6

За день до назначенной встречи Рене проснулась на рассвете. В комнате было ещё темно, лишь серые тени лежали на полу, предвещая хмурое утро. Девушка лежала неподвижно, глядя в потолок, и перебирала в голове все, что придумала за последние дни. Часы на каминной полке отбивали секунды с жестоким, неумолимым спокойствием. План созрел вчера вечером — ее осенило внезапно, как удар молнии. Рене вдруг вспомнила одну историю. Три года назад её кузина, мадемуазель Адель, упала с лестницы в родительском замке. Целый месяц она лежала в постели, принимала лекарства, пила сонные отвары — и никто не входил к ней без стука, никто не тревожил её до полудня, потому что доктор велел больной «полный покой и никаких раздражителей». Адель потом призналась Рене по секрету: «Я не падала. Я спрыгнула с пятой ступеньки. Всего-то и делов — просто сказала врачу, что упала с верхней площадки. И месяц свободы!» Тогда Рене ужаснулась. Теперь — благословила кузину за эту историю. Но осуществить задуманное было страшно. Как можно обмануть мать, служанок, а главное — врача, которого Анриетта наверняка прикажет позвать… Это было опасно. Это было дерзко. Это был единственный шанс. Ровно в девять утра, когда графиня имела обыкновение спускаться к завтраку, Рене вышла в коридор второго этажа. Сердце колотилось где-то в горле, ладони стали влажными. Девушка подошла к лестнице. Широкие дубовые ступени уходили вниз, в просторный холл, где уже гремели чашками слуги. Внизу, у подножия лестницы, стояла Катрин — та самая угрюмая горничная, которую Анриетта приставила к дочери. Катрин что-то говорила другой служанке и не смотрела наверх. «Сейчас, — подумала Рене. — Только бы не разбиться по-настоящему». Она перевела дух, прикинула расстояние до середины лестничного пролёта — там, где ступени были самыми крутыми. Сделала шаг. Второй. Третий. И вдруг, вскрикнув — громко, отчаянно, так, что крик эхом прокатился по всему особняку, — Рене «потеряла равновесие». Всё получилось почти как в театре: она слишком резко взмахнула руками, каблук её туфель с пронзительным скрипом скользнул по краю ступени, и девушка рухнула вниз, больно ударившись боком о ступеньку лестницы. Но Рене подавила новый крик и застонала — жалобно, надрывно, с содроганием. — Ах!.. Ах!.. Нога… Моя нога!.. В ту же секунду Катрин, побледнев, бросилась к ней. Из гостиной внизу раздался голос графини: — Что случилось?! Кто кричал?! — Мадемуазель Рене упала с лестницы! — запричитала Катрин, опускаясь на колени рядом с девушкой. — О Господи, мадемуазель, вы живы? Вы слышите меня? Через мгновение появилась Анриетта, бледная, с дрожащими губами, на ходу она отдавала приказания: — Не трогайте её! Позовите доктора! Живо! И подушки принесите, положите под голову! Ради Бога, кто-нибудь, воды! Лежа на ступенях, Рене притворно морщилась и охала, но в глубине души торжествовала. Мать напугана — это видно по лицу, по дрожащим рукам. Никаких подозрений. Всё идёт по плану. «Прости, мама, прости, — с сожалением подумала Рене. — Но другого способа не было». Весь день Рене лежала в постели, укутанная в одеяло, с повязкой на лбу, которую Катрин намочила уксусом и водой. В комнате пахло лекарствами — травяными настоями, камфорой, чем-то горьким и успокаивающим. Свечи у кровати догорали, отбрасывая дрожащие тени на стены. Графиня Анриетта заходила к дочери днем — ненадолго, проверить, убедиться, что Рене в порядке и в сознании. Но у неё были дела — всегда были дела, — и она оставила Рене одну. Вечером, сославшись на боль в ноге и бессонницу, Рене попросила у матери сонного отвара, а также велела передать, чтобы её до утра не беспокоили — она хочет крепко выспаться, и любой вошедший разбудит её, после чего уснуть снова она уже не