат ледяной воды — не для того, чтобы охладить пыл, а чтобы направить его в нужное русло. Радость не исчезла. Она закалилась, превратилась в стальную решимость. Мы переглянулись. Кивнули. Лица были ещё влажными от слёз, но глаза горели по-новому — не отчаянием загнанных зверей, а ясным огнём людей, у которых есть что терять и что защищать. И ради чего сражаться открыто. Мы собрали наши жалкие пожитки, не говоря лишних слов. Ханджи, всё ещё сияя, что-то быстро и возбуждённо объясняла Моблиту, показывая на карту. Мы двинулись. Не прячась в самой гуще леса, а выбрав более быструю тропу. Мы отправлялись на земли Рода Райсса. Не как воры в ночи, а как солдаты. Пусть нас всего горстка. Но теперь за нами стояло не клеймо измены, а восстановленное имя Разведкорпуса. И это меняло всё.

***

Повозка скрипела на ухабах. Её деревянные борта вздрагивали, словно разделяя нашу усталость. Леви и я сидели на одной лавке, Микаса и Армин — напротив. Конни, Саша и Жан ехали рядом на лошадях. Воздух внутри был густым от пыли, пота и напряжения. Ханджи, сидящая рядом с возницей Моблитом, обернулась к нам. Её глаза за стёклами очков блестели лихорадочно, как всегда, когда она шла по следу великой тайны. — Так вот, слушайте, это просто драма! — начала она, понизив голос до конспиративного шёпота, который, впрочем, был слышен всем. — Пять лет назад, в тот самый день, когда Мария пала и ад начал свой пир, благородный Род Райсс не спасался в панике, как все. О нет! Он был в своей семейной часовне. Каменной, древней, крепкой, как скала. Молился со всей семьёй — женой, детьми. Она сделала драматическую паузу, давая нам представить эту картину: тишину часовни, свечи, богатого человека, ищущего утешения у Бога в час всеобщей катастрофы. — И в эту самую тишину ворвались… разбойники. — Ханджи выдержала ещё одну паузу, её палец поднялся вверх. — Убили всех. Всю семью. Вырезали, как овец. Но самого Рода — почему-то пощадили, или он сбежал, кто знает. А часовню… подожгли. А она, заметьте, каменная, сгорела дотла. До голых почерневших стен. Она посмотрела на нас, ожидая реакции. Армин нахмурился, его ум уже начал щёлкать несостыковки. — Камень не горит, — тихо сказал он. — Именно! — воскликнула Ханджи, удовлетворённо хлопнув себя по колену. — Не горит. Значит, горело что-то другое. Или это был не просто пожар. А свидетель нападения… — она протянула слово, — был только один. Сам выживший лорд Райсс. Удобно, не правда ли? В повозке воцарилось тяжёлое молчание. Сцена приобретала зловещие, кровавые очертания. Это была не трагедия, а что-то другое. Загадочное. Необъяснимое. — А дальше — ещё интереснее, — продолжила Ханджи, понизив голос почти до шёпота. — Через пару дней наш «горюющий» овдовевший отец вдруг вспоминает, что у него есть… незаконнорождённая дочка. Хистория. Скачет к ней. И в тот же самый день, будто по волшебству, Королевская полиция находит и убивает её мать. Совпадение? Не думаю. Но самое пикантное — Род свою дочь не забирает. Бросает. И ей пять лет приходится жить под чужим именем, прятаться, как мышь. Зачем? Чего он так испугался? Я смотрела на Ханджи, и кусочки пазла, уродливые и острые, начинали складываться в мрачную картину. — Значит, Хистория что-то унаследовала, — сказала я вслух, мои слова прозвучали в тишине слишком гулко. — Не титул, не богатство. Что-то другое. Что-то, из-за чего её мать убили, а её саму спрятали. Что-то… опасное. Или ценное. Ханджи развела руками, и в её жесте была искренняя досада исследователя, упёршегося в стену. — Этого я пока не знаю. Но копаю! И еще через пару месяцев после трагедии в часовне Род Райсс отремонтировал ее за собственные деньги. Но зачем? Мы замолчали, осмысливая услышанное, пытаясь понять, что же правда. И тогда Леви, который всё это время сидел молча, устремив взгляд куда-то в пространство перед собой, заговорил. Его голос был ровным, но в нём появилась та особая, предупреждающая тяжесть, которая заставила нас всех насторожиться. — В той часовне нас ждёт не только призраки семьи Райсс. Там будет ещё одна опасность. Кенни Аккерман. Имя, как электрический разряд, пронзило воздух. Но на этот раз удар пришёлся не только по мне. Я