IV. Re:comply

      Отбивающее рваный ритм сердце казалось вот вот прорвет грудную клетку, брызжа ошметками и дополняя симфонию тяжелого дыхания девушки. Рот зажат не ладонью — настоящими тисками, намертво закрепившимися на лице, в дополнение ко всему свистящие выстрелы выбивают последние капли спокойствия в своем неистовом рокоте, будто хотят стать дамокловым мечом, зависшем над Истиной. Не прикрытые рамки чрезвычайно слабой морали и грань между ней с аморальностью настолько расплывчата и хрупка, что тут же пойдет трещинами, стоит едва приглядеться. 

И не увидеть никаких границ. 

      — Вы же понимаете, да? Вы, сукины дети, этого сполна заслужили, даже более чем. — аккомпанемент взвинченного голоса сливается с производимыми выстрелами, от которых каждый раз Истина вздрагивает как в первый, понимая безвыходность своего положения.         Как только ей удалось покинуть убежище Лотуса, Истина, не теряя времени, направилась по северо-западным подземным тоннелям острова, так как те были самыми быстрыми способами, чтобы выбраться наружу. Придуманный по наитию план ретирования как с острова, так и с пещер был, разумеется, максимально прост и быстр в исполнении: суть заключалась в том, чтобы как можно скорее добраться до поверхности, при этом важно иметь богиню удачи на своей стороне и молиться, ибо любая инородная активность могла стать смертоносной.        Глухие удары по плоти резко сменили те не менее будоражащие, неожиданные выстрелы, заставляющие ходить ходуном нервную систему. Разлетающиеся по всему помещению отзвуки явного насильственного акта, подстрекали забиться в угол все больше, пронизывали своим острием, проворачивали, дабы тебе было только больнее. В конечном итоге преследовали цель смирения жертвы. Но самым лакомым кусочком был путь от непринятия до смирения, сопровождаемый какофонией звуков, являющихся самой натуральной агонией здешнего человека. Заключенного.        Сначала были тихие переговоры — Истина помнит точно — после же началась игра в одного игрока. Едва ли хоть кто-то мог изменить произошедшее, разве что только провидец, у которого глаз во лбу.        — …Пожалуйста.        Сдавленный стон кого-то из лежащих вниз головой был жестко «подавлен» новым, дробящим звуком, а затем и другим таким же. Кому-то явно «подрезали крылья».        У Истины дрожат руки. Дрожит все, что не прибито к полу ржавыми гвоздями, в загнанном исступлении, как если бы она была ланью, пойманной в ловушку охотника, знающего свой лес веками. Как если бы была на месте тех неудачливых. И лишь тягостная ноша, воплотившаяся в зеленом ромбе артефакта остается напоминанием, заставляет на последних силах не опускать руки.       Шорохи за спиной раздаются едва слышно, в следующий миг шаркающий звук будто на порядок громче, звучнее чем раньше. Ближе. И еще. Звуки-близнецы все более отчетливы, они неоднократно вырисовывают на подложке корки мозга образы, чьи линии темнее здешних душ, чье наполнение — сплошь муки. Приближающаяся угроза. Да, разъедающая мгла, мутящая сознание совращающим алым шлейфом. Шлейфом неоправданного насилия, из которого видны раздробленные торчащие кости с кроваво-красной окантовкой и мертвецки бледными осколками — думает Истина. И будет права в своих размышлениях.        Насилие ради защиты. Насилие ради своего блага. Ты рубишь головы с плеч не из маниакального пристрастия, поначалу, естественно. Ты сносишь тут головы из-за эгоистичных поводов, аморальностью ополаскиваешь лицо ежедневно и вновь вспоминаешь. Вновь вспоминаешь искаженные болью лица беспринципно убитых тобой людей, неказисто морщишься от отвращения и вспоминаешь последнюю вещь, уплотнившуюся в сущности…

Тебе ведь уже все равно. 

      — Молчи. — одно слово прошибает Истину насквозь. Даже хуже, чем если бы пулей. 