сможет. Графиня, довольная, что дочь наконец перестала капризничать и ведёт себя благоразумно, распорядилась выполнить её просьбу, и Рене осталась одна — с нетронутым стаканчиком отвара, который она тут же вылила в горшок с цветком. Всю ночь Рене не сомкнула глаз. Сначала лежала, вслушиваясь в дыхание дома, потом сидела у окна, глядя, как медленно ползёт луна по небу. Когда первые бледные лучи тронули горизонт, она оделась, отперла дверь ключом и побежала. Утренний воздух был прохладным и влажным. Туман стелился над травой, превращая сад в молочное море. Рене бежала по аллее, не разбирая дороги, обходя кусты и клумбы по наитию. За воротами поместья начинался лес. Тропинка, по которой она любила гулять ещё в детстве — узкая, заросшая, ведущая к озеру — теперь вела её к нему, к Рафаэлю. Рене бежала. Туфли промокли от росы, юбка цеплялась за корни и валежник, ветки хлестали по лицу, но она не чувствовала ни холода, ни боли. В голове стучало только одно: успеть. Успеть, пока солнце не встало высоко, пока в доме не хватились, пока кто-нибудь не остановил. Рассвет разгорался медленно. Сначала серый, потом розовый, потом золотой. Птицы запели где-то в кронах — тонко, тревожно. Рене выскочила на опушку и замерла. Охотничий домик предстал перед ней — старый, покосившийся, с заколоченными ставнями. Дверь, однако, была приоткрыта. Тонкая щель чернела на фоне серых досок, как приглашение — или как предупреждение. Рене перевела дыхание, откинула мокрые пряди с лица. Она подошла к двери. Толкнула её. Внутри пахло сыростью и прошлогодними листьями. — Рафаэль? — позвала Рене. Голос её дрожал, ломался на середине имени. — Рафаэль, это я… я пришла… Девушка сделала ещё шаг. Потом ещё. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук был слышен во всём лесу. Вдруг из тени вышла фигура. Рене узнала её сразу — слишком хорошо помнила это лицо, эти светлые волосы, эту гордую осанку. — Мадам де Шанжи? — выдохнула Рене, пятясь к выходу. — Вы? Мадлен де Шанжи стояла перед ней — в дорогом платье для верховой езды, с волосами собранными в высокую прическу, с лёгкой, чуть печальной улыбкой на губах. Рене видела её прежде на балах и в церкви — элегантную, всегда красивую, окруженную шёпотом восхищения. Соседка. Вдова. Женщина с безупречной репутацией, о которой даже графиня Анриетта, при всей своей надменности, всегда отзывалась с уважением. — Что вы здесь делаете? — спросила Рене, и голос её дрожал. — Где Рафаэль? — Рафаэль не смог прийти, — мягко сказала Мадлен, делая шаг навстречу. — Он очень хотел, поверьте мне, но это было бы слишком опасно. Для вас обоих. Рене смотрела на маркизу, не в силах вымолвить ни слова. В голове мелькнуло: мадам де Шанжи — особа известная, уважаемая. О ней отзывались как о женщине «хорошего тона и безупречного поведения». И всё же… Все же что-то было не так. — Вы знаете о нас? — спросила Рене осторожно. — Я знаю всё, дитя, — Мадлен вздохнула, и в этом вздохе было столько сострадания, что Рене на мгновение поверила. — Я встретила Рафаэля в тот самый день, когда ваша мать выгнала его. Он был в отчаянии и рассказал мне о вас. И когда он стал просить меня помочь вам встретиться… я не смогла отказать. — Он жив? С ним всё в порядке? — Жив, здоров, — маркиза успокаивающе кивнула. — Он каждый день спрашивает о вас. Каждую ночь молит Бога о встрече. И знаете что, дитя моё? — Мадлен приблизилась, и во взгляде её загорелся тёплый, ободряющий огонь. — Он хочет жениться на вас. Рафаэль поклялся мне, что как только вы будете вместе, он сделает вам предложение. Он сказал, что вы — его жизнь, его судьба. Рене почувствовала, как земля уходит из-под ног. Жениться. Он хочет жениться. Эти слова — такие простые, такие невозможные ещё час назад — вдруг