увидела, как Микаса, сидевшая напротив, буквально замерла. Её глаза, всегда такие сдержанные, округлились, в них мелькнуло что-то первобытное — не страх, а шок узнавания, глубже, чем рациональное понимание. — Аккерман… — прошептала она, и это был не вопрос, а эхо из самого детства. Леви кивнул, его взгляд был прикован к её лицу. — Похоже, он твой родственник. И вы все можете считать, что против нас будет сражаться… ещё один я. Слова повисли. «Ещё один я». Они означали не просто сильного противника. Они означали того, кто разделяет те же странные, необъяснимые способности, что делали Леви и Микасу нечеловечески опасными. Микаса медленно выдохнула, её взгляд стал отстранённым, она смотрела не на нас, а в своё прошлое. — Родители… Они всегда говорили, что из-за нашей фамилии нам пришлось бежать. Скрываться в горах. Что нас преследовали. Но я… Я никогда не понимала почему. Отец был самым обычным человеком. Леви не отводил от неё взгляда. Его следующий вопрос прозвучал тихо, но он был точным, как укол: — С тобой когда-нибудь случалось такое… Что в момент смертельной опасности… В тебе будто что-то проснулось? Как будто всё вокруг замедлилось, а твоё тело наполнило знание, сила, которой не было секунду назад? Я замерла, слушая. Моё собственное сердце забилось чаще. Я вспоминала десятки боев рядом с ним. Моменты, когда он двигался так, что глаз не мог уследить, когда его удары обладали сокрушительной силой, несоразмерной его телосложению. Я всегда списывала это на невероятную натренированность, на уникальный талант. Но теперь, слушая его вопрос, я начала понимать. Это были не только тренировки. Микаса кивнула. Один раз, коротко. Её сжатые кулаки на коленях были белыми от напряжения. — Было, — призналась она голосом, в котором дрожала не признанная до сих пор правда. — Когда… когда напали на мой дом. Когда пытались убить Эрена. Тогда… во мне будто что-то щёлкнуло. — У Кенни было то же самое, — сказал Леви, и его голос приобрёл отстранённую, почти историческую интонацию. — Однажды. В крайности. Он называл это «пробуждением». И с этого момента он стал не человеком, а оружием. Он в одиночку вырезал более сотни человек из Военной полиции. Без УПМ. Без ничего. Только сила, скорость и знание. Он сделал паузу, и повозка на мгновение погрузилась в гулкую тишину, нарушаемую лишь стуком колёс. Потом он добавил, уже глядя прямо перед собой, но его слова были адресованы всем нам, а может, в первую очередь — самому себе: — Со мной… было то же самое. Я тихо выдохнула. В этом вздохе отразились все мои мысли: подтверждение догадки, которая давно крутилась в голове после того разговора на складе, шок от услышанного вслух и внезапный, леденящий страх. Но не перед ним. Никогда не перед ним. А перед тем, что это значило. Леви Аккерман, человек, которого я любила, с которым делила жизнь, радости и горести, носил в себе кровь этой… этой странной, преследуемой линии. Кровь, которая делала его одновременно уязвимым и невероятно опасным. Я подняла на него глаза. И в тот же миг его взгляд встретился с моим. В его серых, всегда таких нечитаемых глазах сейчас не было тайны. Было спокойное, почти усталое признание. «Да, — говорил его взгляд. — Это так. И я это знал. Или догадывался. А теперь — точно знаю». Он видел в моих глазах вспышку страха, смятения, вопроса. И в ответ в его глазах не было ни вызова, ни оправдания. Только принятие. Спокойное, полное, как поверхность глубокого озера в безветренный день. Он не боялся этой правды. Он жил с ней, как живут со шрамом или со старым, неизлечимым недугом. Это была часть его. Не хорошая и не плохая. Просто факт. Мой страх, острый и колючий, начал таять, уступая место чему-то другому — острому, щемящему пониманию. Пониманию, как много он носил в себе молча. И как мало это меняло в нём самом. Он был тем, кем был. Капитаном. Солдатом. Человеком, за которого я была готова отдать жизнь. Аккерман он или нет — это было лишь ещё одним слоем в той сложной, стойкой и бесконечно дорогой мне личности, что сидела напротив, спокойно глядя в надвигающуюся тьму, навстречу своему кровавому родственнику и всем призракам прошлого, которые наконец вышли на свет.