И лучше бы это была она. 

      Искаженное темной дымкой пещерных ходов лицо казалось зловещим; но, на самом деле, это — ничем не примечательный облик здешнего заключенного, испытавшем на своей шкуре тяжесть выживания на острове. Истине и в голову не могло прийти то, что хоть кто-то здесь сможет переплюнуть те ониксовые глаза, впитавшие в себя всю гниль и мрак сей симуляции, вобравшие в себя с литр алой, уже подсыхающей крови, до ужаса красные волосы. Истина даже инстинктивно уже не может представлять кого-то более монструознее и непоколебимее Маруи. Этот факт, чистой воды доказанный факт, что лишь один человек в этой симуляции может оказывать настолько сильное влияние на Истину. 

На уже все решившую Истину. 

      Ладони по наитию накладываются на смертельно холодный металл, одним движением принимает правильную позицию и запоминает лишь взрывную отдачу дробовика, чьи дроби навылет поразили еще одного несостоявшегося «хищника» острова.        Отвратительное зрелище. Едва ли хоть что-то здесь можно назвать положительным синонимом.        Дребезжащая грудная клетка заключенного приоткрывает вид на алеющие, испещренные легкие, ополаскиваемые ежесекундно все новой кровью пробитой аорты. Половину шеи будто затыкали иглой, при чем так, что та перестала функционировать вообще. Взгляд отсыревших глаз поднимается, вместе с тем унимается привычный тремор рук, а лицо напротив выражает разве что последние стадии агонии. Наверное, прямо как лица тех бедолаг, бездыханными тушами валяющихся неподалеку.        — Только не снова… — ужасный хрип, вперемешку с таким же бульканьем вспененных лейкоцитов выливаются как в предсмертный говор, так и ручейком на пол.        Голова идет кругом, это нормально для окружающей среды, но ей правда не доставляет удовольствие вся эта массовая резня ради ничего. И с надеждой закрытыми глазами также виден весь этот кошмар. 

Хватит уже. 

      — …Нет, я действительно просто хочу убраться отсюда. — в такт шуршащему голосу вибрирует едва ощутимо зеленоватый ромб, словно указывая на непостоянство Истины.       Тарахтящая, изнывающая от избытка смешанных чувств в виде все более слабеющего отрицания и нежелания приминать реальность, такая вещь как «черепная коробка» не представляла собой никакой пользы абсолютно, было бы даже лучше, не будь ее вовсе. Если бы можно было по миллиметровым винтикам раскрутить и отсоединить эту деталь, Истина бы была первой, кто смог бы это сделать. Кто смог бы сделать то, что желает почти каждый появившийся здесь новый человек — покончить с бесконечным порождением насилия. Закончить личные терзания путем банального абстрагирования от действительности, может, не особо пытаясь хоть что-то противопоставить устоявшимся законам данного мира. Однако, напротив, сделай это Истина — не видать ей результатов всех приложенных усилий для вызволения туш с симуляции, как и не удалось бы ровно в момент своего осмысленного убийства принять такую простую истину этого места. 

Так надо. 