обрели реальность, плоть и кровь. Она почувствовала, как слёзы подступают к глазам — но теперь это был и слёзы счастья. — Вы… вы говорите правду? — прошептала Рене. — Он правда этого хочет? — Господь мне свидетель, — торжественно произнесла Мадлен. — Я никогда не стала бы обнадеживать молодую девушку ложными обещаниями. Рене больше не сдерживалась. Слёзы хлынули по щекам, но она улыбалась — впервые за две недели, впервые после того страшного вечера, когда мать выгнала ее учителя музыки. — Я так боялась… — выдохнула она сквозь слёзы. — Я думала, что больше никогда его не увижу. Что матушка… — Ваша матушка ничего не узнает, — перебила Мадлен. — Я всё устрою. Вы встретитесь с Рафаэлем в моём поместье, тайно обвенчаетесь, а потом уже никто не сможет вас разлучить. Девушка кивнула, вытирая слёзы. Всякая осторожность, все предостережения, которые шептал ей внутренний голос, — всё исчезло, смытое волной облегчения и надежды. Рафаэль женится на ней. Рафаэль хочет быть с ней навсегда. Рене вдруг подумала о том, что этот брак — это естественное продолжение того, что началось между ней и Рафаэлем много недель назад, в музыкальной комнате, под шёпот догорающих свечей. Он был её первым мужчиной. Единственным. И мысль о том, чтобы стать его женой, не казалась девушке ни дерзкой, ни постыдной — напротив, она ощущалась единственно возможным, единственно правильным исходом. Рене вытерла слёзы и посмотрела на маркизу с внезапно проснувшимся сомнением. — Мадам, — тихо спросила она, — но почему вы это делаете? Зачем вам помогать нам? Вы меня совершенно не знаете, вы не знаете Рафаэля… Мадлен мягко улыбнулась, положила ладонь на плечо Рене и ответила голосом, полным тёплой, почти материнской нежности: — Ради любви, дитя моё. Только ради любви. Я слишком хорошо знаю, что значит быть разлученной с тем, кого любишь. В юности я сама пережила нечто подобное — и до сих пор помню эту боль. Если я могу помочь двум влюбленным сердцам соединиться, значит, мои страдания были не напрасны. В этом есть высшая справедливость. Рене почувствовала, как сомнения тают. Как можно было не верить этой женщине — такой искренней, такой участливой? — Рафаэль сейчас в моём поместье, — продолжала Мадлен. — Он занят подготовкой к свадьбе, хлопочет о разрешении на венчание, ищет священника, который согласится обвенчать вас без родительского благословения. Понимаешь, это не просто. Это требует времени и осторожности. Но он просил передать, что вы не должны молчать. Маркиза достала из складок платья лист бумаги, чернильницу и перо — всё приготовлено заранее, словно она ждала этой минуты. — Пока вы не можете видеться, но ничто не мешает вам писать друг другу. Напишите ему письмо, дорогая. Несколько строк — о том, что вы его ждёте, что верите в ваше общее будущее. Я велю моему племяннику доставить послание. Он надёжный человек и никому не проговорится. — Ваш племянник? — переспросила Рене с лёгким беспокойством. — Антуан, — кивнула Мадлен. — Молодой, но уже вполне благоразумный. Он будет передавать ваши письма. Встречаться вы будете здесь, в этом домике, а он — всего лишь посредник, верный и молчаливый. Мадлен повернулась к двери и позвала: — Антуан! Войди. Дверь отворилась, и на пороге показался молодой человек. Рене вздрогнула. Она узнала его сразу — нельзя было не узнать. Антуан, тот самый, о котором шептались в гостиных. Кажется, его называли «повесой» и «прожигателем жизни». И он был красив. Ослепительно, опасно красив. — Мадемуазель, — произнёс Антуан, слегка склонив голову. Голос его оказался низким, бархатистым — совсем не таким, какой Рене ожидала услышать. — Я к вашим услугам. Он не приближался. Напротив, вежливо отошел к окну, встал на почтительном расстоянии, сложил