Часть 8. Бабочки первой любви

Совсем скоро солнце стало сходить с горизонта. Небо тускнело, мороз крепчал, а на округу постепенно опускался сумрак, и значить это могло только одно — пришло время возвращаться в поместье.

***

Младшие уже не держались на ногах, засыпали на ходу. Глаза девочек неизбежно закрывались, и те погружались в мягкую страну своих снов, отчего Канаэ и Санеми весь оставшийся путь пришлось нести их на своих спинах. Шинобу смирно дремала на крепком плече Шинадзугавы, а Канао тихо посапывала на спине у Канаэ. Разумеется, старшие тоже были уставшими. У ещё не до конца восстановившегося после недавней травмы Санеми теперь болела нога, но он не жаловался, лишь изредка прихрамывал, когда неудачно наступал и оттого едва заметно морщился. Канаэ же ощущала лёгкое истощение, однако оно было приятным, и ей даже было радостно, что сил в её теле почти не осталось. — И всё-таки мы отлично проверили время, да, господин Шинадзугава? — устало, но радостно спрашивала она, глядя на его пусть и спокойное, но измученное лицо, — А вы ещё и идти не хотели!.. И хоть они приняли решение молчать на обратном пути, парой тихих словечек изредка обговаривались. — Отлично, да… — Надеюсь, теперь вы изменили своё мнение о прогулках? Его ответ был краток и твёрд: — Нет. Канаэ от этого пришла в удивление, но вскоре кивнула и, принимая этот факт, продолжила: — Ничего-ничего!.. Я уверена, что в будущем вы ещё измените своё мнение, просто ходите с нами гулять почаще! — Я подумаю, — продолжал Санеми всё в той же манере, скучающе глядя вдаль из-под полуприкрытых век, и замолкал, то и дело поправляя сползающую с него Шинобу. Тогда Кочо ещё раз убедилась, что разговорить его не удастся, и мигом отбросила все последующие попытки, лишь тихо посмеиваясь. Так они и дошли до поместья — в тихой кампании друг друга, мысленно провожая уходящее от них солнце…

***

— Наконец-то добрались, — с облегчением бормотала Канаэ на выдохе, свободной рукой приоткрывая массивную воротину поместья, — Остальные девочки наверняка уже нас заждались… — и после, как она это сказала, подумала об Аой… Канзаки наверняка снова разбурчится, ведь они так сильно задержались… — Наверняка… — устало поддакивал ей Санеми, проходя вперёд, во двор. Казалось, он впервые по-настоящему заскучал по этому месту. Сад поместья всегда был мил и тих. В нём отдыхала душа, наслаждалось тело… Раньше Санеми никогда этого не ощущал. Садик казался ему обычным. Чем-то таким, что свойственно любому большому поместью, однако теперь что-то было не так… И то ли скучный Санеми научился ценить красоту природы, то ли нашёл в этом садике нечто большее — отражение души его милой Канаэ, которая, как и этот сад, была прекрасна в любую погоду. — Надо бы их разбудить, но так не хочется… — внезапно для него заговорила она, вырывая из потока мыслей настолько резко, что мужчина аж вздрогнул и быстро обернулся, — Всё-таки, спят они, как убитые, — Канаэ хихикнула. — А… — теперь сбитый с толку уставший Шинадзугава не мог подобрать слов, — А может… прям тут их и оставить? Слова его звучали ну очень странно, особенно при том, что лицо Санеми было совершенно серьёзно и ничуть ни шутливо. Канаэ непонимающе на него взглянула. — Вы это щас серьёзно, господин Шинадзугава?.. — Серьёзно, — уже твёрдо ответил он, а после мотнул головой в сторону ближайшей садовой лавочки, с которой Канаэ каждое утро бережно стряхивает снег после ночного снегопада, — Оставим их там. Всё равно не проснутся, да и похолодало не так уж и сильно, как мне кажется… А сами… — но вдруг его тон зазвучал таинственно, и Канаэ заподозрила что-то неладное… Девушка прищурила глаза и посмотрела на него так, словно что-то выискивала: — Сами… что?.. — тихим шёпотом переспрашивала