1

Рене пребывала в плену иллюзий. Она, как и многие её сверстницы, бредила не любовью, а её идеей. Идеей страстной и запретной, о такой шептались на страницах романов. Это была навязчивая, почти физическая потребность. И в тесном мире её девичьих грёз нашелся лишь один человек, который мог её удовлетворить. Этим человеком оказался Рафаэль — учитель музыки. Он был молод, красив, имел печальные глаза и длинные пальцы. Эти пальцы легко извлекали из клавиш дрожащие мелодии. Рафаэль стал тайной Рене. Её сладким грехом. Её любовником. Никто в доме не догадывался, что под видом скучных гамм и этюдов между ними давно уже цвела запретная близость. Свиданий им искать не приходилось — они жили бок о бок. И это лишь оттачивало их осторожность, превращая каждый взгляд в украденный, каждое слово — в двусмысленную тайну. Их роман мог бы оставаться неслышным шёпотом ещё очень долго, если бы не одно хмурое, дождливое утро. В то утро Рене снова сидела за фортепиано, перебирая клавиши. Рафаэль стоял рядом, вполоборота к ней. — Теперь попробуем гамму ля-минор, — его голос прозвучал ровно, как у наставника. Но пальцы Рене подвели, сорвавшись в неуверенную, дрожащую трель. — Ох!.. — вырвался у неё сдавленный звук. — Ничего страшного. Дышите глубже. Вы пытаетесь контролировать ноты, а нужно отпустить их, — Рафаэль сделал шаг ближе. — Дайте себе свободу. Однако мыслями Рене владела уже вовсе не музыка. — Позвольте помочь, — проговорил Рафаэль. Его ладонь легла поверх пальцев девушки, извлекая из клавиш ясный, властный аккорд. И в этот миг дверь в гостиную с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге стояла мать Рене, графиня Анриетта де Пантье. Шёлковое платье графини яростно шуршало, на щеках горел багровый румянец, а в глазах не было ничего, кроме ледяной ярости. — Кем ты себя возомнил, ничтожество? — заорала она так, что люстра дрогнула. — Ты! Учитель музыки! — Госпожа, я… я не… — заговорил Рафаэль, отпуская руку Рене и отступая на шаг. — Молчать! — графиня шагнула вперёд, топнув ногой. — Ты думал, я слепа? Думала, не замечу, как вы шепчетесь после уроков? Как ты задерживаешься у этого проклятого фортепиано? Анриетта подошла почти вплотную. — Я нанимала тебя учить музыке, а не развращать мою дочь! — её голос гремел и срывался. Графиня резко повернулась к Рене. Девушка сидела ни жива ни мертва, губы её дрожали, а по щекам уже катились первые слёзы. — А ты — марш в свою комнату! Сию же минуту! — рявкнула Анриетта. Рене рванулась с места, вылетела за дверь и притворила её за собой. Но она не побежала наверх. Стыд и жгучее любопытство оказались сильнее страха. Дрожа всем телом, она пригнулась, припала глазом к замочной скважине и замерла. Ей был виден почти весь зал: мать, стоящая посреди ковра, и Рафаэль — бледный, растерянный. — Я приютила тебя, практически подобрала с улицы! — орала Анриетта. — И вот как ты отблагодарил меня? Знай: больше твоя нога никогда не переступит порог этого дома. Ты никогда не увидишь Рене снова. И если ты не исчезнешь отсюда немедленно и тихо, я уничтожу тебя. Неспешно подойдя к секретеру, графиня с лёгкостью выдвинула потайной ящик. Рене затаила дыхание — она никогда не знала, что у матери есть такой тайник. — Я заявлю, что ты похитил мои фамильные драгоценности. Вот из этого ящика. Тебя будут судить, и твоей репутации придёт конец. Навсегда. Рафаэль стоял, дрожа как осиновый лист. — Вы… вы не можете оклеветать невинного… — О, ещё как могу, — губы Анриетты тронула ледяная улыбка. — И мне поверят. Безоговорочно. Потому что я — графиня де Пантье, а ты — никто. Пыль под моими ногами. — Вы не посмеете… — прошептал Рафаэль. Уголок губы графини дёрнулся, расплываясь в гнусной, торжествующей улыбке. Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного. — Если ты сию же секунду не исчезнешь с моих глаз, я подниму такой крик, что сбежится вся челядь. Я заявлю, что застала тебя с драгоценностями в руках, и прикажу выпороть тебя тут же, в людской. Понял? Она выдержала паузу, давая словам осесть. — С этой минуты ты для нас — пустое место. Вон из моего дома! Она отчеканила последние слова, пронзив учителя, теперь уже бывшего, взглядом, полным ледяного презрения. Рене смотрела в замочную скважину, не в силах оторваться. Слёзы текли по её щекам, но она видела всё: и побелевшее лицо Рафаэля, и торжествующую улыбку матери, и зловещий потайной ящик, из которого та грозилась вытащить