5

Дни шли. Рене перечитывала письмо уже, наверное, в сотый раз — на сгибах бумага истончилась и почти расползалась, но Рене бережно расправляла её каждую ночь, прежде чем спрятать обратно под матрас. Слова въелись в память: «Приходи… Наш последний шанс». Но как? Дом графини де Пантье превратился в западню. Анриетта, оправившись от мигрени, взялась за дочь с почти одержимой бдительностью. Она не кричала больше — крик, видимо, исчерпал себя. Вместо этого графиня действовала тихо и методично, как опытный тюремщик. Днем Рене больше не оставалась одна. Если она сидела в своей комнате, дверь оставалась открытой, а в кресле у порога неизменно дежурила одна из горничных — угрюмая Катрин, которую Анриетта лично выбрала за её преданность и полное отсутствие жалости. Прогулки в саду отныне совершались только в сопровождении, чаще всего это была та же Катрин, но иногда графиня и сама выходила с дочерью, брала её под руку и вела по аллеям, будто заботливая мать, которая гуляет с больным ребёнком. Рене чувствовала на локте сухие, цепкие пальцы и понимала: побег невозможен. По ночам за Рене не присматривали так бдительно, но дверь в ее комнату запирали. Это случилось после того, как Анриетта, якобы случайно заглянув к дочери, заметила покрасневшие от слёз глаза. «Чтобы ты не бродила во сне, дитя моё, — сказала графиня с приторной улыбкой. — Что же делать? — шептала Рене в подушку, когда свечи гасли и в комнате оставался только серый лунный свет, пробивающийся сквозь портьеры. Вскоре отчаяние достигло такой силы, что Рене перестала есть совсем. Она сидела за столом, водила вилкой по тарелке, но кусок не лез в горло. Анриетта заметила это, но промолчала — только поджала губы и переглянулась с Александром. Дни шли. Первая неделя подошла к концу. Рене подсчитывала оставшиеся дни — их было семь. Потом шесть. Потом пять. А решения всё не было. Рене металась по комнате ночью. Она сжимала пальцы, сидя у окна и глядя на дорогу, которая вилась прочь от поместья — туда, где за лесом находился тот самый охотничий домик. Она шептала имя Рафаэля в подушку по ночам и просыпалась от собственного шёпота. Она даже пробовала заговорить с Шарлем — осторожно, намёками. Вечером, когда брат, как обычно, сидел на краю её кровати, она сказала: — Шарль, если бы ты очень хотел куда-то пойти, а тебя не пускали… что бы ты сделал? — Я бы подумал, стоит ли туда идти, — ответил он после долгой паузы. Рене горько усмехнулась про себя. Мальчик. Он ничего не понимал. — А если бы стоило? — спросила Рене тихо. Шарль надолго замолчал. Потом пожал плечами. — Не знаю. Ты ведь не о прогулке говоришь, правда? Рене не ответила. Она отвернулась к стене и сделала вид, что засыпает. «Я не смогу, — с отчаянием поняла она. — Я просто не смогу». Ее охватило тяжелое, бессильное отчаяние, которое с каждым часом становилось всё плотнее, как удушающая петля. Оставалось четыре дня, а Рене всё ещё не нашла выход. В эту ночь дверь, запертая на ключ, как всегда после отбоя, вдруг издала едва слышный щелчок. Рене вздрогнула и резко обернулась. — Шарль? — прошептала Рене, не веря своим глазам. Брат приложил палец к губам — молчи, ради бога, молчи! — и бесшумно притворил дверь за собой. В сером лунном свете его лицо казалось бледным, глаза горели лихорадочным блеском. Таким она не видела его никогда: в этом робком, вечно молчаливом мальчике вдруг проступило что-то взрослое и решительное. Он быстро подошёл к кровати, и сунул девушке в ладонь холодный железный предмет. Ключ. — Возьми, — едва слышно выдохнул Шарль. — Я снял слепок. — Шарль… — выдохнула она. — Тебя убьют. Если мать узнает… — Не узнает, — перебил он твёрдо, хотя голос его дрогнул. Рене смотрела на ключ. Глаза защипало от слёз — но теперь это были другие слёзы. То была не влага бессилия, а живая, колючая радость, от которой перехватывало дыхание. Впервые за много дней в груди затеплилось что-то, кроме тоски. Это была надежда. *** Тем временем в