2. І снилися мені все білі сни

Грайся з вітром,

жартуй із Перелесником, як хочеш,

всю силу лісову і водяну,

гірську й повітряну приваб до себе,

але минай людські стежки, дитино,

бо там не ходить воля, — там жура

тягар свій носить.

© Леся Українка

      Верба баюкала ее зимой, как мать баюкает ребенка, прижимая к груди своей; но как именно матери укачивают детей, и кто такие — матери, кто — дети, она понимала смутно. Не было у нее матери, не могло быть у нее ребенка. Не была она живой, как русалка, которая когда-то сама себя жизни лишила — не рождалась и не умирала. Просто однажды появилась в лесу, да так и жила здесь. Летом качалась на ветвях деревьев, плела венки, танцевала на полянах, пела, носилась в вихре с перелесниками и летавцами, а зимой мирно спала внутри вербы, видя белые сны, слушая шелест покрытых инеем ветвей и падающего снега: засни, засни — шептала ей природа.       Теперь шептала — проснись.       Не шептала — кричала; щебетом птиц, звоном ручьев и ароматами цветов будила. Весна словно звала ее куда-то, торопила: вставай!       Из ствола старой вербы на поляну шагнула девушка — босая, в длинной белой сорочке до земли, простоволосая. Длинные черные косы до пояса дорастали. Сладко потянувшись, она мелодично проговорила:       — Как долго я спала!       — Долго, — добродушно отозвался леший. — Но проснулась вовремя, к Зеленой неделе как раз.       Он сидел на пне, поджав под себя одну ногу. На вид — дядька как дядька, и не сказать, что нечисть, только в черной бороде виднелись, если присмотреться, зеленоватые травинки, да левая сторона рубашки была запахнута на правую. Иногда сапог надевал не на ту ногу, ну так и что — перепутал человек, спросонья или спьяну. Иногда прихрамывал, что тоже неудивительно.       Мавка хлопнула в ладоши, подпрыгнув на месте от радости. Скоро Зеленая неделя! Это значит, уже и русалки попросыпались, и полевицы, и прочая вся-вся-вся невидимая сила! Как же весело она с ними время проведет!

