2. 導入 (введение)

Япония, Токио. 1969 год. Однозвучность пения давила набатом в ушах и звеньях. Будто цепи пересекающиеся между собой, падающие в преисподни Ада с нескончаемой болью его служителей. В сердце кололо иглой, втыкающиеся в самые клапаны аорты с кровоизлиянием. Металл будто прорезал все внутренности, заставляя оба полушария биться в душевной, невыносимой боли. Трагичная сутра, звучала будто молот об холодный металл. Ударяла по ушам и вызывала неимоверную тоску в сердце. На календаре июнь. На календаре первый месяц летнего пора. На календаре семнадцатое число. На календаре боль и пелена воды от утраты. По внутренним ощущениям, буддийский священник читал молитвенную сутру уже битые сутки. Бесконечность сводилась в безысходность, а на душе мертвой хваткой отобразилась боль. Мертвой хваткой, ощущались и мертвенно-крепкие прикосновения отца, что сжимал маленькое плечо до боли. В её руках — сёко, курения которые возжигали все присутствующие в знак почтения для покойной. На небе — серая простыня растянувшиеся до геометрической прогрессии. На небе не видно облаков. Наверное потому-что серость — и есть облака. И мировой туман. Холод, единичный и влажный. Не предшествующий ничего жизнерадостного и доброго. Он ощущался даже под слоем шубы и многослойной одежды. — Цуруги Мисаки-Мизуки, да будет твоя душа погребена в лучший мир. — пробасил священник. Прежде чем на семейном кладбище, наступила кратковременная пауза. — Да будет так. — синхронно раздалось по всему слышимому диапазону. И речь наконец-то оборвалась. Это было пафосно. Официально. Совершенно безэмоционально и излишне пусто. Ей даже мгновением почудилось, будто большинство гостей с облегчением выдохнули воздух из груди. Им все происходящее, явно было неинтересно. Будто никто и не горевал. Для них это ничего не значило. Ровным счетом ничего. Но не для неё. В груди что-то неприятно кольнуло. Боль в сердце душила. И она перевела взгляд на стоящих родственников. На облике матери покойной, Цуруги Аматэрасу-сама, не отразилась ни единая доля эмоций. Её лицо, было бесстрастно как и всегда. Даже взгляд её, — холодный, как знойный ветер, не предшествующий мягкости зимнего снега, — никак не поменялся. А тело, как у статуи, не способной шевелиться. Будто происходящее, совершенно не имело для неё значение. Её бабушка стояла гордо, будто натянутая на стрелу лука стрела. Непоколебима как любой самурай. Непоколебимая как любой член семейства Цуруги. Ладони её, расслаблены. На безымянном пальце, поблескивало от невиданного луча, кольцо члена благородной семьи самураев. А Аматэрасу Сама — была одета в белое, цвета алебастрового кимоно. В минималистическом стиле, без ветхо-заметных деталей. Плотно облегающее и закрывающее фигуру мертвой хваткой. Черные волосы, были собранны в низкий пучок без каких-либо дополнительных декоративных элементов. Простота. Да и Цуруги Аматэрасу, не была особенной в этом плане. Все гости, присутствующие и скорбящие были в белых одеждах. Цвете со спектром электромагнитного излучения, равномерной мощности по всем длинам волн в видимой части. Оно являлось так называемым ахроматическим цветом, вместе с чёрным и оттенками серого. Ощущение белизны возникало от излучений с различными спектрами и при различных факторах. И это был белый, не черный, не серый. Согласно строгому дресс-коду. Традиции. Ведь в стране восходящего солнца, белый был цветом скорби и траура. Больно. Другие её родственники стояли там, где-то в толпе. В большом скоплении. Множество сошедшихся вместе людей. А также, будто бы в самой случайной связи, объединенных в данном пространстве чисто временным, преходящим интересом. Толпа ровная, будто в военном отряде, хотя и не лишена некоторой организации. И нужно было хорошенько всмотреться, чтобы увидеть ту же самую тетю Чинэтсу или её двоюродную сестру и брата, Минаэ и Итаи. Что уж говорить о других? А цвет, все продолжал казаться ей противным. «Аж глаза слепит» И она в их числе. За этот день, она уже успела возненавидеть этот цвет. Слепящий чувствительные глаза до боли, заставляющий и вызывающий желание зажмуриться и больше никогда не открывать глаза. Чтобы не видеть белый. Она сама была в белом. Но это успело её разозлить по меньшей мере шесть раз. И она вновь посмотрела на сосуд в своих руках. Уже успела возненавидеть этот