1. 始める (Начало)

Черный, черновой, черничный, чернь, смоль… Какое множество синонимов. И все верны, и едины. Как братство, или общая семья, под бездной корпоративных бед. Как сложно сосредоточиться для чем-либо. И как одновременно, свободно и легко, окунуться в глубокую, бесконечную пропасть. Как люди, чувствуют себя на грани? На тонкой, будто натащенной на нить. Сгущающей страсть и риск существовать, мгновенно сброшенным в пространство. Сила водилась нескончаемой, будто постижение изо только того, что окружало пространство. Мир под тьмой представлялся таким… Расслабляющим? Космическим? Хотя, хм, нет, скорее, просто пугающе безмерным. Бесконечным, словно под обнаруженным небом. Над высью, где царят звезды и планеты, где галактика, масштабы какой осмыслить элементарно невозможно. Тьма, тьма, тьма, и личная гемианопсия под всем этим. Она не наблюдает— но знает, что другие будут и останутся близко, и будут, будут, останутся замечать её. Она видит лишь исключительно тьму. Ту, с запахом и цветом черники. Под которой проваливаются люди на ночь, но она— лицезреет её всегда. — Госпожа Цуруги. Томоэ Цуруги, выныривает из размышлений. И сосредоточивается на голосе. Речь будущего собеседника, прямо как оружейная стрела. Он говорил без запинок или сглатывания. Ровно, как полоса дороги, например. Не растягивая звуки, но проговаривая каждую букву. Обращается спокойно, с легкой ноткой мягкости. Слух, Томоэ, основательно музыкальному, воспринимает любую избыточную букву, словно в мелодии. Продолжательница самураев, посиживала по струнке. Идеально, ровно, будто холодная скульптура без намека на движение, не способная шевелиться. Будто она не живой человек. Робот, сиречь, холодный труп — однако не обычный, живой человек. — Мое имя, Джон Блэк. Я из главной газеты Парижа. Я очень наслышан о Вас. И также, я наслышан про то, что Вы довольно категоричны, и не хотите открывать, какие-либо подробности своей биографии. Впрочем в этот раз, незамедлительно же, дали согласие на личное интервью. Томоэ, знает. Журналист глядит неуклонно для неё. Желает зайти, в давлю и распотрошить все сокровенные моменты. Хочет заглянуть в душу и выпотрошить все что сможет, о её кроткой и беспечной жизни. Банально, обозреватель хотящий, разбудить эмоции у прочих людей для, из-за своей газеты. Как банально… Так…привычно. — Доброй ночи, мистер Джон. Официоз что стал привычным, сейчас звучал для Цуруги-сан нелепо. В чем смысл так обращаться к журналистам? К прислуге, к низшим, не из благородных устоев общества. Но, видимо, предупредительность возобновляла стремиться к ней. Томоэ про себя хмыкнула. Неужто до сих пор, она сохранила рассудок? А затем, спрятав все эмоции под цепкий металический замок, продолжила: — А у меня был выбор? Заблаговременно говорить об этом сейчас. Мне элементарно пришлось согласиться. Томоэ покидает от ответа. Неторопливо и вероятно неповоротливо. Но, делает это с легковесной загоравшееся грацией, сходственно кошке или артистическому лжецу. — Выбор есть всегда, Госпожа Цуруги. Мистер Блэк говорил как-то…уж весьма палатально и слащаво. Цуруги вопросительно подогнула бровь и потрудилась не сморщиться от этого. Она люто ненавидела. Когда некто пытался исключить себя в «добром» свете. Какие-же бестолковые и банальные слова. — Я ненавижу сентиментальности. — гладко и ровно поведала Томоэ. Томоэ — мировая чемпионка фехтования. Она не видит. Ничего, вообще ничего, исключительно нескончаемую тьму пространства, во круге себя. Но. Цуруги не глупа. И Цуруги знает. Что соответственна родилась для этого… — Это мое последнее интервью. И я бы хотела все прояснить. Все. Во имя клана Цуруги… ***** Это, бесконечное множество света и темноты. Тепла и холода. Течения и запаха. Гвозди и воды. Такое, выскальзывающее в постоянность. Во весь светящийся мир, обстоятельный и объясняемый. Но, это вдруг — величины физиологических и химических условий. Но мы знаем сегодня — величины узки, в своем понимании. В каких может каждый существовать. Величины невраждебные, ради твоих непринужденных ощущений. И сама личность тоже природа. Выгороженная от остального круга предварительно только