***

      В этой чертовой глуши было совершенно не весело.       Лукаш любил мать, любил дядю Льва, и только поэтому согласился поехать отдыхать в деревню; будь его воля — остался бы в Киеве или махнул куда-то на море. Куда угодно, но не сюда.       Здесь даже интернет толком не ловил, а дядьке еще и взбрело в голову поселиться на самом краю леса, где связь была куда хуже.       И что ему делать? Мама сказала: отдыхай. Дядя повторил то же самое. А как отдыхать?       Со вздохом Лукаш вытянул ноги, открывая плеер. Была какая-то особая эстетика в том, чтобы сидеть на стволе поваленного дерева на опушке весеннего леса и слушать «Апрель» Вивальди, когда все вокруг цветет и благоухает, солнце греет, но еще не печет, вокруг порхают бабочки, а музыке подпевают птицы.       Вдруг ему почудилось какое-то шевеление за стволом березы. Будто там кто-то прятался — и если бы вокруг был не ясный день, а сумерки, Лукашу бы стало не по себе. Он не был суеверным; в Бога верил номинально, вся его религия ограничивалась празднованием Рождества и Пасхи, и то в церковь он за всю жизнь заходил от силы два раза, а во всякую нечисть, духов, призраков и прочую чушь тем более верить не собирался, но он смотрел много ужастиков, а в ужастиках часто все происходило именно в глухих деревнях или в домах близко у леса.       Не мог там никто прятаться. Белка пробежала по стволу, вот он боковым зрением движение и уловил.       Мавка прильнула к березовому стволу: заметил? Она скрывалась, как могла; леший строго-настрого запрещал названной внучке общаться с людьми, и сам того не любил, исключение делал только для дядьки Льва и для урожденной ведьмы Лизы. Но как же красиво играет его музыка — в самую душу проникает! Сам он играет или не сам? Она иногда видела такие маленькие черные коробочки в руках у гуляющих в лесу молодых людей, но оттуда звучала совсем другая музыка — или не музыка вовсе. Некоторые звуки пугали ее, но эти — завораживали.       Нет, кто-то все же там прячется. Лукашу это надоело, он рассердился на себя за дурацкие страхи и встал, быстро подходя к березе. Заглянул за нее — никого.       Никого? Но он же был уверен… по спине поползли холодные мурашки.       — Призраков не бывает! — громко сказал он.       Невидимая мавка не сдержала смешок: за призрака ее принял? Услышав смешок из ниоткуда, Лукаш побледнел.       — Не бывает, — повторил он. Повернуться бы и убежать, но как к месту прирос. Или его обездвижило то, незримое?       Мавке стало весело. Не было в ней той ненависти ко всему роду мужскому, как у русалки, но морочить голову она, как всякая нечисть, любила и мужчинам, и женщинам. Всем.       Ветром метнулась она в сторону, влево — засмеялась, вправо — совой ухнула. Днем разве кричат совы? Перекрестился Лукаш, сама собой рука крест описала, но не помогло. От дьявола бы помогло, а мавка — какой дьявол?       Остановившись прямо перед ним, она всмотрелась в его лицо — он все еще не видел ее, широко распахивая глаза от страха. Чтобы лучше рассмотреть, пришлось подняться на цыпочки — он был высоким. Красивый. Темные волосы, темные глаза и брови, черты мужественные, а во взгляде что-то детское таится.       Лукаш судорожно вспоминал, что еще может помочь. Осина? А где он тут осину возьмет? И в кого кол втыкать — в пустоту? Чеснок? Нет чеснока. Крест не помог, молитва тогда тоже не поможет, и не знает он молитв, кроме «Отче наш», да и та из головы вылетела. Серебряные пули?       Бред какой-то. Было что-то еще, что-то, о чем дядя утром говорил. Они втроем позавтракали, и дядя Лев сказал… сегодня русалки и мавки просыпаются! От них полынь помогает… и дал он Лукашу эту полынь, а тот в карман сунул и забыл сразу же. Хорошо, что не выбросил.       Жестом обнажающего меч рыцаря Лукаш выхватил из кармана зеленую веточку. Выкрикнул первое, что на ум пришло — вспомнились книжки Гоголя и Королива-Старого:       — Сгинь, нечистая сила!       Отшатнулась мавка — гадко воняла полынь, от нее в носу сразу щипать начинало, глаза слезились. Племянник мольфара, конечно, он знает, как отпугивать невидимую силу… но стало обидно. Так обидно, словно ей пощечину дали прилюдно.       Гневно фыркнула мавка, чихнула — и побежала в лес, чтобы скорее листьями березы стереть с лица полынную вонь. Лукаш обессиленно сел прямо на землю, дрожащими руками вынимая платок и вытирая взмокший лоб.       Скрипка Вивальди все еще играла в наушниках.

