ЭПИЛОГ.

Три месяца прошло с того дня, когда Эрен умер. Три месяца с момента, когда голова мальчика, которого я когда-то готовила к борьбе за эту жизнь, коснулась песка. Три месяца, а я всё ещё не знала, как дышать. Я стою на краю утёса, и ветер, сильный, почти ураганный, треплет мои распущенные чёрные волосы, бросая их в лицо мокрыми, липкими прядями. Дождь хлещет по щекам, по закрытым глазам, по губам, и я не вытираю его — пусть. Всё равно не видно, где слёзы, а где дождь. Синее платье, которое я надела сегодня утром, не глядя, лишь бы не форму, лишь бы не напоминание о войне, давно промокло и прилипло к телу, облепляя каждый изгиб, каждую впадину. Я не чувствую холода. Я вообще ничего не чувствую уже три месяца. Только эту тяжесть в груди, которая не отпускает. Внизу бушует море. Волны с грохотом бьются о скалы, разлетаясь тысячами брызг, и эти брызги долетают до моего лица, смешиваясь с дождём, с солью, с отчаянием. Я смотрю вниз, на эту бесконечную серую кипящую воду, и мне кажется, что она затянет меня, если я сделаю хоть шаг. Но я не делаю шага. Я стою. Позади меня стоит Леви. Я не оборачиваюсь, но знаю — он там. Его присутствие — твёрдое, молчаливое, надёжное — чувствуется кожей. Я знаю, что он смотрит на меня, и в его взгляде — боль, которую он не умеет выражать словами. Он видел мои страдания все эти три месяца. Он сидел рядом, когда я просыпалась с криком по ночам. Он держал меня за руку, когда я плакала в подушку. Он ничего не мог сделать, и это убивало его — так же, как убивало меня. В вытянутой руке я сжимаю кулон. Крылья свободы. Самодельный, грубо сработанный, с царапинами и вмятинами, которые остались после стольких лет. Металл нагрелся от моей ладони, но я всё равно чувствую каждую неровность. Моя рука дрожит — то ли от холода, то ли от той боли, которая разрывает меня изнутри. Сегодня я решила попрощаться с прошлым. Навсегда. Со всеми, кого потеряла за годы этой бесконечной, выматывающей войны. Со всем, что причиняло мне боль. С памятью, которая душила меня каждую ночь. Последние три месяца после смерти Эрена меня преследовали кошмары. Они приходили каждую ночь — лица почивших товарищей, лица семьи, лица тех, кого я не смогла спасти. Они смотрели на меня с укором, с надеждой, с любовью, и я просыпалась в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Я не могла отличить сон от яви. Образы преследовали меня и во сне, и наяву. Я видела Ханджи в отблесках костра, Эрвина в тенях, Сашу в каждой девчонке, пробегающей мимо. Я потеряла в себе силы и желание жить. Дни тянулись один за другим, серые, одинаковые, бессмысленные. Я вставала, пила воду, смотрела в стену и ложилась обратно. Леви сидел рядом, молчаливый, как тень, и ничего не мог сделать — только держал меня за руку, только гладил по волосам, только смотрел, как я умираю заживо. Пока вчера я не проснулась с сильным желанием положить этому конец. Раз и навсегда. Внутри меня что-то щёлкнуло, перевернулось, и я вдруг поняла, что больше не могу так жить. Не могу тонуть в этом отчаянии, не могу смотреть на вещи, которые напоминают мне о прошлом, не могу носить на себе эту тяжесть. Вещь, что ассоциировалась у меня с жертвой во имя человечества, вещь, что хранила в себе память о почивших товарищах, вещь, что хранила в себе всё моё отчаяние, боль и решимость, должна была быть уничтожена. Последнее, что хранило материальную память о прошлом, должно было кануть в неизвестность. Так я решила. И вот сейчас, стоя на утёсе, сжимая в руке кулон, я решаюсь бросить его в море. В голове всплывают лица. Мама и папа, которые погибли в Шиганшине. Эрек, мой брат, который