2

Спустя час Рафаэль уже брел по размытой дождем дороге, ведущей в город. Как же не хотелось покидать поместье — этот единственный уголок мира, где жила Рене… Но разве у него был выбор? Горький ком подкатил к горлу, когда он в последний раз оглянулся. Если бы графиня осуществила свою угрозу и обвинила его в краже, к утру вся округа судачила бы о скандале в доме. Каких только историй не пошло бы! Будто гувернёра-выскочку поймали с украденными драгоценностями. Один лишь намёк на такой позор был хуже любого кошмара. Нет, оставаться было нельзя. Но от этого осознания не становилось легче — на сердце застыла тяжелая, горькая пустота. Даже небо, казалось, отвернулось от него. Свинцовые тучи спустились так низко, что среди дня наступили сумерки, и хлынул ледяной ливень. К счастью, на пути попался заброшенный охотничий домик. Рафаэль кинулся под его покатый навес и, промокший до нитки, рухнул на ступеньки крыльца, пытаясь укрыться от разбушевавшейся стихии. Он просидел так, не замечая времени, пока скрип колёс и ржание лошадей не вывели его из оцепенения. К домику, словно призрак из иного мира, подкатил роскошный экипаж. Из него вышла женщина. Рафаэль поднял на неё взгляд — женщина была ослепительно красива. Лет тридцати, не больше, со светлыми волосами, с тонкой, изящной талией, и пышной грудью которую подчеркивало дорогое дорожное платье. Женщина улыбнулась — мягко, без тени высокомерия. — Я — маркиза Мадлен де Шанжи, — произнесла она, и её голос звучал так же тепло, как и улыбка. — А вы кто, и как вы оказались в моих владениях, позвольте узнать? Рафаэль тут же встал и поклонился этой сиятельной особе. — Мадам, я Рафаэль Эдер. Я был… гувернёром у графини де Пантье. — У графини де Пантье? — переспросила Мадлен, в ее взгляде загорелась искра интереса. — Да. — Что же ты делаешь один в такую погоду под этим жалким навесом? — в голосе Мадлен мелькнуло сочувствие. — Ты промок до нитки. — Графиня де Пантье отказала мне от места, — с трудом выдавил Рафаэль, чувствуя, как к горлу снова подступает горечь. — Значит, ты в чём-то провинился? — участливо спросила маркиза, делая шаг ближе. — Я не сделал ничего предосудительного, ничего плохого— уклончиво ответил Рафаэль, опуская взгляд. Ему казалось неловким смотреть на эту великолепную женщину, такую роскошную, такую добрую. Мадлен пристально разглядывала него. — Правда? — переспросила она мягко. — Правда, — тихо, но твёрдо подтвердил он. Она помолчала секунду, словно принимая решение, и затем улыбнулась снова — шире, теплее. — Ну, хорошо. Я верю тебе. А теперь пойдём. Будешь моим гостем. Рафаэль растерянно моргнул. — Мадам, вам не обязательно… Я не хочу вас стеснять… — Но тебе же некуда идти, — она не позволила она ему договорить. — Дождь льёт как из ведра, а до Парижа ещё несколько миль, тебе придется заночевать в лесу. Прошу, пойдём со мной, — она протянула руку в тонкой перчатке. — Моё поместье всего в двадцати минутах езды. Там сухо, тепло и найдётся ужин для уставшего путника. Рафаэль колебался, но Мадлен смотрела на него так по-доброму, так искренне, что отказать ей было невозможно. — Вы очень великодушны, мадам, — пробормотал он. — Пустяки, — отмахнулась Мадлен де Шанжи, ведя его к экипажу. — Поверьте, я никогда не отказываю в помощи тем, кто в ней действительно нуждается. А вы, Рафаэль, похоже, нуждаетесь в ней больше, чем кто-либо на этой дороге. Они забрались в экипаж, дверца захлопнулась с мягким, бархатным стуком. Колеса заскрипели по мокрой земле. Рафаэль сидел, сжимая дрожащие руки, и не мог отвести взгляда от женщины напротив. Мадлен была прекрасна — и казалась ангелом-спасителем, посланным ему в самый черный день его жизни. Экипаж въехал в кованые ворота, и Рафаэль невольно приник к окну. Среди мокрых деревьев показался дом — огромный, было видно, что это не просто поместье, а настоящий дворец. — Добро пожаловать, — услышал он голос Мадлен за спиной. Лакей распахнул дверцу экипажа. Двое слуг с зонтами помогли им выйти. Рафаэль, промокший и усталый, поднялся на крыльцо и перешагнул порог. Парадная зала тонула в мягком золотистом свете сотен свечей, отражавшихся в хрустальных люстрах. Стены были обиты шёлком нежно-розового и бледно-зелёного цвета. Повсюду — лепнина, золочёные рамы, изящные консоли и пуфы на гнутых ножках. Но больше всего его поразили картины. Они висели везде — в простенках между окнами, над дверями, на потолке, написанные прямо на штукатурке. И на всех были пастушки — милые, румяные, в пудреных паричках и шёлковых платьях, с розовыми бантиками на посохах. Пастушки танцевали, играли на свирелях и падали в объятия своих кавалеров. Всё это было слащаво, приторно и… как-то неправильно, словно избыток сахара начинал отдавать горечью. Пока Рафаэль с заворожённым видом разглядывал картины, Мадлен жестом подозвала к себе одного из лакеев. Она отошла с ним в тень высокой колонны. — Перо, чернила, бумагу, — тихо приказала она. Лакей мгновенно исчез и так же быстро вернулся с маленьким походным письменным прибором. Мадлен, придерживая лист на мраморной консоли, набросала несколько строк. Затем свернула записку, запечатала её своей кольцом-печаткой и протянула