ощущениями. И встал по-другому тогда разум. Твой же, возмущая непринужденную гармонию — да и нужна ли вообще она? Если ли она? А что если и есть? Тогда на каком усилье держится? И, оказывается, наружные обстоятельства все — это начало тебя и вопросы твои, оказывается, парадный мир инверсируется в нашем внутреннем мире. Мир где наш моральный — это перестроенное расстояние и время. И время в сознании возможного и останавливаться. И струится вспять. И места у нас в сознании безоглядны и неожиданны, не противоречат доброжелателя другу: собственное свое человек временами не сложно воспитывает наперекор общественному… Оказывается, противоборствующий сознанию согласий внешний, действительный, некогда уравновесил и определил всю силу и степень направленностей внутренних. И мир моральный — уже также действительный, конечно несамостоятельный. Через наружного — хотя спервоначалу, да зависимый — через твоего я. Будто, зимний дефект солнца. Через сочленение веток деревьев горазд воспламенять моментальные оценки, ассоциации? И, безрезультатно стараясь обхватить все огромное событие. Мы, тем не менее, зарабатываем длиннейшее удовольствие от сопереживания, зарабатываем некоторое духовное направление, устойчивое, величественное — не теряемое! Мы насмотреться не имеем возможности на свет беспрепятственный вообще, будто источник данный — и больше ничего он! — активизирует безостановочно к жизни наше сознание. Как небо все, громадное всегда, нелегкое или умчавшееся домой, сохраняет тебе волю — взгляда, радости. Действия? Вот и все наперекор твоему индивидуальному багажу — забот людских? Ты легко можешь подчинить наружнее своим печалям и прозевать прелести мироздания. Но, любой кусок Земли, невыдуманный, ради сознания нашего — постоянно повод, не исключительно вопрос, но также ответ: снедь ради фантазии, уведомление чего-либо, элементарно роздых — неясное, и уже какой-то безгранично. Многозначительный момент, компенсирующий твои внутренние необозримые дали. Натура возможно постоянно провоцировать, вдохновлять течения ощущений — все уже сейчас, спустя того, будто она спровоцировала происхождение сознания, после всего этого, как человеческое завладело нашим внутренним миром (или — сотворило моральный мир? Но, как протекало это взаимодействие? Чем уравновешивалось в растущем сознании данная неоспоряемая наружная красота? все природные обстоятельства жизни нашей? Элементарно существовать не имеет возможности, что только коллективные обстоятельства и труд образовали постижение людское, аж ежели и соображать труд как активный розыск выхода. И дед её говорил, что натура — это сведущее чувство, родина, пускай незамедлительно и неосознаваемая, забываемая в непосредственных мыслях, в рассуждениях. Но…прав ли он? Да и ассоциацию свою он аргументировал весьма грубо: «— Мы из праха Земли. Однако — образ свой? Постижение свое?» будто её дед, всегда думал о таком. Сознание свое? как прочесть все это? — увы, на эти вопросы, она ответить бы никогда не смогла. Звонкое, словно битое стекло вазы и немного не сочетаемое, тихое пение птиц отдавалось короткой, слегка раздражающий мелодией в голове, словно барабан. Неподалеку тек ручей. Что по словам деда, он брал свое начало в горах и проходил через леса, долины и поля, прежде чем впадать в большую реку, которая находилась в противоположной стороне. Ручей тек глубокой лощиной, когда ветер шумит и что расслабляюще бил по камушкам и дополнял одинокую тишину. Легкий ветерок образовывал шуршание листьев на деревьях, таких, ярко зеленых с какими-то однотипными оттенками вышеназванного цвета. Звуки, звуки, звуки — они будто объединенная музыкальная группа, объединяют мелодии и заставляют чувствовать себя живым, не дают погрузиться в оглушающую тишину и не дают слышать стук собственного сердца и работу органов. В центре этого величественного, как дворец, и при том пустого, холодного и одинокого убранства, сидела маленькая, крошечная девочка в позе Сэйдза. на сидела ровно, сложа ноги под себя на матрасах. Голени её лежали на полу, стопы и тыльные стороны пальцев ног развёрнуты кверху, бёдра покоились на внутренних сторонах голеней, ягодицы — на