улыбался мне перед тем, как уйти в Разведкорпус. Ивейн, которую я убила сама, чтобы она не мучилась. Рик, который шутил даже перед смертью. Ханджи, которая сгорела заживо на моих глазах. Эрвин, который вёл нас вперёд, жертвуя сотнями. Саша, которая так любила мясо. И Эрен. Эрен, которого мы убили. Их лица проплывают передо мной, как наяву, и я чувствую, как слёзы подступают к горлу. Я смотрю на бушующее море. Оно как могила для моей боли. Скрипя зубами и сжав челюсти до боли в висках, я разжимаю кулак. Кулон летит вниз. Маленький, блестящий, он кувыркается в воздухе, и на мгновение мне кажется, что он парит, что он не хочет падать, что он ещё не готов исчезнуть. Но гравитация берёт своё, и он исчезает в пене волн, поглощается морем, становится частью этой бесконечной серой воды. Я не выдерживаю. Ноги подкашиваются, и я оседаю на землю, прямо в грязь, прямо в эту холодную, мокрую траву, прямо в своё отчаяние. Колени ударяются о камни, но я не чувствую боли. Я сжимаю себя руками, вцепившись в плечи, и по щекам моим текут слёзы — я их не вижу, но чувствую, как они жгут кожу. Леви подбегает и мгновенно опускается на колени рядом. Он обнимает меня, прижимая к своей груди, и я начинаю рыдать. Слёзы вырываются из меня, как крик, как вой, освобождая всё, что я держала в себе три месяца. Я утыкаюсь лицом в его рубашку, вцепляюсь пальцами в ткань, а он гладит меня по голове, пропуская сквозь пальцы мокрые, спутанные пряди волос. — Стоила ли того наша жертва? — бормочу я сквозь рыдания, и слова мои тонут в шуме дождя, в шуме волн, в шуме моего собственного отчаяния. — Сколько народу погибло? Ради чего? Человечество уничтожено. Мы сами уничтожены. Хоть и продолжаем жить. Леви молчит. Он не знает ответа. Никто не знает. — Мы живы, — говорит он наконец. — Это уже много. — Мы даже домой не можем вернуться, — продолжаю я, задыхаясь от слёз. — Навсегда останемся на неизвестном нам континенте. Где нас никто не ждёт. Где мы никому не нужны. Леви целует меня в макушку. Его губы холодные, но поцелуй — тёплый, обещающий. — Мы вернёмся на Парадиз, — говорит он. — Рано или поздно. И заживём так, как мечтали. Вместе. Я обещаю. Я поднимаю на него заплаканные глаза. Красные, опухшие, они смотрят на него с такой болью, что у него сжимается сердце — я вижу это. — Я не могу найти в себе силы жить, — шепчу я. — Не могу смириться со всем, что случилось. Моё сердце разрывает боль, Леви. Она не даёт мне вдохнуть. Он берёт моё лицо в свои ладони. Смотрит прямо в глаза. — Я буду рядом, — говорит он. — И не дам тебе утонуть в этом отчаянии. Мы справимся. Вместе. Как и всегда. И одна скупая слеза скатывается из его единственного глаза. Я смотрю на него долго. Очень долго. Потом поворачиваюсь к морю. Там, где тучи расходятся, открывая просвет, пробивается солнце. Его лучи, золотые, тёплые, прорезают серую пелену, и небо вокруг начинает озаряться розовыми и оранжевыми тонами. Дождь всё ещё идёт, но теперь в его каплях сверкает свет. Я прижимаюсь к Леви сильнее. Он обнимает меня в ответ. И мы оба смотрим на солнце, которое пробивается сквозь тучи, на эти лучи, которые падают на бушующее море, на скалы, на нас. На этот новый день, который, возможно, станет началом чего-то другого. Не хорошего — не сразу. Но другого. Того, где можно будет дышать. — Спасибо, — шепчу я. Леви не отвечает. Он просто гладит меня по спине, и я чувствую, как его дыхание смешивается с моим. Дождь стихает. Ветер становится мягче. Море успокаивается. В тишине, в этом мягком утреннем свете, я осознаю, что однажды смогу жить дальше. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь.