руки за спиной, будто чтобы не смущать юную девушку. — Пишите, дитя моё, — сказала Мадлен, пододвигая к Рене стул и бумагу. — Я оставлю вас на минуту. Маркиза выскользнула за дверь, и в комнате воцарилась тишина. Рене взяла перо, но не могла сосредоточиться. Пальцы дрожали. Она чувствовала присутствие Антуана — оно тяготило и одновременно почему-то притягивало. Рене ведь почти не видела действительно красивых молодых людей. Всю свою недолгую жизнь Рене провела в стенах материнского дома. Выезды в свет были редки и строго ограничены: несколько балов, пара званых обедов, короткие визиты к тёткам, где кавалерами выступали скучные сыновья подруг матери — бледные, чопорные, с заученными улыбками. Антуан же был красив так, как, наверное, бывают красивы только герои запретных романов или демоны, сошедшие с гравюр. Рене вдруг остро осознала, как глупо она выглядит: волосы растрепаны после быстрой ходьбы, платье дорожное, простое, не идущее к её лицу, щёки всё ещё влажные от недавних слёз. Рене сжала перо так, что пальцы побелели. — Не торопитесь, мадемуазель, — услышала она голос Антуана — спокойный, с лёгкой усмешкой. — Самые прекрасные письма пишутся не спеша. Рене опустила взгляд и обмакнула перо в чернила. Первая фраза все не шла на ум. Сердце колотилось, и это мешало думать. — Волнуетесь? — снова спросил Антуан — чуть мягче, чем прежде. — Это естественно. Первое письмо после разлуки — труднее всего. Слова кажутся пустыми, чувства — слишком большими для бумаги. Я понимаю. Рене закусила губу, но нашла в себе силы писать. Она чувствовала себя неуклюжей, некрасивой, смешной. И ненавидела себя за это чувство. — Я… я закончила, — тихо произнесла Рене, спустя время. Антуан тотчас подошел к девушке. Он взял послание — почтительно, осторожно, словно это была хрупкая драгоценность, — и спрятал во внутренний карман сюртука. — Оно будет доставлено, мадемуазель, — сказал он с лёгким поклоном. Голос его звучал ровно и спокойно, без тени той насмешки, которую Рене боялась в нём уловить. — Можете не сомневаться. Рене кивнула, всё ещё не поднимая глаз. Ей хотелось одного — поскорее оказаться на воздухе, подальше от этого красивого, опасного человека. — Мне пора, — выдохнула она. — Разумеется, — Антуан сделал шаг назад, открывая ей дорогу к двери. — До скорой встречи, мадемуазель. Рене не ответила. Она выскочила из охотничьего домика, едва не споткнувшись на пороге, и побежала.

***

Вечером того же дня Мадлен де Шанжи сидела в своём будуаре перед зеркалом и улыбалась. Не той мягкой, участливой улыбкой, которую она дарила Рене в охотничьем домике, — а другой, тёмной, торжествующей, от которой её собственное отражение казалось чужим и пугающим. — Дурочка, — прошептала она. — Поверила каждому слову. Рафаэль женится… Господи, какая же наивная глупость. Она взяла со столика гребень и принялась медленно расчёсывать длинные светлые волосы, размышляя: «Но этого мало. Соблазнение — это хорошо, но нужна вишенка на торте. Что, если сделать так, чтобы Рене ещё и понесла? От такого позора никогда не отмыться. И самое главное, ее братец, этот ненавистный Александр никогда не найдет себе достойную невесту, любая благоразумная девица будет избегать этого семейства и обходить его стороной». Мадлен отложила гребень, поднялась и направилась в восточное крыло, где обосновался Антуан. Дверь в его комнату оказалась приоткрыта. Мадлен толкнула её без стука — и замерла на пороге, удивленная открывшимся зрелищем. На кровати среди подушек сидела её любимая горничная Жюли. Глаза девушки были завязаны тёмной шёлковой лентой, юбки её были подняты и подоткнуты, обнажая стройные ноги в белых чулках. Жюли не сопротивлялась, не выглядела испуганной — напротив, на ее губах играла