      Неистово хочешь продлить жизнь еще на несколько неопределенных мгновений? Забери иную, восполни отведенное тебе время за счет других. Жуть как надо стать героем в своих же глазах? Шуруй повторять предыдущее в троекратном размере, возможно, тогда-то точно выйдет. Хочется избавиться от давящих чувств? Начни со смирения, а потом выкинь через форточку, в пропасть гниющего разума, да забудь. Не получается? Жаль, однако, у тебя есть все непомерное время цифрового пространства для этого увлекательного занятия.        Ты просто… не понимаешь! Не понимаешь, что не поступив так, все кончится. Кончится и жизнь человека, который в полной мере заслуживает смерти от бледно светящегося палача острова.        В любом случае, Истина мысли в порядок не приведет ни в каком из возможных исходов. Максимум, неправдоподобно оградится от навязчивых и лишенных смысла, только потому, что вспоминать о существовании симуляции приходится.       Совершенно внезапно земля уходит из под ног, заставляя медленно осесть на каменистую поверхность. Все, что ниже середины бедер пробрало неприятным холодом, будто онемело от недостатка кровоснабжения. По левому плечу начинает чувствоваться шлейф запаха, напоминающего металлический, остывающая, липкая влага не внушает никакого доверия и то, что это ей всего лишь показалось. И едва различимый выстрел за мгновение до другого, переломного, тоже показался.         Не помнит, как наобум достала что-то белёсое и сухое из плывущей перед глазами аптечки, неловкими движениями рук отодвинула лямку майки настолько, чтобы можно было что-то с этим сделать, да по-быстрому. Способность к сносному самолечению было присуще симуляции, и, наверное единственное, за что можно было похвалить это место, так это за доступную полевую медицину даже без особых знаний. Ты просто по факту знаешь, что эти перевязывания как-нибудь, но сработают.        До жути хриплые, едва-едва сдерживаемые стенания наполнили собой большую часть простор закутка пещеры; Истина оледенелыми руками тянется к собственному лицу в остервенелом желании растереть щиплющиеся глазницы, напрочь забыв про несколько лежащих под носом, начавшихся разлагаться, телах. Вроде. Поразительные открытия озарили ее голову: ближайший труп, что считался таковым, находился в предсмертных конвульсиях, испепеляя своими глазами-стекляшками с полопавшимися капиллярами, в то время как сама она изнывала от раздирающих глотку чувств. Тяжелое дыхание участилось, кожная ткань ладоней рывками морозила сморщенное лицо, а руки в остаточном треморе елозили по лицу как припадочные, в надежде поскорее привести в норму.

Имела ли она право сдаться на половине пути?

      Еще раз поблагодарив и прокляв одновременно того, кто убрал возможность извержения содержимого желудка через верх, Истина, прежде чем попытаться продолжить свой путь дальше, вовремя сообразила, что все таки стоило осмотреть валяющиеся тела. Когда рот был плотно сцеплен одной ладонью, — на всякий, ибо в этом плане она первое время и не думала доверять себе, — первым, что она сделала, кое как встав с колен, так это пошла в дальний угол, к уже точно умершим, необоснованно опасаясь того, что поближе. И что мгновениями ранее еще имел возможность осмысленно смотреть на нее.        За исключением, разве что, смердящего запаха трупного окоченения, моментально окислившейся носоглотки и странного ощущения на руках после первого в жизни осмотра мертвого тела, никакой пользы данное действие не принесло, даже влекло за собой вероятные неприятности в виде не зажатого на всякий случай рта. Глаза, что без преувеличений можно называть отсыревшими, впились своими неподвижными зрачками в бездыханную фигуру перед собой. То лицо было изуродованно лезвием, тонкие, потекшие темно-красные полоски по всей площади были будто частью чьей-то картины, комбинируясь с зеленеющими, а где-то синеющими округлыми отметинами, в то время как частично раздробленная кость лобной доли выдавала на обозрение разошедшуюся по сторонам ткань дермы с капиллярами внутри; предлагала взглянуть на осколки черепа и слегка виднеющуюся лавандовую кашицу из мозга. Еще тревожнее и отвратительнее было понимать, что на этом жизнь человека не закончилась, что ровно то же самое он может испытывать здесь чертовы тысячи и тысячи раз, будучи узником бесконечных перерождений. 

Истина зареклась более никогда не рассматривать останки почивших. 