она, чувствуя, как в груди замирало её сердце, — Договаривайте… — А сами ещё немного погуляем по твоему зимнему саду… — наконец, добавил Санеми, тоже нервничая. Тогда Канаэ с облегчением выдохнула и засмеялась. Она бы смеялась куда громче, если бы не спящие рядом сёстры, так что просто хихикала с краснеющими от чувств щеками. Весь напряг мигом сошёл с её лица, и Кочо снова похорошела. — Только не так долго… Боюсь, девочки совсем скоро проснутся и явно будут недоумевать, отчего дремлют на улице… — эта ситуация и без того казалась ей забавной, а когда Канаэ её представила, стала ещё забавнее. — Ничего! Пойдут искать твою вторую грымзу-сестру… — едко отозвался об Аой Шинадзугава. — Не говорите о ней так. Аой прелестное дитя! — Я и не спорю… — теперь нехотя бурчал Санеми ей в ответ, пока сам со всей аккуратностью, с которой только мог, снимал Шинобу со своей спины и усаживал на лавочку, — Вот так… — следом бормотал он, поудобнее укладывая спящую голову, чтобы ты не свисала, а после отходил и внимательно разглядывал свою работу так, как творец рассматривает законченное им искусство — с интересом и достоинством. И Канаэ от вида его неряшливой заботы лишь приятно улыбнулась, а после, последовав примеру, нежно усадила малышку Канао рядом. В отличие от Шинобу, осанка Канао держалась даже во сне. — Она сохраняет свою непоколебимость даже когда спит… — Кто?.. — Санеми явно не понимал, о ком та говорила и теперь вопросительно на неё глядел. — Канао, — незамедлительно ответила Кочо, окинув сестёр последним ласковым взглядом, а после развернулась к Шинадзугаве и схватила его под локоть. А когда мужчина снова потребовал от неё ответов, Канаэ произнесла: — Дорожки в саду скользкие, — и улыбнулась. С этой мыслью они неторопливо двинулись в сад…

***

Санеми слабо помнил, как выглядел этот садик весной и летом, когда наступала самая красочная пора цветения и буйства цветов, ведь никогда в них и не вглядывался… а теперь отчего-то с интересом засматривался на каждую заснеженную веточку. И Канаэ, когда хотела завести очередную лёгкую тему для разговора, была ошарашена его поведением. Не перемёрз ли он случаем? — Что это вы делаете, господин Шинадзугава? Неужто разглядываете каждый кустик? — не скрывая своего местами детского любопытства, спрашивала она, вместе с тем внимательно наблюдая за каждым изменением в выражении его строгого лица… — Вроде того… — задумчиво отвечал тот. — С чего бы это вдруг? — теперь-то Канаэ стало ясно, что ей не почудилось. Шинадзугава и вправду разглядывал каждое спящее деревце и кусты так, словно хотел что-то в них высмотреть, а вот что именно — вряд ли знал сам, — Вы ведь не любите природу… да и гулять тоже не любите. Сами ведь этим утром говорили, а сейчас отчего-то позвали на прогулку по саду… — с Санеми словно было что-то не то, и она это чувствовала, отчего крепче вжималась в его руку и почти что обнимала её, — Объяснитесь, господин Шинадзугава? Мужчина вздыхал, краем глаза замечая её заинтересованность. — Тут и объяснять нечего, — неторопливо начал он, — Просто стало любопытно, чего ты тут такое выращиваешь и зачем… Врать он не умел. А сейчас, возможно, даже и не пытался. Словно знал, что намеренно говорил чушь и продолжал, что её только смешило. Быть может, Санеми так и хотел? — Ваше любопытство мне только в радость, господин Шинадзугава, но странно, что вы задумались об этом лишь в середине зимы! — сквозь забаву восклицала Канаэ, — Лучше бы спросили пораньше, хотя бы в начале осени, когда всё ещё цвело! — в ответ на это мужчина что-то скептически промычал, пожимая плечами, пока та продолжала: — Но не переживайте. Когда наступит весна, растает снег и появятся первые цветы, я обязательно вам расскажу, где и что находится! Вы только