поместье Мадлен де Шанжи дни тоже текли, но не в бездействии — в лихорадочном, почти болезненном предвкушении. Мадлен не умела ждать, терпение было не её добродетелью. Маркиза ходила по комнатам, переставляла вазы, поправляла канделябры — но ничто не могло отвлечь ее от мыслей о грядущем торжестве. Антуан обживал восточное крыло. Винные погреба своей тетушки он изучил с дотошностью антиквара. Он спускался туда каждый день, подолгу бродил между стеллажами, проводил пальцами по пыльным бутылкам, вглядывался в этикетки. Пил он мало, но выбирал лучшее: старое бордо урожая незапамятных лет, бургундское, которое его дед лично заложил в подвал, редкие кагоры с юга. Что до служанок — Антуан переспал с каждой, до кого смог дотянуться, а таких было немало. Он соблазнял девушек с той же изящной небрежностью, с какой открывал бутылки старого бордо. Мадлен конечно же знала обо всём. Слуги шептались, и ее это раздражало. Однажды вечером она не выдержала и вызвала племянника к себе. — Антуан, — начала она резко, даже не поздоровавшись. — Мои горничные не работают, они только и делают, что трутся у двери твоей спальни и хихикают. Ты переспал с половиной моей прислуги. Это уже переходит всякие границы! — Только с половиной? — Антуан притворно нахмурился, и посмотрел в бокал, с очередным бургундским. — Тётушка, ты меня недооцениваешь. Я бы сказал, с двумя третями. Та, что с рыжими кудряшками, — как её? Софи? — она сама пришла ко мне вчера ночью. Сказала, что боится грома. А грома, между прочим, не было. Вот так женщины и обманывают себя. Он сделал долгий, сладкий глоток, не сводя с Мадлен насмешливого взгляда. — Прекрати немедленно, — отрезала Мадлен. — Мне надоело выслушивать шушуканье и сдавленные смешки этих девиц. — А я тут при чём? — Антуан пожал плечами с ленивой усмешкой, разглядывая вино на свет. — Они сами приходят. Я не зову. Я вообще человек скромный. Я тут, можно сказать, на положении пленника. Мадлен вскипела. Она сделала шаг вперёд, и в голосе её зазвенел тот металлический тон, от которого обычно бледнели слуги. — Ты невыносим. Ведёшь себя как… как кобель. — Зато незаменим, — парировал Антуан, ничуть не обидевшись. — Знаешь, это всё от скуки. Твоя усадьба — как монастырь. Сейчас я мог бы быть в Париже. Представь себе: весёлые вечера, карты, женщины, ты не представляешь что там происходит по ночам. А вместо этого где я? Мало того, что я гнию здесь день за днём, так мне скоро придётся тащиться в этот чёртов охотничий домик. Сидеть там, мокнуть под дождём, изображать из себя влюблённого дурака и увиваться вокруг этой… Рене. А она, между прочим, не в моем вкусе. Мадлен слушала, не перебивая. Её лицо застыло маской, только в глазах горел холодный, расчётливый огонь. — Ты помнишь наш уговор? — спросила она тихо, почти ласково, но в этой ласковости слышалось что-то змеиное. — Этого тебе мало? Антуан усмехнулся, отступил, подхватил свой бокал и направился к двери. — Но это будет потом, а скучно мне сейчас. Кстати, — бросил он напоследок, — у тебя ещё осталось то бургундское семьдесят третьего года? Я сегодня не нашёл. — Его больше нет, — ответила Мадлен ледяным тоном. — Ты все выпил. — Жаль, — протянул он с притворной печалью. — Очень жаль. Оно было восхитительным. Как та рыженькая Софи, кстати. И там, и там — тонкий букет, долгое послевкусие и лёгкая горчинка в конце. «Ну ничего. Ничего, — подумала Мадлен. — Скоро всё кончится. Главное — чтобы он сделал своё дело. А потом… потом пусть хоть подавится своим бургундским». *** Каждый вечер Мадлен приходила к Рафаэлю, ставила на столик у камина поднос с ужином и бокал вина, куда уже было подмешано зелье. И говорила. Говорила тихо, ласково, как добрая старшая сестра или заботливая подруга. — Как вы сегодня себя чувствуете, мой друг? — спрашивала она, подавая бокал. — Выпейте, это согреет вас. Вам нужно восстанавливать силы. Зелье, которое маркиза добавляла в вино не ломало волю. Мадлен нужен был