      Вторая попытка окончилась утешительнее: из всего по-быстрому найденного, полезной была лишь горсть патронов девяти-миллиметрового калибра, которые Истина, не сомневаясь, посчитала нужным и забрала себе. На третий же раз… если так выразиться, «лут» выдался как позапрошлый, если не хуже. Всего потраченное время не превысило и нескольких минут, ибо весь так называемый осмотр проводился поверхностно. Тогда и дошел черед самого вредоносного. В любом случае, страшиться уже точно умершего было нелогично, потому быстрым шагом Истина преодолела расстояние, с горем пополам.        Подстреливший ее заключенный, естественно, имел при себе огнестрел, однако в тот момент возведенная в абсолют тревога была сильнее, потому невнимательность во всем являлась самой собой разумеющейся. Но даже так, подобрав недалеко откинутый пистолет, в котором при недолгом рассмотрении смогла опознать классику — увесистый для ее руки глок семнадцать, Истина старалась не сомневаться в полезности своих действий. Однозначно правильными бы язык не повернулся сказать.       Наконец, окончив дела в этой локации, поспешно оглянулась назад, стараясь не вглядываться в изуродованные тела заключенных. Так же расторопно развернулась обратно, тенью покидая эту часть острова.

День 3-й: Плохое предчувствие

***

      Аптечку она выбросила еще там. Три слота под инвентарь не позволили нести больше положенного, а активировать копию артефакта не позволило бы естественное свечение, явно привлекающее существенное внимание даже с довольно большого расстояния. И это не говоря уже о том, что примерно во время нахождения на поверхности, на остров успеет высадиться новый отряд наемников, почти каждый из которых снабжен всевозможными приборами обнаружения, которые перехитрить будет если не невозможной, то непосильно сложной задачей. Оставалось безнадежно уповать на то, что выбраться на поверхность, параллельно с этим определить местоположение Маруи, времени хватит. Истина заторопилась, прижимая поближе к себе дробовик. Правую ногу отяжелял пистолет в кобуре, найденной на том же заключенном, с которого ее пришлось снять. Вынужденное решение, однозначно, — думает Истина, все еще отмахиваясь от мелькающей в голове картины садистски изуродованного лица.        Первым делом глаза чуть напряглись из-за более яркого окружения, после же дождливая и гнетущая погода приелась, не вызывая далее никаких ощущений кроме необъяснимого опасения на периферии сознания. Накрапывающий пуще прежнего мелкий дождь вполне мог превратиться в самый настоящий ливень, но, несмотря на не лучшие погодные условия, Истина не чувствовала особого дискомфорта даже одетая в тонкую летнюю майку с такими же джинсами. Хоть что-то могло позволить сконцентрироваться.        Зацепившись руками за выступ высотой несколько больше половины метра, делает небольшой выдох, после чего резко перебрасывает ноги наверх, полностью всем телом наконец выбираясь наружу. Перед ней застывает безграничная водная гладь оттенка стали, откликающаяся на стремительно падающие с неба капли; правее виднеется частично потонувшее грузовое судно, рядом с которым возвышается маяк, но ближе всего остается прибрежная зона. Только поднявшись на ноги, Истина опоминается, пригибаясь и прижимаясь ближе к своеобразному ограждению берега, что могло позволить остаться незамеченной еще какое-то время.        Веки приоткрываются с явным замешательством на лице, в мгновение другое сменяясь облегчением и пропущенным ударом сердца. Двинувшись в южную сторону и пройдя от силы с десяток шагов, Истина настороженно вгляделась в виднеющееся из ее положения столпотворение из двух десятков заключенных острова, где издалека и неожиданно обнаружила рыжую макушку, отличающуюся среди других даже на грани предела видимости.        Появившейся надежде было не суждено укрепиться в сознании, ровно в тот момент, когда по мере аккуратного приближения до нее начали доноситься отрывки фраз некоторых людей из разных групп.        — …Мое имя — капитан Мэг. Мы пришли с миром… — усиливающийся дождь приглушает разговор, из-за чего слова становятся вырванными из контекста, однако примерно понимает, кто и где это говорит. Парень, может мужчина, с волосами бекона в гавайской рубашке и с рацией в руке наперевес, видимо, как лидер своего отряда, пытался дипломатически скооперироваться с другим.        Не решается подползти ближе, проехавшись коленками по камням и саданув край локтя о них, останавливается на максимально допустимом расстоянии, предусмотрительно не находясь в поле видимости прикрывающего снайпера со стороны группы Маруи.       Жмется к земле, плечо продолжает отдавать фантомной болью; бледные губы стянуты в тонкую полоску, пальцы чуть ли не скребут камни, смешанные с грязной слякотью от ливня, а способность к зрению и слуху обостряется под действием здешнего адреналина. Впивается глазами бездумно, но пристально, в двоих человек. Поочередные глухие стуки начинают наполнять голову.         — …Эм… Че он творит? — слегка недоумевающим голосом обращается к своим сокомандникам полностью серый заключенный, при этом указывая на… Коинса.        — …Коинс, погоди! Мы не собираемся им вредить… — предупреждающее выпаливает, по всей видимости, командир противоположной стороны. Заметная схожесть его голоса с роботизированным, возможно, связана с надетым кибернетическим, даже смахивающим на киборгский, костюмом.        Наблюдая за нерасторопной, слишком гротескной походкой внезапно обнаружившегося здесь Коинса, Истина с каждой секундой становилась все более обеспокоенной, безнадежно отвергаемое опасения со смятением смешались. Стуки сейчас не то что слышатся — они ощущаются.        Отсчет пошел. 