пятках; большие пальцы ног либо соприкасаются друг с другом. Колени были строго вместе. Девочка знала, что в зависимости от обстоятельств, кисти рук, должны быть чуть развёрнуты пальцами друг к другу. Они могли лежать сверху на бёдрах ладонями, вниз либо свободно располагаться на коленях. Локти чуть отодвинуты от корпуса. Спина должна быть прямой, но без неестественной жёсткости. Ведь Сэйдза — важный элемент этикета в японских чайных церемониях, боевых искусствах, традиционных танцах, музыке, синтоистских церемониях и даже настольных забавах. Важность позы заключается в том, что это один из способов проявить уважение, поэтому по мере возможности важно сидеть в сэйдза на мероприятиях, которые того требуют. Ей всего четыре года отроду. Несчастная мифическая цифра, для маленького человека. И только недавно на её плечи свалилась эта, казалось бы, незначительная дата. Которая была для девочки наивысшем показателем взрослости. Но ей, представительнице рода Цуруги, было бы невыносимым верховным грехом об этом не знать. Рост маленькой наследницы был довольно низкий. Миниатюрный и небольшой. Она, едва ли, доставала до бедра своей матери. Телосложение весьма худощавое, но при этом довольно выносливое. Приспособленное для бега и различных гимнастических упражнений. Её организм был гибким и будто жилистым. Впрочем, плоти её, под плотной тканью цвета бедра испуганной нимфы ситцевого платья-кимоно не было видно. По-детски пухлые ладони, имея свою, едва видимую и наполненную минимализмом аристократичность, покоились на коленках малышки. Волосы, у юного ребёнка, были иссиня-черные, будто свежая ежевика или кромешная ночь с оттенком синих сумерек. Обрубленное по щеки, будто лезвием или бритвой, которые послушно лежали на головушке, под едва видимые завидки. Личико девочки, обладало детской припухлостью и вызывало у посторонних — а чаще всего это были взрослые дамы. — легкое упоение. Щеки по словам тетушки Чинэтсу, были мягкие будто сладкие Моти или свежеприготовленные булочки. Тон кожи был светлым, но не мертвенно бледным как например у прабабки Минчуес. А теплого, персикового оттенка. Её кожа была идеальна словно слеплянная из глины и не имела ни единого изъяна. Аккуратный, миниатюрный, прямой нос идеально подходил под общие черты. Бровки коричневые, неярко выраженные и едва заметные. Губы были прямыми, не имели кукольного контура или больших объемов. А были средними и аккуратными. Взгляд узких, раскосых глаз, миндалевидной формы, был направлен на вход, из которого вот-вот должен был придти один из её родителей. — Томоэ. Малышка мгновенно, даже спешно, повернула голову на источник неожиданного звука в другой стороне от неё. У дверей покоев стоял мужчина. Рост его был довольно высокий. —Томоэ бы могла сравнить его с Дзёмон Суги. Японским кедром или суги, который по памяти малышки, рас на острове Якусима, южнее острова Кюсю. — Он был крепкого, спортивного и даже довольно боевого телосложения. Японец был невероятно силён. Раз мог поднять маму или её на одну руку, без особых усилий. А цвет его кожи, был гораздо смуглее, чем у Томоэ и чем-то напоминал оттенок бабушкиного бокена. А Длинные, мертвенно-черные, будто кромешная тьма, под закрытыми глазами, волосы были собраны в низкий хвост. Козлиная бородка с сухой текстурой, была под цвет прически. А глаза, такие-же, узкие, раскосые, смотрящие с теплотой, но особой, любовной строгостью. Прямой нос, будто выточенный из самого дорогого камня. И тонкие, губы которые всегда были либо расслаблены, либо растянуты в легкой усмешке. Из одежды, мужчина почти что всегда носил оби. Который представлял собой широкий пояс поразительной длины. Которая могла достигать по пять метров и больше. Благодаря такой особенности, самурай часто завязывал пояс чрезвычайно сложными, но восхитительно красивыми по мнению Томоэ, бантами. Они выполнялись в различной цветовой гамме, преимущество отдаваясь и самыми разнообразными оттенками. Например сейчас, на господине было оби синего цвета, темного, почти что черного цвета Берлинской лазури. Его оби украшалось роскошными узорами и вышивками, которые несли особый смысл, который, Томоэ к