искушающая, томная улыбка, а щёки горели румянцем. Антуан сидел рядом с Жюли на краю кровати и кормил её десертом с ложки. Шоколадный крем таял на серебре, Жюли послушно открыла рот, приняла угощение и тихо, сдавленно засмеялась — довольная, возбужденная своей беспомощностью. И тогда Антуан наклонился и припал к губам служанки — сладко, долго, со вкусом облизывая их. Жюли выгнулась и ответила на поцелуй, тихо застонав. — Это что такое? — сквозь зубы прошипела Мадлен. Антуан неспешно отстранился от девушки. В его взгляде не было ни тени смущения — только наглость и лёгкое раздражение от того, что его прервали. — А, тётушка, — протянул он. — Ты вовремя. Как видишь, я нахожу себе развлечения, пока ты не придумала, как развлечь меня сама. Жюли, услышав голос госпожи, вздрогнула и убрала с глаз ленту. Она быстро опустила юбки и вжала голову в плечи. Щёки её горели — то ли от игры, то ли от стыда. Девушка свалилась с кровати и побежала к выходу, путаясь в юбках. Дверь за ней закрылась. — Я придумала кое-что, — произнесла Мадлен, глядя на племянника в упор. — Нам нужно, чтобы твоя Рене забеременела. Антуан закатил глаза — лениво, театрально, с таким видом, будто речь шла о чем-то невыносимо скучном. — О, ради бога, — вздохнул он, откидываясь на подушки и закидывая руки за голову. — Ты всерьёз хочешь, чтобы я ещё и ребёнка ей сделал? Я тут и так страдаю. Рене — не в моём вкусе. Совсем. Она пресная, как овсянка без соли. И эти её огромные глаза, эти ресницы… Если я ещё раз увижу это невинное лицо, меня стошнит. А ты хочешь, чтобы я её ещё и… — он не договорил, только сокрушенно махнул рукой. — Мне плевать на твои вкусы, — отрезала Мадлен. — Сделай это ради нашей сделки. Чтобы мы оба получили желаемое. Антуан посмотрел на маркизу долгим, изучающим взглядом. И тут Мадлен, не дожидаясь приглашения, сама опустилась к нему на кровать. Медленно, с подчёркнутой грацией, она откинулась на подушки — но не просто легла, а соблазнительно выгнулась, подставляя свету тонкую шею, кружевной край пеньюара, соблазнительно вздымающуюся грудь. — Помнишь моё обещание, Антуан? — прошептала Мадлен, глядя на него из-под ресниц. — Я отдамся тебе. Сделаю всё, что ты захочешь. Но сначала — Рене. Она выгнулась сильнее, медленно, порочно провела по своему телу, задержавшись на вырезе. — Ну же, — прошептала она, дразня. — Покажи, как сильно ты этого хочешь. Это всего лишь аванс. Аванс, который ты заслужил. Антуан не заставил себя уговаривать. Он придвинулся ближе, и его губы прижались к шее маркизы. Мадлен выдохнула, запрокинула голову, наслаждаясь их общим падением. Антуан целовал её жадно, со вкусом — водил губами, касался языком там, где кожа особенно тонкая, покусывал, снова проводил языком по припухшему следу. И Мадлен чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное, запретное, жаркое. От этой грязи — от того, что её целует племянник, от того, что она сама этого хотела и сама легла к нему, от того, что в его ласках не было ни капли нежности, а только похоть — у неё кружилась голова. Спустя время — минуту, две, Мадлен мягко отстранилась. — Достаточно, — прошептала она, тяжело дыша. — Пока достаточно. Антуан снова откинулся на подушки, выражение его лица больше не было скучающим, напротив в нем читался порочный интерес. — Хорошо, тётушка, — произнес он. — Я сделаю, как ты сказала. Мадлен улыбнулась — той же тёмной, торжествующей улыбкой. Она поднялась с кровати медленно, с расчётливой неспешностью, позволяя Антуану разглядывать ее силуэт в тонком пеньюаре. Она поправила сползшую ткань с надменным изяществом королевы. Уже в коридоре Мадлен на секунду остановилась. «Бедняжка Рене, — подумала она с напускным сочувствием. — Ты даже не представляешь, что тебя ждёт»