потерпите! — А какая разница? — вскоре расслабленно спросил он, приподнимая брови, — Зима, не зима… Всё одно и то же. Кусты твои, деревья… Все на месте, поэтому и заинтересовался сейчас… — теперь же, казалось, Санеми в шутку пытался себя оправдать, но, впрочем, не особо-то старался. — Не совсем одно и то же, — Канаэ же была с ним не согласна, — Впрочем, воля ваша. Если вас не смутит снег в середине лета, то пожалуйста, можете даже в шубу укутаться! — В шубе неудобно гадов рубить, — на это, как ни странно, у него тоже нашёлся уверенный ответ, который она и ожидала услышать, — Испорчу быстро. — Так значит не нужна вам шуба летом? — Если только из кожи главного демонического нахлебника. Вот тогда я ещё подумаю… — тут он не соврал и на полном серьёзе задумался, как бы выглядела шуба, сшитая из кожи самого Кибутзуджи. Сложно представить образ того, кого ни разу не видел… — Такую я бы в любую погоду носил… Если бы только не сжёг при первой же возможности, — напоследок добавил он, но Канаэ этого не услышала, ведь засмеялась прежде, чем сосредоточиться на его словах. — В таком случае… — её голос дрожал от звонкого смеха, — В таком случае летом эта шуба точно вам не пригодится… Сгорит от первых же лучей солнца! — И поделом. Туда этому ублюдку и дорога… — и вроде бы Санеми снова отшучивался, но уже не думал смеяться над собственными словами. В один момент правды в них стало куда больше, чем безобидного юмора… При одной мысли о главном демоне и о кипящей ненависти к нему у Шинадзугавы вздувались вены, и руки как-то странно дрожали, — Клянусь, что когда-нибудь сам отправлю этого чёрта на тот свет… своими руками… всех этих чертей… И тогда, когда шутливая тема резко сменилась больной и тяжёлой для всех, улыбка с лица Канаэ пропала, и нынешний шутливый след простыл. Девушка больше и думать о смехе не могла, а когда видела, сколько гнева и ненависти кипело внутри дорогого ей Санеми, то начинала безмерно его жалеть… Все страдали по вине демонов, но та боль, через которую пришлось пройти ему — невыносима, и оттого сердце бедной Канаэ рвалось на куски. И она тотчас прижалась к его руке так, словно обнимала её в последний раз… — Не надо, Санеми… Пожалуйста… — с болью просила Канаэ и заглядывала прямо ему в глаза, даже если тот на неё не смотрел, — Лучше погляди, какой прекрасный вечер, как мил закат… Вдохни подольше вечернего зимнего воздуха и выпусти с ним все тревожащие тебя мысли… хотя бы сегодня. И он ей поверил. Повинуясь, вдохнул полной грудью, прикрыл глаза, представил всё, что его волновало, а затем медленно выдохнул. Резкие чувства понемногу остыли, и Санеми успокоился, а затем всё-таки взглянул на Канаэ… Взглянул на неё воспалёнными, словно стеклянными глазами, в которых ярким бликом отражалось зимнее закатное солнце, и она замерла… — Прости, — вскоре извинился он с серьёзным лицом, — Иногда лезет всякая дрянь… — а после резко отвернулся, словно чего-то смущаясь. Санеми смущался своих чувств. А ещё больше смущался из-за того, что не всегда умел держать их при себе. — Ну что вы… — ласково шептала ему Канаэ и, успокаивая, брала его шершавую грубую ладонь в свою, нежную и мягкую, и согревала, пока Шинадзугава лишь учащал дыхание от волнения, — Я понимаю вас. Понимаю, что вам до сих пор больно, но прошу… — продолжала она, теперь отчего-то перебирая его острые, не менее шершавые пальцы, — Прошу, не гневите во всём себя. Никто не был виноват в том, что ваша семья… и твой брат… И Санеми внимательно её слушал, стараясь сохранять былое хладнокровие, однако когда речь зашла о брате, то не сдержался: — Не говори о нём!.. — резко, в какой-то мере даже грубо отрезал он и по привычке хотел отдёрнуть руку, но всё же не стал. Ему не хотелось отказываться от той