***

Часовня Райссов стояла перед нами не зданием, а призраком. Почерневшие от старого огня камни, пустые глазницы окон, прогнившая кровля — всё дышало молчаливым обманом и забытой резнёй. Казалось, сама земля здесь пропитана ложью. Ветер свистел в щелях с тоской духа, не способного обрести покой. Мы вошли через резную дверь, и нас встретил запах сырости, плесени и чего-то ещё — горького, химического, как будто в воздухе витали испарения от давно пролитой и не высохшей крови. Под полом, где плиты были выломаны, зияла чёрная дыра, ведущая вниз. Клинок, холодный как лёд, плотно прижался к моему бедру. Это было оно — логово врага. План Армина был прост, как удар топора, и так же рискован. Бочки с порохом, обвязанные бурдюками с маслом — наш «привет» тем, кто ждал внизу. Мы спустились по скрипучим, ненадёжным ступеням в темноту, держась плечом к плечу. Воздух стал гуще, холоднее. И тогда впереди, в кромешной тьме, блеснул первый отблеск. Ещё один. Десятки. Сотни. Мы вошли в пещеру, и у меня перехватило дыхание. Это был не подвал. Это был собор, созданный не людьми, а самой землёй. Со свода, терявшегося в вышине, свисали гигантские, идеальные кристаллы. Они переливались внутренним светом — тусклым, зловещим, окрашивая всё в синевато-зелёные, призрачные тона. Кристаллы росли из стен, из пола, образуя целые леса из острого, прозрачного камня. В этом мёртвом, прекрасном великолепии уже ждали они. Солдаты Королевской полиции. Их было больше, чем мы надеялись. Блеск клинков и стволов отражался в тысячах граней, множась, создавая иллюзию целой армии. Времени на страх не было. Армин дал знак. Бочки покатились по неровному кристаллическому полу, грохоча, как предсмертный рокот. В их рядах поднялось замешательство — на миг. Этого мига хватило. — Саша! — крикнул кто-то. Стрела с тлеющей паклей, выпущенная из её лука, описала плавную, роковую дугу. Она врезалась в одну из бочек. Мир взорвался. Не просто грохот. Это был удар по самим ушам, по лёгким, по костям. Ослепительная вспышка на миг выжгла все тени, превратив кристаллы в слепящие алмазные кинжалы. Потом накатила волна жара, а за ней — густая, едкая, чёрная стена дыма. Дым, смешиваясь с масляной копотью, заполнил пещеру, превратив её в кромешный, хаотичный ад. Видимость упала до нуля. Но это была наша стихия. Я рванула вперёд, перестав думать. Мышцы, нервы, годы тренировок — всё включилось само. Мозг отключился. Остался только холодный, ясный расчёт движений. Они мелькали в клубах — силуэты с перекошенными от ужаса и непонимания лицами. Мой клинок находил их. Он входил в тела с глухим, влажным звуком, от которого даже в моём отрешённом состоянии чуть не сводило скулы. Я не чувствовала ничего. Ни ярости, ни страха, ни отвращения. Только сопротивление плоти и кости, которое нужно было преодолеть. Я резала, уворачивалась, отскакивала, снова резала. Кристаллы вокруг, отражая вспышки выстрелов и пламя, создавали жуткую иллюминацию для этой бойни. Один из них, молодой парень с безумными глазами, едва увернулся от моего удара, откатившись за острый вырост кристалла. — Ты… ты бешеная! — прохрипел он, и в его голосе был чистый, животный ужас. — Такая скорость… у простого человека так не бывает! Его слова пролетели мимо. Я уже метнулась дальше. Но в глубине этого ледяного автоматизма тлела одна мысль, одно опасение, которое пробивалось сквозь броню бесчувствия. «Не встречаться с Траут. Не сейчас. Не здесь». Я не боялась её. Я боялась себя. Боялась, что если увижу её насмешливую