Три. 

      Безобидное и нарочито умиротворенное выражение лица заключенного, в когда-то пестрой оранжевой форме, встречается с замешательством Маруи. Красноволосая недоуменно взглядывает на визави, не рассчитывает на что-то непредвиденное, а потому несвойственно легкомысленно подпускает к себе вплотную. У Истины же перехватывает дыхание при виде крепко сжимаемого в ладони Коинса пистолета. Натуральный ужас стремительным током прошелся по всему телу. 

Два. 

      — …Оу? Ты хочешь мне что-то сказать? — эту реплику она особенно четко слышит, видит так, словно сама находится на расстоянии нескольких метров, а не десятка.        Коинс, как кажется всем, доброжелательно приникает объятиями к Мар, по виду можно было бы подумать, что это лишь несдержанные эмоции от долгой разлуки. Маруи поступает опрометчиво как никогда в своей жизни. С грязно-фиолетовых волос будто нарочно стекают капли дождевой воды, челка липнет ко лбу, частично закрывая обзор. Однако увидеть, как Мар принимает эти смертельные объятия, это, к сожалению или счастью, не мешает. Взгляд остекленел. 

Один. 

      — Разве только то, что… — Коинс равнодушно вздыхает с чем-то безвозвратно надломленным в отражении хрусталиков, после слегка двигает оружие зажатое в ладони навстречу. — Ты оставила меня умирать.        В одно единственное мгновение случается самая, что ни на есть анархия. Стремительная, хоть и короткая, но интенсивная перестрелка двух сторон меркнет на фоне отпечатавшейся на сетчатке глаза Истины картины. Картины, которую она бы хотела рассматривать все оставшееся отведенное ей время, одновременно с этим искренне желала стереть из своей памяти. Но то, как неверяще раскрылись ониксовые глаза, а лицо исказила гримаса презренного разочарования; как далее, словно замедленно, ей пришлось наблюдать за обессиленным падением истекающего от пулевых ранений тела Маруи; как легко повалившись на холодную землю, алая жидкость выплескивалась постепенно, расходилась хаотичным кругом, не оставляя выбора, кроме как безучастно валяться в луже из своей же крови; как ужасающее до смерти оцепенение охватило ее всю, Истина не забудет никогда.        Это были самые ненавистные, глубоко в душе презираемые Истиной не то слова, не то звенящие, закладывающие ушные перепонки, звуки стрельбы. Видеть не хотелось этого, не знать вообще ничего. Ничего того, что могло бы решительно, в один момент окончательно доломать последнюю веру.        Если же надежда умирает последней, то Истина умрет только после надежды. 

Ноль. 

Потому следовало воплотить сумасбродный план в жизнь.