***

      Оказалось, совсем не трудно свести человека со свету. Людка убеждала себя, что она даже хорошо поступает; Лиза — ведьма, кто знает, что она творит? Кто поручиться может, что она не делает зла? Одной ведьмой меньше — мир чище будет. Не зря когда-то по всей Европе пылали костры инквизиции.       Как наступили сумерки — взялась Людка за дело. Влада спать уложила, дав снотворную настойку — и не помешает ей никак, и выспится заодно. Распустила волосы, проверила, чтобы в ее халате на голое тело не было ни единой булавки, вынула серьги из ушей. Поставила на стол глиняную плошку, в плошку — свечу восковую. Кроме огонька свечи, ничего комнату не освещало.       И не нужно было ничего больше, кроме свечи. Свечи, личной вещи ненавистной Лизы и — того, что в каждом ритуале главную роль всегда играет.       Проколола Людка палец цыганской иглой, зашептала наговор и капнула кровью в пламя, но не погасло то — еще сильнее заполыхало, затанцевало, и он затанцевал — в открытое окно падающей звездой-искоркой залетел, закружился в дикой пляске. Остановился, посмотрел на нее — мужчина как мужчина. Только дьявольски красивый, рыжий, глаза черные, глубокие, как колодцы.       — Звала? — усмехнулся Перелесник.       — Звала. Кровью своей заклинаю: люби ее так, чтобы свету белого не взвидела! — Людка протянула нечистому монетку. Эта монетка была ее огромной удачей, хотя признаваться в том и не хотелось; добыть какую-то вещь, принадлежащую Лизе, оказалось очень сложно. Дом свой она тщательно охраняла, не подступиться, к себе близко Людку не подпускала, умудряясь даже в переполненном магазине ужом ускользать, и не теряла ничего, а монетку — выронила. Ерундовую, десятикопеечную, но так было намного лучше, такой ерунды Лиза бы не хватилась, а все-таки эта монетка принадлежала ей и могла использоваться для чар.       — Как зовут? — деловито поинтересовался Перелесник, взяв монету и зачем-то попробовав на зуб.       — Лиза… Елизавета Александровна Мельниченко, — на всякий случай уточнила Людка. Нечистый скривился.       — Ты мне еще ее номер паспорта дай, красавица. Заказ принят, — он подбросил монетку и снова поймал. — Так любить ее буду, ух, как я буду ее любить! А ты помни: на крови твоей договор наш, взамен чего угодно от тебя потребую!       Захохотал он и исчез вспышкой пламени. Вылетела искорка в окно, откуда прилетела.       Людка потушила свечу.

***

      Мертвый рыбак взирал на русалку пустыми глазницами. Сидя на дне рядом с ним, она подтянула колени к груди, уложив на них подбородок.       Отомстила, и рада была, но улеглась радость, и снова стало грустно. Его жизнь — забрала, свою — не вернула. И не вернет. Путь ей только один, или на суд Велесов, или так и сидеть до скончания веков в этой речке.       — Что ты? — Водяной опустился рядом, уложил тяжелую ладонь на ее макушку отеческим жестом. — Ты же была рада без памяти.       — Я еще помню свое имя, — тихо произнесла Русалка. — Помню… как меня звали. И его, — она зло дернула подбородком в сторону трупа. — И его помню. Антон он был. А я… — она всхлипнула, но под водой не поплачешь, сразу слезы ее река смыла. — Я…       — Ну, ну, тихо, — добродушно проворчал Водяной, привлекая ее к своей груди. — Тихо, дочка.       — Дочка, — горько хмыкнула Русалка. — И дочка у меня есть… и сын. Близнецы родились. Не топила же я их, не губила, вырастила бы их как-то, работа у меня была, государство бы платило пособие… так они родились и пожили всего час. Недоношенные… слабенькие… я как узнала, в реку и кинулась. Как помутилось мое сознание тогда. И вот теперь… с чертями пляшу, речными и морскими…       У берега в камышах сверкнули два огонька — потерчата зажгли свои свечки.       — И их имена помню, хотела я им дать имена, а не дала, не успела… — Русалка провела ладонью по лицу. — Да и что толку им с тех имен… Вон, висят рушники на вербах, и еще принесут на Русальную неделю, а я не дам им ни рушников, ни сорочек! Им не дам и сама не возьму! Не хочу этот мир покидать, не хочу детей своих отпускать! Не живем мы, как люди, а все же живем! Только… грустно иногда… так грустно…       Водяной молчал, поглаживая ладонью ее по спине. Грустно — а что поделать? Не одну он видел такую утопленницу за свой век, а он в этой реке жил еще с тех пор, как сброшенный идол Перуна поплыл по Днепру. Уходили они все, дожидаясь креста, а он оставался — не нужен был ему крест, не умирал он, поскольку и не рождался. Как Леший, как Мавка, как Перелесник и Тот, что Плотины рвет.       — Эх, грустно мне! — тягуче воскликнула Русалка, отстраняясь. Вскочила на ноги. — Так грустно, что пойду потанцую! У-у-ух, соломенный дух!       — Лысенка не щекочи только! — крикнул ей вслед Водяной. — Ни молодого, ни старого! Уговор у нас с ним!       — Не буду, не буду!