улыбку, то холодная машина внутри даст сбой, и на её место придёт горячая, слепая ярость. А ярость ведёт к ошибкам. И ещё… В ней была ниточка. Ниточка к Люку. К правде о том, как мой брат, моя собственная кровь, оказался замешан в этом кошмаре. Убить Траут — значит оборвать эту нить навсегда. Я пробивалась сквозь дым, уворачиваясь от редких выстрелов, которые глухо шлёпались в кристаллы, оставляя сколы. И тогда увидела их. На небольшой, относительно ровной площадке среди леса остроконечных образований. Ханджи, её очки блестели в отблесках огня, и Траут. Карвен двигалась с той же изящной, жестокой эффективностью, что и на крыше. Они кружили друг вокруг друга, как две хищные кошки. Вокруг них уже лежало несколько тел. Сердце, до этого замершее в ледяном спокойствии, ёкнуло. «Ханджи». Я изменила траекторию, тросы с шипом впились в кристаллический выступ над ними. Я ринулась вниз, как ястреб, пытаясь успеть, отрезать, вклиниться. Не успела. Траут, ловко парировав удар, сделала молниеносный выпад. Не клинком. Крюк её модифицированного УПМ с резким металлическим звуком вонзился Ханджи в плечо, чуть ниже ключицы. Ханджи вскрикнула — коротко, пронзительно, не своим голосом. А затем Траут, используя инерцию и силу механизма, дернула. Тело Ханджи, лёгкое и беспомощное, метнулось в сторону, словно тряпичная кукла, и с оглушительным, кошмарным треском ударилось о массивную колонну из голубого кристалла. Звук был ужасен — не просто удар, а хруст. Она осела у основания колонны без движения. — НЕТ! — крик вырвался из моего горла сам, дикий, нечеловеческий. Я не помнила, как оказалась рядом с Траут. Просто сбила её в полёте всем телом, с размаху, не думая ни о каких приёмах. Мы кубарем покатились по острым кристаллам, царапая кожу и разрывая одежду. Траут, захлёбываясь руганью, сумела выстрелить тросом и зацепиться за выступ, повиснув над пропастью между двумя кристаллическими пиками. Но у меня не было на неё времени. Не было ненависти. Был только ледяной, парализующий ужас за Ханджи. Я оттолкнулась и ринулась к колонне. Ханджи лежала в неестественной позе. Глаза были закрыты, лицо мертвенно-бледное, но губы шевелились, из них сочилась тонкая струйка крови. «Жива. О, Боги, жива». В этот момент рядом, из самого дыма, возник Леви. Его лицо было покрыто сажей и мелкими порезами, но взгляд был ясным, острым, командирским. — Армин, Моблит, Рейна! — его голос резал гул битвы. — Наверх! Немедленно! Тащите её! Рейна, ты прикрываешь! — Но… — начала было я, бросая взгляд в сторону Траут, которая уже карабкалась наверх, и вглубь пещеры, где гремела основная схватка. — Я не могу оставить вас! — НЕТ ВРЕМЕНИ! — его крик был как удар хлыста. В нём не было гнева, только неумолимая, стальная необходимость. — Это приказ! Наши глаза встретились. В его взгляде я увидела не приказ командира, а просьбу солдата к солдату. Доверие. Он доверял мне самое ценное сейчас — раненого товарища и тех, кто должен был её унести. И он знал, что я смогу их защитить, если что. Я сжала зубы. Внутри всё рвалось остаться, биться, отомстить. Но дисциплина, выкованная годами, и это доверие в его глазах были сильнее. Я кивнула, коротко, резко. — Поняла. Я помогла Армину и Моблиту, чьи лица были искажены шоком, подхватить Ханджи. Её тело было страшно безвольным и тяжёлым. Мы поволоклись к выходу, к чёрной дыре, ведущей наверх, в мир, который сейчас казался не спасением, а бегством. А я шла последней, обернувшись спиной к отступлению, клинки наготове, озирая