нежности, которую Канаэ прямо сейчас отдавала ему сполна, — Генья — не тот, о ком я хочу говорить… — и Санеми вздохнул, подняв глаза к небу, — Я просто надеюсь, что этот остолоп образумится и перестанет за мной гнаться… — Но… — Он слишком слаб. Слаб не только телом, но и духом, так что единственное, чего я ему желаю — это найти бабу побогаче, что решиться обеспечивать этого молокососа и нарожать побольше спиногрызов, чтобы в старости не мучался и в молодости не скучал… Казалось, что Шинадзугава над ним насмехался, но делал это не без горечи. На брата у него давняя обида, но какая бы она не была, проблема Геньи лишь в том, что он отчего-то всё старается угнаться за ним, не замечая, что гробит свою жизнь ради пустых слов и оправданий… Для Санеми всё это было не более, чем пустой звон. И Канаэ ещё больше загрустила. Два брата стали так холодны, так отдалены друг от друга, что в сердце невольно начинало колоть от осознания, как же плачевна эта ситуация… Кочо даже не знала, кого жалела больше — Санеми, что намеренно отдалялся от брата, желая уберечь, или Генью, что слепо гонится за старшим, но каждый раз всё больше и больше обжигается… — Но вы ведь его любите?.. Любите, да?.. Санеми дёрнулся от вопроса. Дёрнулся даже не столько от того, что боялся самого вопроса… скорее, Шинадзугава боялся соврать самому себе. Не было и дня, чтобы Санеми не вспомнил своего непутёвого брата, однако стоит случиться их случайной встрече — гнев в нём вскипал, и мужчина больше не мог себя сдерживать… — Люблю ли я его?.. — теперь спрашивал он сам у себя растерянно и отчасти даже колебался, — Конечно люблю. Поэтому и хочу, чтобы он как можно скорее семьёй обзавёлся, а не бегал за мной, как вошь… — произнёс он через силу и пожал плечами. И его слова звучали так искренне, так тепло, словно за него наконец-то заговорила душа, а не холодный разум, и тогда Канаэ улыбнулась, пусть и с грустью. Это была та правда, которую она и хотела от него услышать… Всё-таки, Санеми любил своего брата, пусть и проявление этой любви было донельзя странным. Теперь Канаэ, идущая рядом, ещё крепче обнимала его и улыбалась, а порой чуть ли не плакала, отчего Санеми лишь удивлялся и внимательно следил, как бы и вправду слезу не пустила… Не уж-то настолько растрогалась?.. Точно переутомилась. — Наконец-то вы признались… — вдруг прозвучало с её стороны как-то неоднозначно, таинственно, но отчего-то слишком легко и счастливо. И Санеми, который и до этого с неё глаз не сводил теперь и вовсе был готов прожечь в ней дыру. Это заставило его замедлить шаг, а вскоре и вовсе остановиться. Теперь они вдвоём стояли посреди сада, в окружении заснеженных кустов и деревьев, в полной тишине, словно вся вселенная была создана лишь для них одних… — Признался? В чём? — после недоверчиво, не понимая её спрашивал Санеми, заглядывая своей милой Кочо прямо в глаза, не смея больше отвести своих, — В том, что брата люблю?.. Мне казалось, для тебя это не секрет… И Канаэ ему в ответ медленно кивнула, а после с таким нежным лицом, какое, казалось, Шинадзугава ещё ни разу не видел, мило заговорила: — Признались в том, что любить умеете… — и потянулась к его полураскрытым от удивления губам, которых тотчас докоснулась в сладком поцелуе, тут же забывая обо всём на свете. Щёчки её были румяны, а веки, по-особенному прикрытые, едва подрагивали от волнения и замирали… И Санеми замер. Замер в полном оцепенении, до сих пор ничего не понимал и не верил своим чувствам: неужели это то, чего он так давно хотел? То, чего так давно желал и жаждал?.. А желал он одну лишь Канаэ её нежные губы на своих, жаждал её робкого дыхания на своей шее и груди, жаждал ощутить её рядом… Тогда мужчина с жадностью схватил Канаэ за талию и с силой прижал к