***

Восемь лет спустя. 862 год. Мы вернулись на Парадиз полтора года назад. С тех пор я снова чувствую под ногами эту землю — твердую, родную, пахнущую травой и морем. Каждый рассвет встречаю здесь, в нашем доме, который мы построили своими руками — Леви, я и другие, кто остался с нами. Сегодня пятый день рождения нашей дочери. Я стою на террасе, опершись на деревянные перила, и смотрю вниз, на луг, где Габи и Фалько бегают вместе с Каей. Солнце стоит высоко, и его лучи золотят траву, делают её яркой, почти светящейся. Ветер тёплый, ласковый, он играет с моими волосами. Кая бегает быстрее ветра. Её чёрные кудрявые волосы прыгают при каждом движении, и она смеётся — звонко, заливисто, так, что этот смех разносится по всей округе. Габи пытается поймать её, но девочка уворачивается с неожиданной ловкостью, петляет, как заяц, и выскальзывает из рук снова и снова. — Не догоните! — кричит она, и её голос, такой счастливый, такой беззаботный, наполняет меня теплом. Фалько бежит с другой стороны, пытается отрезать ей путь, но Кая резко разворачивается и мчится прямо к дому, где у крыльца стоит Леви. Её румяные пухлые щёчки раскраснелись от беготни, и глаза — тёмно-серые, как у отца, — сияют. Тут Леви выходит из-за угла, подхватывает её на руки и начинает кружить над головой. Кая визжит от восторга, дрыгает ногами в воздухе, а потом заходится в таком звонком, таком счастливом смехе, что у меня самой перехватывает дыхание. — Папа! Папа! Опусти, щекотно! — кричит она, но не отпускает его, крепко держась. Я не могу сдержать улыбки. Она сама появляется на моих губах, такая тёплая, такая настоящая, такая живая. На руках я держу Карла — нашего годовалого сына. Он тяжеленький, тёплый, пахнет молоком и чем-то сладким, детским. Мальчик смотрит на отца и сестру широко раскрытыми синими глазами — у него они мои, и я каждый раз ловлю себя на мысли, как это странно и прекрасно. А потом он улыбается. Беззубым ртом, широко, радостно, и начинает хлопать в ладоши, не понимая, чему, но чувствуя, что здесь, сейчас, происходит что-то очень хорошее. Я наклоняюсь и целую его в лобик. Его кожа мягкая и бархатистая, и она пахнет, как у всех детей, — молоком. Я думаю о том, что именно ради таких мгновений мы боролись всю жизнь. Ради этого смеха, ради этого тепла, ради этого мира, который наконец-то наступил. Ради того, чтобы наконец-то стать счастливыми. Тут на перила террасы опускается чайка. Я смотрю на неё с удивлением. Мы далеко от моря — дом стоит на холме, и до берега не меньше пары часов пути. Птица замирает на деревянных перилах, поворачивает голову и смотрит на меня. Её глаза — чёрные, блестящие, внимательные — впиваются в меня, и на мгновение мне кажется, что этот взгляд слишком осмысленный для обычной птицы. Она не двигается. Не пугается. Просто смотрит. Дверь за моей спиной открывается. Я слышу шаги Энни, её тихое, ровное дыхание. — Рей, ты здесь? Чайка тут же взлетает. Пролетая мимо меня, она задевает мою щеку крылом — легонько, почти нежно. Перо скользит по коже, как прикосновение, как прощание, как обещание. Маленький Карл тянет к ней свои пухлые ручки, лепечет что-то невнятное, радостное, и я прижимаю его крепче, чтобы не вырвался. — Что тут у тебя? — Энни подходит ко мне, придерживая округлившийся живот. Она на шестом месяце, и её светлые волосы собраны в низкий хвост. На лице — мягкая, спокойная улыбка. — Птица, — отвечаю я. — Странная какая-то. Энни прослеживает за моим взглядом. Чайка уже поднимается выше, делая круги над домом, и в лучах полуденного солнца её белые крылья горят золотом. — Красивая, — говорит Энни. — Да, — тихо отвечаю я. Мы вместе провожаем её взглядом. Птица летит в сторону моря, и её силуэт становится всё меньше, пока не превращается в точку на горизонте. Я тепло улыбаюсь, хотя в глазах у меня всё ещё стоит грусть. Та самая, которая остаётся навсегда, которую не убрать, не забыть, не залечить. — Спасибо за крылья, Эрен, — шепчу я. Мы стали свободными. Наконец-то. Хоть наши крылья и потрепались за долгую жизнь. Хоть на них и остались шрамы от каждой битвы, от каждой потери, от каждой боли. Но мы всё ещё можем летать. Ветер уносит мои слова. Кая звонко смеётся внизу, Леви кружит её, и её чёрные кудри развеваются, как маленькие крылья. Я смотрю на них и чувствую, как внутри меня, там, где долгие годы была только пустота, начинает расти что-то новое. Не вместо того, что потеряно, — рядом. Что-то живое, тёплое, настоящее. Мир не стал идеальным и никогда не станет. Но он изменился так, что ради этого стоило жить.