дымную, сверкающую кровью и кристаллами преисподнюю, которую мы вынуждены были покинуть. Холодный ночной воздух обжег лёгкие после едкой, дымной мглы пещеры. Мы вывалились из чёрного пролома, как выброшенные волной на берег обломки, — Армин, Моблит, я и между нами, на сцепленных руках, безвольное тело Ханджи. Ноги подкосились, и мы почти рухнули на сырую, утоптанную землю у стен часовни. Тишина ударила по ушам — оглушающая, непривычная после гула взрывов и криков. Только наше прерывистое дыхание да далёкий вой ветра. Ни секунды на раскачку. Мой взгляд упал на тёмное, растекающееся пятно на плече Ханджи. Командный голос в голове заглушил всё остальное. — Делаем жгут. Сейчас же. Моблит, бледный как смерть, но собранный, уже рвал свою рубаху на длинные полосы. Мои пальцы, дрожащие от адреналина, нащупали под разорванной тканью её куртки тёплую, липкую пульсацию — артерию. Давить. Давить изо всех сил. Я зажала место выше страшной рваной раны, куда вонзился крюк, а Моблит, под чётким, отрывистым руководством Армина, накладывал импровизированный жгут, затягивая его палкой-закруткой. Ханджи стонала, её веки задрожали, но сознание не возвращалось. Её рука была холодной. — Держи, — бросила я Моблиту, вкладывая её безжизненную ладонь в его крепкие, но трясущиеся руки. — Не отпускай давление. Потом я встала, отряхиваясь. Ноги всё ещё дрожали. Я обвела взглядом округу. Армин присел на корточки рядом с Ханджи, его лицо в лунном свете было осунувшимся, но сосредоточенным. Он проверял пульс на её шее. Я посмотрела широко раскрытыми глазами на чёрную дыру входа. Оттуда доносились приглушённые звуки продолжающейся битвы — отдалённые крики, звон, гулкие удары. Каждый звук отзывался ледяной иглой в сердце. «Леви. Микаса. Жан. Конни. Саша. Эрен. Хистория. Они там, и они в опасности». Время перестало течь. Оно загустело, как патока, и каждую его каплю приходилось проживать, вглядываясь в темноту пролома. Мы ждали. Эта пытка ожидания была страшнее любой схватки. В драке есть цель, движение, выброс. Здесь же была только беспомощность. И тишина, которая с каждой минутой становилась всё более зловещей. Я начала считать удары собственного сердца. «Раз. Два. Десять. Пятьдесят. Где они? Что, если... Нет. Не думать. Нельзя». Минуты тянулись мучительно медленно. По моим расчетам, прошло около часа. Я подошла к краю пролома, вслушиваясь. Звуки стали реже. Отдалённее. Потом... наступила тишина. Настоящая, гробовая. Хуже любого шума. Лёд сковал внутренности. И тогда земля под ногами вздрогнула. Сначала это был глухой, протяжный стон, идущий из самых недр. Камни под моими сапогами затрепетали. Потом — треск, как будто ломаются гигантские кости мира. Земля у стен часовни вздыбилась, поползла, и из неё, с рёвом раздираемой плоти, полезло нечто. Я отпрыгнула назад, толкая перед собой Армина и Моблита с носилками Ханджи. Мы едва успели оттащить её от растущего, как чудовищный гриб, разлома. Титан. Но такого... я никогда не видела. Он был не просто большим. Он был колоссальным. Больше Колоссального Бертольда. Его кожа, бледная и морщинистая, как скала древнего исполина, выпирала из земли. Он не имел чёткой формы — будто сама земля, плоть и ярость слепились в единое, ползущее ужасом целое. Его лицо... если это можно было назвать лицом... было искажено немым, первобытным страданием. Он заполнил собой всё пространство, затмил луну, отбросил на нас тень, холодную и мёртвую. Мы замерли, парализованные видом этого нового апокалипсиса. И тогда из-за его