День третий: Ханахаки — ангст, невзаимные чувства, несчастливый финал

      Впервые Рагата откашливает цветы в мае месяце, как говорят Кейн и календарь, которому, очевидно, верить не стоит. Но она всё равно ему слепо верит: больше некому доверять в месте, где ты не помнишь даже собственного имени. Рагата откашливает лепесток нежно-белой розы, смешавшейся со сгустками алой крови, разбавленной слюной. Ноги предательски подгибаются, она падает на пол, ударяясь коленями о твёрдую поверхность, и с ужасом смотрит на испачканный в крови лист, лежащий на собственных небольших ладонях. По щекам её катится одинокая слеза и падает на дрожащие тонкие пальцы. Противно. Противно до тошноты, до расстройства желудка. Следом за цветком хочется выблевать недавний ужин. Во второй раз это происходит через месяц, где-то в июне. Из горла выходят мертвенно-бледные лепестки, и кукла чувствует, как беспощадно разрывает её глотку. Лепестки с кашлем, чуть ли не доходящим до откровенной рвоты, отплевываются пунцовым мерзким цветом вперемешку с девственным и невинным белым. Что-то внутри неё беспощадно царапает, вызывая острую боль. Глотать неприятно. Плохо, плохо, плохо. До дури плохо, до дрожи в пальцах, до ломоты в костях. С каждым днём она замечает, как становится тяжелее дышать, как сильнее и сильнее её раздирает изнутри, словно что-то пытается вырваться наружу. Из груди переодически вырываются хрипы, что только больше пугает. Девушка сидит на полу, опустошенно наблюдая за часами и гадая, как скоро произойдёт следующий приступ. В третий раз это происходит через две недели, уже в июле. Пора начать вычеркивать дни. Рагата отказывается признавать происходящее и плачет, прижимая колени к груди и тихо-тихо шепча себе под нос бессмысленный бред. По губам размазана наспех стираемая ледяными пальцами кровь, которая откашливается вместе с почти целым бутоном розы, судя по количеству лепестков. В этот раз кукла обнаруживает у себя на языке острые, колющие шипы, вымазанные в вязкой и противной слюне. Она поражается тому, что ещё жива и тому, что ещё не задохнулась. Хотя, пожалуй, это было бы слишком просто и гуманно. Слишком милосердно в данном случае. Делать вид, что с ней всё в порядке, становится сложнее. Она перестаёт появляться на ужинах, больше не участвует в приключениях и не хочет выходить из собственной комнаты: ослабевшие ноги позволяют ей передвигаться лишь с огромным трудом. Она не замечает сочувственных взглядов вслед, но они всё понимают. В четвёртый раз проходит всего неделя, не успевает закончиться и июль. Рагата бьётся в беззвучной истерике, растрачивая последние оставшиеся силы. Она сворачивается клубочком и рыдает, прижимая трясущиеся, как при лихорадке, ладони к окровавленным губам. В растрёпанных волосах застревают белые лепестки роз, но вытащить их не поднимается рука. Тело становится будто бы немощным. Стены начинают давить на неё со всех сторон. Она чувствует, как что-то мерзкое, длинное и тугое разрастается внутри неё, собираясь вырваться наружу. С каждым разом всё больше и больше, больше и больше. Больше, больше, больше, больше, больше, больше… В пятый раз не проходит и трёх дней. К ней приходит неожиданный гость. Рагата уже не в силах двинуться. Больше не плачет, лишь смотрит на высокий потолок в полумраке комнаты. Джекс находит её на полу почти неподвижную, с окровавленным ртом и в совершенно ужасном виде. Но хуже всего то, что из её рта торчит целая куча лепестков белой розы, и лишь некоторые из них, грязные, но всё ещё нежные и бледные, разбросаны рядом. В волосах, на одежде, в руках. Он ошарашено смотрит на тело куклы пару секунд, а потом падает коленями в пол, игнорируя боль, и поднимает Рагс трясущимися руками. Она смотрит на него пустым, почти безразличным взглядом. Знает: это всё абсолютно бессмысленно. — Я… люблю… тебя… — выдавливает из себя Рагата, хрипя и кашляя. В груди болезненно сжимается, желудок сводит. Рука Джекса, в этот момент вытирающая её побледневшие губы от крови первой найденной тканью, зависает на месте. Отчетливо видно, как в его взгляде что-то стремительно и бесповоротно меняется. В нём возникает искренний, неподдельный и до ужаса сильный страх. — Что? — сдавленно спрашивает заяц, не веря тому, что слышит. Нет, нет, нет, он просто не хочет, блять, в это верить! — Ха-ха, ты же шутишь, да? — он невидяще смотрит ей в глаза. — Рагс, ты же шутишь? Прекращай, это несмешно, ты же знаешь, — Джекс отчаянно отрицает происходящее, начиная пятиться назад. — Рагс, пожалуйста, скажи, что ты шутишь… Ха-ха… ХА-ХА-ХА! — он обречённо хватается за голову, заливаясь истерическим смехом. Рагата не отвечает, но это не требуется: он сам всё понял. — Чёрт возьми, Рагс, прошу!.. — голос Джекса срывается на жалобный хрип, оседающий глубоко в горле, сжимающий его, не дающий дышать от накатившей истерики. Она не видит во взгляде ничего, кроме животного ужаса. — Б#%$ь, да я же никогда не смогу полюбить тебя, понимаешь? Боже, Рагс… Шестой раз происходит весьма скоро. Он становится последним для девушки. Через пару дней, в августе, Рагату находят в её комнате на полу, бледную и холодную, с абсолютно стеклянными и пустыми глазами, взглядом, обреченно направленным вверх. В её раскрытом рту, с которого некогда стекала кровь, сейчас уже застывшая, распускаются восхитительно красивые розы, еле различимо запятнанные чем-то тёмным. Но, по сути своей, мёртвые. Мёртвые, как и сама кукла.