слуге. Лакей молча кивнул, спрятал послание за обшлаг ливреи и бесшумно исчез в боковой двери. Мадлен провела рукой по волосам, одёрнула платье — и снова стала той доброй, приветливой хозяйкой, которая только что везла продрогшего путника в своём экипаже. — Вам нравится? — спросила она, подходя к Рафаэлю, всё ещё застывшему перед картиной с пастушками. — Я обожаю Ватто и Буше. В этих милых девушках есть что-то… невинное и в то же время порочное, вы не находите? — Я мало смыслю в живописи, мадам, — смутился Рафаэль, оглядываясь. — Ничего, научитесь, — мягко улыбнулась Мадлен и взяла его под руку. — Пойдёмте, я велю подать ужин. Вы, должно быть, голодны. Она провела его через анфиладу комнат — одну роскошнее другой. Везде были зеркала в золочёных рамах, тяжёлые шёлковые портьеры, мраморные камины, в которых весело потрескивали дрова. Везде царила та же растленная, сладкая роскошь. Наконец они оказались в небольшой столовой. Стол был накрыт на двоих — тонкий фарфор, хрусталь, серебро. Цветы в вазах благоухали, несмотря на поздний час. Слуги бесшумно подали суп, затем жаркое. Мадлен уселась напротив Рафаэля. Некоторое время они говорили о пустяках — о погоде, о здешних местах, о том, что в этих краях редко встретишь путника поздним вечером. Рафаэль отвечал односложно, рассеянно, всё ещё не придя в себя после пережитого. — Выпейте, — ласково сказала Мадлен, пододвигая к нему бокал с густым тёмно-рубиновым вином. — Это поможет согреться. Рафаэль послушно отпил. И тотчас почувствовал неладное. В вине был странный привкус — терпкий, чуть горьковатый, с чем-то неуловимо пряным, чего он никогда прежде не пробовал. Вино мягко обожгло горло, но следом по телу разлилась необычная, почти дурманящая теплота. Голова слегка закружилась. — Необычное… вино, — произнес он, ставя бокал. — Домашнее, — улыбнулась Мадлен. — Пейте, не стесняйтесь. Оно согреет вас лучше всякого пламени. Рафаэль последовал ее совету, но с каждым глотком мысли путались, границы между дозволенным и недозволенным стирались. Язык стал непривычно послушным, а внутри закипела странная, горячая потребность говорить. Но он должен был молчать, иначе скомпрометирует, опозорит милую Рене. — Расскажите мне, — начала Мадлен непринуждённо, — что же такого вы сделали, что графиня де Пуатье выгнала вас под дождь? Ради бога, не подумайте, что я сплетница. Мне просто… жаль вас. Я хочу понять. Рафаэль опустил взгляд. Он должен молчать. — Я… я был гувернёром младшего брата Рене, — тихо сказал он. — Учил его музыке. А также давал уроки самой Рене. — Так, — кивнула Мадлен, не спуская с него внимательного взгляда. — И что же случилось? Графиня осталась недовольна вашими уроками? — Да, она осталась мной недовольна, — уклончиво ответил Рафаэль. Мадлен слегка наклонила голову, изображая непонимание, хотя в глазах её уже загорелся холодный, цепкий интерес. Она поднялась со своего места, обошла стол и села рядом — так близко, что Рафаэль чувствовал запах ее духов. Её плечо коснулось его плеча. Грудь её, высокая и полная, призывно приподнималась в вырезе платья при дыхании. — Что же вы такого натворили, мой друг? — голос маркизы звучал мягко, почти по-матерински. — Вы кажетесь мне таким тихим, воспитанным молодым человеком. Неужели вы украли ложку? Или разбили фамильный сервиз? Рафаэль невольно улыбнулся — необычное вино расслабляло тело и развязывало язык. — Нет, мадам, ничего подобного. Я писал письма… Он сказал это и тут же пожалел — щёки его запылали. Но Мадлен уже уцепилась за эту фразу. — Письма? — переспросила она, подаваясь вперёд, и подлила ему вина, не дожидаясь просьбы. — Барышне Рене, надо полагать? О, бедный вы, бедный. Неужели вы были так неосторожны? Рафаэль молчал, глядя в бокал. — Я не хочу говорить об этом, мадам, — сказал он наконец. — Это… неприлично. — Неприлично? — Мадлен тихо рассмеялась. — Милый мой, я не девица на выданье, которую можно шокировать. Мне тридцать лет, я жила в Париже, я знаю жизнь. Говорите смело. Я никому не передам ни слова. Она накрыла его руку своей — белой, тёплой, с прохладными перстнями. Прикосновение было успокаивающим, почти гипнотическим. — Вы любили её? — спросила Мадлен тихо, глядя прямо в глаза. Рафаэль вздрогнул. — Мадам, это… — Да или нет, — перебила она, не отпуская его руки. — Только честно. Я хочу знать, с кем имею дело. Каковы вы, Рафаэль Эдер: просто бедняк, выгнанный за провинность, или за… разбитое сердце? Мадлен говорила мягко, успокаивающе, и голос её лился, как тёплый мёд. Её пальцы гладили его кисть, а сама она сидела так близко, что он вдыхал сладкий, чуть тяжеловатый аромат её духов. В голове у него шумело, вино мутило рассудок, и сквозь этот шум он слышал только её — добрую, заботливую, готовую утешить. — Да, — выдохнул Рафаэль. Он не должен был этого говорить, но слова вырвались сами собой. Вино, усталость, боль сделали своё дело. — И она? — тихо спросила Мадлен, не отнимая руки. — Она отвечала вам взаимностью? — Она… — Рафаэль запнулся, потом решился. — Да. Мадлен откинулась на спинку стула, отпустив его руку. Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Всё будет хорошо, — пообещала она. — Ты увидишь.