несуществующие драгоценности. Рене больше не могла смотреть. Она отпрянула от двери, зажала рот обеими ладонями, чтобы не задохнуться от собственных рыданий, и бросилась прочь. Она бежала по коридору не разбирая дороги, спотыкаясь о тяжёлые складки платья. Ступеньки лестницы мелькали под её ногами, мир расплывался в мокрой пелене. Добежав до своей комнаты, Рене влетела внутрь, с силой захлопнула дверь и, рухнула на кровать. Слёзы хлынули потоком — горькие, солёные, беззвучные сначала, а потом перешедшие в громкие, надрывные всхлипы. …Она не знала, сколько времени прошло — минута, десять, час. Весь мир сузился до этой кровати, до этой боли, до этого беззвучного крика, застрявшего в горле. А где-то внизу, в гостиной, уже хлопнула входная дверь, возвещая, что Рафаэля больше нет в этом доме. И никогда не будет. Через несколько минут дверь в комнату Рене распахнулась — и влетела Анриетта. Её лицо пылало гневом, взгляд метал молнии, а в руке всё ещё были зажаты злополучные письма. — Ах ты неблагодарная! — заорала она с порога, не заботясь о том, что её голос разносится по всему коридору. — Ты опозорила меня! Опозорила нашу семью! С этим ничтожеством, с этим оборванцем!.. — Матушка, умоляю… — прошептала Рене, вжимаясь в подушку. — Ты думаешь, он любил тебя? — графиня потрясла письмами перед лицом дочери. — Он писал тебе сладкие слова, потому что за твоей спиной — деньги, дом, положение... Я тебе покажу, что значит предавать доверие матери! — голос Анриетты поднялся до визга. Она уже занесла руку, чтобы ударить Рене — и в этот миг на пороге возникла высокая фигура. Александр, старший брат Рене, стоял в дверях — спокойный, выдержанный, с легкой складкой беспокойства на лбу. Он не повышал голоса. Он подошел и мягко, но твёрдо взял графиню за локоть. — Матушка, — произнес он тихо и почтительно, но так, что нельзя было не услышать. — Вам вредно волноваться. Анриетта на мгновение замерла, переводя на него пылающий взгляд. — Ты не понимаешь! Она… этот учитель… — Я всё понимаю, — Александр говорил ровно, как успокаивающий ребёнка. — Но криком вы ничего не исправите. Пойдемте, матушка. Выпейте воды. Вам нужно успокоиться. Он мягко, но настойчиво потянул её к двери. Графиня ещё пыталась сопротивляться — плечи её подрагивали, из горла рвались новые проклятия, — но сын уже бережно обнимал её за плечо и уводил прочь. — Только не волнуйтесь, — повторял он, увлекая мать в коридор. — Всё будет хорошо. Мы всё решим. Рене осталась одна, она лежала, дрожа и всхлипывая в подушку. Но в дверях снова возникла тень. Это оказался Шарль — её младший брат. Семнадцатилетний юноша, с взъерошенными светлыми волосами и встревоженными глазами. Он мялся на пороге, не решаясь войти, и комкал край своей куртки. — Рене… — позвал он тихо, почти шёпотом. Она не ответила, только сильнее вжалась лицом в подушку. Шарль сделал несмелый шаг, потом другой. Подошёл к кровати и остановился, не зная, что делать. Помолчал. Потом осторожно присел на край кровати. — Не плачь, — сказал он, и голос у него дрогнул. — Пожалуйста. Он протянул руку и неуверенно положил её на плечо сестры. Ладонь была широкой, уже почти взрослой, и очень тёплой. Пальцы чуть подрагивали. Рене вздрогнула. Подняла заплаканное лицо. Увидела перед собой не мать с её яростью, не старшего брата с его правильными словами — а просто юношу, который смотрел на неё с такой болью и состраданием, что слёзы хлынули с новой силой. — Шарль… — выдохнула она и разрыдалась уже открыто, не таясь. Шарль замер. Он не знал, что делать дальше. Он не умел утешать. Он ещё несколько секунд держал руку на плече сестры, а потом медленно убрал ладонь. — Мне… мне пора, — сказал он тихо и сбивчиво. — Прости. Шарль поднялся с кровати. Сделал шаг назад. Потом ещё один. В глазах его стояло что-то похожее на вину — за то, что не знал нужных слов, за то, что не мог остаться. — Я… я рядом, если что, — добавил он уже с порога. — Ты только позови. Рене не ответила. Она снова уткнулась лицом в подушку. Шарль постоял ещё мгновение, глядя на неё. Потом развернулся и вышел в коридор, тихо притворив за собой дверь. В комнате снова стало тихо. Только всхлипы Рене нарушали эту тишину — глухие, надрывные, бесконечные. Она осталась одна. И знала, что теперь никого рядом нет. Никого, кто мог бы её утешить. Потому что мать ненавидела её, старший брат успокаивал мать, Рафаэля вышвырнули вон, а Шарль… Шарль просто ушёл.