себе, а та с желанием повиновалась… Теперь она находилась в окружении его сильных мужских рук и робела так, прямо как девчонка робеет от бабочек первой любви. Казалось, внутри Кочо и сейчас летали такие бабочки — нежные и щекочущие… Она то обнимала его шею, то гладила Санеми по лицу, по волосам и щекам. Казалось, для неё не существовало никого, кроме Шинадзугавы, как и для него не существовало никого, кроме Канаэ. Казалось, Санеми не сможет прожить и дня, если в этом дне не будет его Канаэ, что прекрасней любых зимних чудес и забав. Она красивей любого пейзажа, краше любого заката и сада, милее любых цветов и снежинок на носу. Она — его жизнь, и как же сильно Шинадзугава был в неё влюблён… И она его любила. Любила каждый его шрам, его белёсые волосы, любила его неподдающийся характер и болезненное нутро… Любила так сильно, что порой могла потерять от того сознание. — Канаэ… — теперь сладостным, почти что бархатным шёпотом произносил он её прекрасное имя, и Кочо таяла, прямо как снежинка в его горячих руках. — Господин Шинадзугава… — шептала она в ответ как-то обессиленно. — Что такое? — вместе с голосом становились мягче и его объятия, вместо страсти пропитывались нежностью и безудержной любовью. — Прошу вас, как можно чаще обращайтесь ко мне по имени… — эта странная просьба казалась такой мелочной, но для Канаэ была чем-то крайне особенным и трепетным. Чем-то не менее важным, как благополучие близких ей людей, — Мне это нравится… Пожалуйста… И он улыбнулся. Улыбнулся тихо и умиротворённо, не без смешка, а после ласково подхватил ту на руки и снова прижал к себе, как самое дорогое, что у него было. Её мягкие руки, обнимающие его шею, мягкие душистые волосы, хрупкость тела, безмерно огромная и добрая душа с горячим сердцем и глаза, что скрывают за собой так много — вот за что он полюбил Канаэ, и вот почему не хотел её отпускать. Если она не его личный ангел с небес, то кто же? — Как пожелаешь, Канаэ… — и он мягко поцеловал её в лоб, а после и в нос с подбородком, едва ли захватывая мягкие губки, которые теперь тоже растягивались в улыбке, ведь его поцелуи для неё — самое лучшее, что можно было представить… — Ваша любовь прекрасна, господин Шинадзугава… Вы любите меня так странно, но и в то же время так страстно!.. — казалось, теперь Кочо говорила об этом с восклицанием, будто бы удивлялась, и мужчина удивлялся вместе с ней: — Что значит странно?.. — это слово изрядно его смущало… — Я что-то делаю не так?.. — теперь его взгляд с уверенного резко сменился на растерянный, чем-то напоминающий задумчивого ребёнка. — Странно — значит как угодно вашему сердцу… А как угодно вам, так и мне, — любовь Санеми не была для неё секретом, как и её для него, но, так или иначе, Канаэ всё равно продолжала: — Никто и никогда ещё не целовал меня так любимо и пламенно, как это делали вы… Никто и никогда не обнимал меня также крепко, как и вы… Никто и никогда не сравнится с вами, господин Шинадзугава. Моё сердце на веки ваше, даже после смерти моей. Моя любовь тоже ваша, я хочу отдать вам её сполна. Хочу делиться ею с вами так много, как смогу, а вы, прошу, примите её и согрейте в своём сердце и помните, что даже в самые трудные минуты она будет с вами… — всё бормотала и бормотала Кочо, но так чувственно и пылко, что в последний момент не смогла себя сдержать. Слезинки снова заблестели в уголках её глаз, а вскоре быстро побежали по щекам, маленькими каплями спадая на униформу. Канаэ изливала ему свою душу, свои истинные чувства, потому-то и плакала, — И я буду с вами… Всегда буду с вами… Даже после смерти моя душа последует за вами хоть в рай, хоть в ад. С вами я ничего не боюсь, и в горе и в радости… Целиком и полностью я ваша, Санеми Шинадзугава… И тот замолк. Сердце