своему глубочайшему сожалению, понять не могла. — Ты ходила с матерью на молитву? Голос отца был…. таким, невесомо теплым будто свежий глоток воздуха, с легкой перчинкой строгости. Отец подошел к дочери ближе. Раздался немного громкий и резкий стук обуви. — Да, папа. — детский голосок словно катана, разрезал воздух. Малышка говорила хорошо для своего возраста, совершенно, идеально. Даже слишком. Но, не даром же, она являлась наследницей и выходцем из одной из самых богатых семей всей Японии. Раздался скрип и шелест дорогой ткани. Медленные шаги балеток, ударяющиеся о деревянный пол дома, становились все громче и громче. Чем заставляли обратить свое внимание маленькую Томоэ. У дверей показалась женщина. Она была относительно молода. Но, выглядела так уставши, что будто готовилась отойти в мир иной. Она, была довольно высокого роста, по средней статистике жительниц всей Японии. Её тело колебалось от 175 сантиметров. Отчего, девушка постоянно сутулилась и даже мертвенная хватка плотной ткани кимоно цвета цветущей орхидеи, намертво замотанного по телу, едва справлялось с этим. И Томоэ вновь повторялась же, за что мысленно корила себя. Мама, была относительно молода, на лице не было ни единой морщинки что могла бы указать на старость. Но, эмоции на её лице были нечитаемы. Лишь во взгляде сквозила неимоверная, удручающее чувство усталости в перемешке с другим, невесомым для Том чувством. Волосы, её, иссиня черного оттенка, — прямо как у маленькой Томоэ, —были собраны в высокий, тугой пучок. — Тэкеши. Томоэ, посмотрела на отца. Который поджал и без того тонкие губы, в ещё более узкую полоску. Девочка невольно вновь задала себе один и тот же самый вопрос: Почему папа так мрачнеет от материнского облика? Почему между двумя самыми родными — по мнению маленькой Том — людьми, всегда такая странная, невесомая, мифическая атмосфера. Стоило, им, оказаться поблизости под гнетом детского наивного взгляда. От чего они питали такие эмоции? Все ведь было хорошо. Это она так провинилась? Она является причиной столь натянутого, как леска на луке, отношений? — Мисаки. — кивнул, отец. Под обью собственного властного, хлесткого и в кротких сочетаниях мягкости взгляда. Далее, Томоэ, не понимала и половины сказанных слов, что произнёс отец для матери. Наверное это было что-то доброе, хорошее, лучезарное. Раз маменька так мило и кротко улыбнулась на слова отца. Мама редко улыбалась. Наверное, папа сказал ей что-то воистину счастливое. То, что могло бы, обрадовать Мисаки Цуруги. — Томоэ, дочка. Мама сделала несколько кротких, неспешных шагов в сторону сидящей малышки. Тихое шуршание её бежевых, по цвет пола балеток немного громко отдавалось в ушах и стенах помещения. Хлипкие скольжения, неспешно шли по полу, словно по льду. Очутившись возле малышки, Мисаки осторожно, едва делая движения, села возле дочки сбоку, напротив стоящего над ней супруга. Она выглядела покорной и кроткой. Её ноги как всегда были в идеальном — точно как и у Томоэ. — положении. И мама, будто лебедь, делала все с едва движимой, невесомой грацией под взгляд дочерних девичьих глазок. До чего-же мама была совершенна собой. Отец, продолжал, стоять над душами двух женщин его семьи. Его черные, словно глубокая ночь глаза, рассматривали двух особ. Томоэ очень любила вглядываться в эти прекрасные, красивые, по её мнению отцовские глаза. Словно ночной небосвод. Но, не смела поднять взгляд на родителя, без ведомого позволения. Папу она любила. С отцом, была невидимая связь, которой не было с матерью. — Мисаки. Мама неестественно дёрнулась. Словно от чего-то плохого, неожиданного и непонятного. Томоэ не понимала маму в этом. Почему мама так себя ведет? Все же прекрасно. — Слушаю тебя, Тэкеши. Голос мамы, как пелена из тихий детских сновидений. Наполненный тихой и аристократическим растяжением, таким успокаивающим и обаятельным. Никто не говорил так как мама. — Расскажи-ка ты, эту историю. Мисаки. Мама впервые за долгое время, смотрит прямо в маленькое личико Томоэ. Малышка не смея отвести взгляд, взглянула на маму. Её глаза.были какими-то…не как у папы они были. Маленькой Томоэ, ведь просто кажется. Или…нет?