живой, чувствующий Рафаэль — только чуть более расслабленный, чуть более доверчивый и чуть менее способный держать рот на замке. Они говорили подолгу. Мадлен была мила, участлива, терпелива. Она расспрашивала Рафаэля о музыке, о детстве, о том, как он попал в дом графини. И каждый раз она ловко, почти незаметно поворачивала разговор к Рене. — Расскажите ещё о ней, — просила Мадлен, подаваясь вперёд с видом заинтересованной подруги. — Какая она, когда никто не видит? Когда вы остаётесь вдвоём? И Рафаэль рассказывал. Сначала робко, с оглядкой, но Мадлен умела слушать — умела кивать в нужных местах, улыбаться, ахать, сжимать его руку в минуты особой откровенности. Он рассказывал о том, как заметил Рене в первый раз — юную, застенчивую, с горящими глазами, которые смотрели на него с обожанием. О том, как начал давать ей дополнительные уроки — якобы по просьбе графини, хотя на самом деле это была их общая тайна с первых же дней. О том, как впервые поцеловал её — в музыкальной комнате, вечером, когда свечи догорали, а в доме все уже спали. — Вы так её любите, — говорила маркиза с восхищением. — Это так трогательно. Редко встретишь такую преданность. Так продолжалось вечер за вечером. Мадлен была милой. Мадлен была терпеливой. Мадлен ждала. В тот вечер Рафаэль был особенно расслаблен. Он сидел в кресле, откинув голову, говорил тихо, с хрипотцой, слова иногда путались. Мадлен, всё ещё милая и участливая, придвинулась ближе. — Вы так любили друг друга, — сказала она почти шёпотом. — Скажите, Рафаэль. Ваша любовь была чистой? Или… — Что вы хотите сказать, мадам? — спросил он заплетающимся языком. — Ничего дурного, — мягко ответила Мадлен. — Я просто… пытаюсь понять. Вы были близки? Рафаэль молчал долгую минуту. Маркиза боялась дышать, чтобы не спугнуть момент. Она видела, как внутри него идёт борьба — стыд борется с расслаблением, осторожность с доверием. И доверие победило. — Мы… Мы были близки. Мадлен замерла. Сердце забилось торжествующе. Но лицо её не дрогнуло — только тень сочувствия. «Очень хорошо, — думала она. — Не просто поцелуи, не просто вздохи — настоящая, плотская связь. Так будет намного проще». — Бедный вы, — тихо сказала маркиза. — Бедная Рене, но не волнуйтесь, я помогу вам. Осталось подождать совсем немного. Рафаэль благодарно кивнул и откинулся на спинку кресла, окончательно обессиленный. Веки его сомкнулись. Дыхание стало ровным, глубоким — он почти спал, погружённый в тёплую, расслабляющую полутьму, которую подарило ему зелье. Мадлен не уходила. Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Милая улыбка сползла с её лица — теперь в груди поднималось что-то другое, тёмное и жадное. Она заперла дверь, задернула портьеры. Подошла к креслу, где спал юноша, — безвольный, красивый, целиком в её власти. Рафаэль дышал ровно, глубоко, он пребывал в той тёплой, текучей полудрёме, где граница между явью и сном стирается, а тело становится тяжёлым и послушным. Веки его дрожали, но не открывались. Наверное, он что-то чувствовал — смутно, почти неосознанно, — что в комнате что-то происходит, но не мог пошевелиться. Мадлен долго смотрела на него, стоя у кресла. Потом подобрала юбки. Сначала чуть-чуть — чтобы не мешали шагать. Потом выше — обнажая щиколотки в тонких чулках. Ещё выше — до колен, до бёдер, почти до талии. Она осторожно села на юношу сверху — верхом, лицом к нему. Мадлен замерла на мгновение, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения. Она придвинулась ближе — плотнее, теснее, — так что её бёдра через ткань панталон плотно прижались к его бёдрам. Гладкий батист скользил по грубому сукну его штанов, и от этого трения по её телу пробегала дрожь. Маркиза закрыла глаза и задвигалась плавнее, шире. Бёдра её ритмично покачивались. Она чувствовала, как ткань панталон натягивается между её ног, трётся о самое чувствительное место, передавая тепло его тела, вибрацию от каждого её движения. Рафаэль что-то прошептал во сне — неразборчиво, его руки, лежавшие на подлокотниках, дрогнули. Но он не проснулся. Только голова чуть склонилась набок, обнажая шею — беззащитную, красивую. Мадлен ускорилась. Она двигала бёдрами теперь не просто вперёд-назад — она описывала ими плавные круги, прижималась то сильнее, то слабее, меняла угол, так что ткань панталон натягивалась и ослаблялась, каждый раз по-новому касаясь её разгорячённой кожи. Внизу живота разгорался жаркий, пульсирующий узел. Дыхание сбилось, стало глубже, прерывистее. И тут ей в голову пришла мысль — яркая, пьянящая. «Зелье, — подумала Мадлен. — Не это снотворное, а другое, для любви». Она вспомнила аптекаря в Париже. Мерзкий, расчётливый пройдоха. Он принимал Мадлен в задней комнате, заставленной склянками с подозрительным содержимым, и говорил шёпотом, потому что законное дело было лишь ширмой. Основной доход ему приносили тайные заказы — те, о которых не спрашивают вслух. «Двадцать капель, мадам, — сказал он тогда, протягивая маленький пузырёк с мутной жидкостью. — Человек не уснёт, но потеряет голову. Он будет желать вас. Грубо. Неудержимо. Только учтите — против воли не действует. Но если человек уже хоть немного вас желает… — аптекарь мерзко усмехнулся, — он сделает всё, что вы прикажете. И ещё то, о чём вы не просили». Мадлен тогда поморщилась от его тона, но пузырёк взяла. Заплатила излишне щедро, просто баснословную сумму. Мысль о возбуждающем зелье ударила в голову. Мадлен представила, как капает эту дрянь в бокал Рафаэлю. Как он пьёт, ничего не подозревая. А потом… От этой мысли низ живота свело сладкой судорогой. Мадлен задвигалась быстрее, почти агрессивно. Возбуждение достигло острой, пульсирующей высоты. Но Мадлен замерла. Тяжело дыша, прикусив губу до боли, она заставила себя остановиться. Не сейчас. Не на спящем. Не на том, кто даже не знает, что происходит. Она осторожно слезла с Рафаэля, поправила платье. Встала, всё ещё дрожа от неутолённого желания. «В другой раз, — подумала она. — Ты не будешь спать. И посмотрим, как долго ты продержишься, мой милый музыкант». Мадлен пошла по коридору. Возбуждение всё ещё пульсировало внизу живота — неутолённое, острое, почти болезненное. Она прижимала ладонь к животу, чувствуя, как жар разливается по телу. В полумраке галереи Мадлен почти не смотрела по сторонам — только вперёд, туда, где в конце коридора располагалась лестница в комнаты прислуги. Ей нужно было унять эту дрожь, это желание, которое не давало покоя. И тут из боковой двери — той самой, что вела в восточное крыло, где обосновался Антуан, — вышел молодой лакей. Он нёс ящик с пустыми бутылками. Антуан сегодня ни в чем себе не отказывал, судя по количеству стекла. Лакей — Мадлен забыла как его зовут, и ей это было не интересно — шагал осторожно, стараясь не звякнуть, но при виде маркизы замер. — Поставь, — коротко приказала она, кивнув на пол. Лакей послушно опустил ящик. Взгляд у парня был испуганный, но в глубине уже теплилось то тупое, животное понимание, что отказывать госпоже нельзя. — Ты мне нужен, — сказала она ровно, не терпящим возражений тоном. — Иди за мной. Мадлен развернулась и пошла в сторону своей спальни, даже не оглядываясь — уверенная, что слуга последует за ней. Но маркиза не заметила, что за поворотом притаилась маленькая тень. Это была служанка Эми. Девушка стояла за дверью буфетной, прижав ладони ко рту, чтобы не издать ни звука. Эми видела все. Тот юноша в дальней комнате… Она приносила ему еду несколько раз. Красивый, бледный, с длинными тонкими пальцами музыканта. Он почти не выходил из комнаты — сидел с пустым блуждающим взглядом, безвольный, как тряпичная кукла. Эми было жаль его. Остро, до боли, до слёз. Жаль больше, чем она могла себе объяснить. И Эми не знала, что делать. Знала только одно: то, что творится в этом доме, — зло. А она — всего лишь служанка, у которой нет ни власти, ни голоса и которая должна была исполнять любой сумасбродный приказ своей госпожи.