его было спокойно, но вот душа трепетала то ли от волнения, то ли от того, что слова Канаэ поражали её до самой глубины. Лицо Шинадзугавы было неоднозначно: с одной стороны могло показаться, что он ошарашен и рад, а с другой, что недоумевал и до сих пор пытался осознать, что и к чему… Кочо всегда умела удивлять, но сейчас поражала вплоть до кончиков пальцев, которые теперь изредка подрагивали, и она это чувствовала… — Так… как ты сказала?.. — наконец, спустя время некоторого молчания, которые для Канаэ казались целой вечностью, мужчина медленно опустил голову вниз, пряча усмешку и продолжал: — «Целиком и полностью» моя, да?.. Ей было нечего скрывать, ведь он итак прекрасно её слышал: — Именно так, господин Шинадзугава. Казалось, в её душе закралось некоторое сомнение от того, правильно ли она сделала, что так ярко выразила свои чувства и смутилась, отводя мокрые глаза… Санеми знал о её ответной любви. Знал, что она тоже его любит, но Канаэ всегда хотела показывать ему эту любовь, что, впрочем, она и делала: забота, шутки и теплота — вот как Кочо делилась с ним своими чувствами, и Санеми был ей благодарен. — Значит моя… — он снова усмехнулся, покачивая головой, — И я твой. Тоже твой. Как ты говорила… «целиком и полностью» твой, — и заулыбался. И тогда Канаэ поняла, что поступила правильно. Она снова обвила свои руки вокруг его шеи и крепко обняла его, попутно ласково целуя: — Даже после смерти? — Даже после смерти. И Санеми закружился вместе с ней на руках, попутно шепча что-то нежное и сладкое, отчего щёки Кочо тотчас приятно розовели, а сама она презабавно хихикала и тоже улыбалась, делая это как-то по-детски. Казалось, не было людей счастливее, чем те двое, и Шинобу точно могла поспорить, что так оно и было. — А я говорила, что они обязательно поцелуются… — шептала своим сёстрам самодовольная и гордая девушка, прячась вместе с ними за заснеженным кустом, прямо как партизан, — А вы не верили!.. — Скажешь тоже… — цокала проигравшая шутливый спор Аой и продолжала смотреть на них дальше так, будто наблюдала за настоящим представлением, где в главной роли была её любимая старшая сестра и странный Шинадзугава… — Вот бы ещё слышать, о чём они говорят… Нарочно шепчутся? — Само собой, а ты как думала? Не станут же они специально для тебя признаваться друг другу в любви!.. — насмехалась младшая Кочо, — А ты ещё и идти не хотела… такое бы пропустила… — на этих словах она снова перешла на таинственный шёпот и вгляделась. Двое влюблённых по-прежнему кружились и смеялись… В кустах сёстры засели относительно недавно, но пылкий поцелуй застать успели, и всё потому, что Шинобу уже давно не спала и притворялась. А когда краем уха услышала предложение Шинадзугавы о прогулке по саду, то тогда-то и поняла, что была обязана проследить за ними, потому быстро разбудила взаправду спящую Канао и вдобавок подозвала удачно вышедшую на улицу Аой. И теперь умело прячущиеся девочки перебегали от куста к кусту и исподтишка наблюдали за влюблёнными, споря на каждый их поцелуй. По крайне мере, спорили только Шинобу и Аой, в то время как Канао не было дела до их пустой болтовни. Вместо этого девочка сама то краснела, то бледнела… — Даже представить сложно, какого это… — размышляла вслух Аой, совершенно не обращая внимания на слова сестры, — Они же… — Любят друг друга… — вдруг еле слышно, но привычно спокойно проговорила Канао, продолжая мысль Аой и снова смолкла. Теперь сёстры смотрели на младшую с ещё большим удивлением чем прежде и медленно кивали головами. Ни у кого и в мыслях не было оспорить и без того очевидный факт, отчего девушки друг другу заулыбались. Когда их дорогая сестра была счастлива, они тоже были счастливы, пусть и не от собственных бабочек первой любви…