гигантского, медленно движущегося тела, из того же разлома, посыпались маленькие, знакомые фигурки. Как букашки из разрушенного муравейника. Элитный отряд. Сначала Микаса, её чёрные волосы развевались, лицо было напряжено до предела. Потом Жан, волочащий за собой кого-то... Эрена! Живого, в полусознании, но живого! И Леви. Он шёл последним, как всегда, отступая спиной, его взгляд сканировал чудовище, а в руках он нёс Хисторию. Девушка цеплялась за него, её глаза были полны ужаса. Время снова рвануло вперёд. Лёд внутри растаял, сменившись такой волной облегчения, что ноги на миг подкосились. Я не думала. Просто бросилась к нему, к Леви. Врезалась в него, обхватив руками за шею, прижалась лицом к его запачканной сажей и кровью тунике. Дрожь, которую я сдерживала все эти бесконечные минуты, вырвалась наружу. — Ты... — больше я не могла выговорить ни слова. Просто держала его, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы его спины, слыша его быстрое, но ровное сердцебиение. Он одной рукой кратко, но сильно обнял меня в ответ, потом осторожно отстранил. — Всё в порядке, — сказал он глухо, и его глаза бегло осмотрели меня с головы до ног, проверяя на раны. Потом его взгляд переметнулся на остальных, на Армина у носилок. — Ханджи? — Жива, — выдохнула я, отступая и окидывая взглядом детей. Эрен, пошатываясь, стоял, опираясь на Жана. Хистория, отпустив Леви, смотрела на гигантского титана. Все были в синяках, в крови, но целы. Чудом. — А они? — я кивнула на зияющий разлом, откуда доносился лишь грохот оседающих камней. — Заложило, — коротко бросил Леви. — Пещера рухнула после его появления. Потом я снова посмотрела на чудовище. Оно, издавая низкий, похожий на стон гул, медленно, с невероятным усилием начало ползти, оставляя за собой глубокую борозду в земле. Не к нам. Куда-то вдаль. К Стене. — Что... Что это за тварь? — прошептала я, и в голосе прозвучал отзвук первобытного страха, который навевало это существо. Леви последовал за моим взглядом. Его лицо было жёстким. — Род Райсс. Он выпил что-то из ампулы и превратился в это. Рядом раздался голос, холодный, как лезвие, и тихий, но наполненный такой концентрированной ненавистью, что по коже пробежали мурашки. Это была Хистория. Она выпрямилась, сжав кулаки, и смотрела на титана не со страхом, а с ледяным, беспощадным презрением. — Его нужно убить, — сказала она. Никаких эмоций. Только приговор. — Окончательно. И в этот момент, словно в ответ на её слова, на горизонте, на гребне ближайшего холма, показались огни. Не один, не два. Десятки. Потом сотни. Факелы и фонари, выстроившиеся в ровную линию. И перед ними, на коне, одна рука бесполезно висела, другая была поднята, указывая вперёд, сидела негнущаяся, величественная фигура. Эрвин Смит. А за ним, плечом к плечу, растянувшись по всему холму, — зелёные плащи. Весь оставшийся в живых Разведкорпус. Они прибыли. Не как подмога — они опоздали для боя в пещере. Они прибыли как свидетели. Как сила перед лицом нового, невообразимого ужаса. Они замерли на вершине, безмолвная стена из людей и решимости. И смотрели. Смотрели, как порождение древней ненависти и человеческого безумия, бывшее Родом Райссом, медленно, неотвратимо ползло к Стене Сина. Ветер донёс до нас звон оружия и ржание коней. Не было команды, не было крика. Было лишь тихое, леденящее душу понимание. Война только что перешла в новую, невиданную доселе фазу. И мы, израненные, едва стоящие на ногах, стояли на передовой этой новой, ещё более тёмной ночи.