траур. И это отсутствие боли в других людях. Отец успокаивающе провел теплой рукой по плечу своей маленькой дочери. Томоэ перестала рассматривать коробку для курений и посмотрела наверх, в глаза отца. Привычно строгий взгляд родителя, смотрел на неё с едва видимой тенью тревоги и беспокойства. Наследница Цуруги поджала губы и опустив голову, искоса поглядела в бок. Коробка с курением для обряда закончилась, ни единой папиросы не осталось. Что было ей на руку, Томоэ не хотелось, чтобы к ней кто-либо подходил. — Цуруги-сан. Томоэ обернулась на звук и подняла голову вверх, чтобы рассмотреть безызвестных ей господинов. Плечом к плечу её отца, стояли двое мужчин. Смутно знакомых ей. Томоэ, про себя, посмела предположить, что это могли бы быть подчиненные или же партнеры её родителя. Но все же, это скорее были подчиненные. Ниже их по статусу. Господины почти что синхронно расскланялись в традициях этикета. — Цуруги-сан. Мы приносим Вам и Вашей семье искренние соболезнования. Да будет Ваша покойная супруга, Цуруги Мисаки в лучшем мире. Всё будто остановилось. Время будто замерло на месте и переслало идти. Пульс стал биться быстрее. Громогласно. Словно лавина, настигающая сокрушительную цель. Удары стали громкими, оглушающими в ушах, с неимоверным шумом, что их хотелось закрыть. Её больше нет. Мамы больше нет. Её нет. Нет, нет…её забрали наверх. Она умерла. Будто речь рубала в плен. Слова, будто искристые стрелы, пронзали сознание, разодрав его на клочья. Ложь. — Нет. — настолько громко крикнула Томоэ, насколько смогла. — Нет! Нет! Нет! Не умерла! Мама не умерла! Не умерла! Вся реальность для неё растаяла. Пробежала словно песчинки меж пальцами, и оставляла лишь холодное одиночество. Перед глазами мелькали самые яркие образы бушующих чувств, грозно закрученных, собравшихся воедино, готовых взорваться. Воспоминания, такие близкие к душе, и одновременно такие далекие. Вот мама с ней молиться, вот они все вместе едят, вот она обнимает отца… Нет….нет, нет, — Не умерла! Она не умерла! Земля исчезла из-под ног. Душа тонула в бездонной пропасти, не находя дна. Неистовые крики и протесты пронзили пространство, все семейное кладбище. Вороны затрепетали и слетели с уютных веток. Их карканье громко звучало в ушах, пронизывая мозг волнующей форсированностью. Глаза блеснули от слез. И они, словно бриллианты, пробивались сквозь беспощадно пустую атмосферу, сквозь глаз наружу. Дыхание стало охватывающим. Но, воздух оказывается для неё ядовитым, сжимающим горло, лишая покоя и свободы. По щекам потекли слёзы. — Мама, не умерла! — хрипло повторила Томоэ. Тело дрожало от накатывающего бешенства. Дрожали руки, готовые ударить натиском гнева. Отчаяние истекало через каждый пор, словно река, глубоко раскинувшаяся по долине. Нервы были напряжены до предела. Они как струны скрипки, и каждое ненароком коснувшееся их движение вызывало непогрешимое дрожание. Мама не умерла… Истина была слишком тяжела и разбивала все внутренние стены, словно тонкое стекло. Осколки которого режут кожу и оставляют трепетное горячее пятно в сердце. Оплот разума рушился, разлетаясь мелкими камешками, как будто в неконтролируемой ярости. За этим завыванием эмоций скрывается непостижимая боль потомка самурая. Которая, словно наливается через край и подымает ураганном морские волны. Она разбивались о берега разума, оставляя безжалостные шрамы на его поверхности. Томоэ кричала. Причиняя себе невыносимую боль. Кричала как никогда прежде. От сопротивления блистали искрами света, словно шершавый алмаз, ослепляющий глаза, а отказывающийся смягчить свою резкую утрату. Для неё, время потеряло свою ценность. Словно песчинки скользящие по не дописанным страницам времени, размывая причудливые фигуры на своем пути. И даже громкий будильник совсем не помог бы отключиться от этого шквала эмоций, от этой безумной истерики, которая словно ворох пепла разгоралась внутри, вызывая беспричинную панику и непомерную тревогу. Томоэ теряется, не понимает. Из под толщи воды, до неё начинает доходить невесомое чувство. Её подняли вверх. Это Цуруги Тэкеши, взял на руки орущую и сопротивляющуюся Томоэ и прижал к себе. Едва видимо морщась от громкого, визгливого крика и плача. А наследница же, упрямо махала руками и била отца по груди, желая выбраться из хватки родителя. Чем вызвала его раздражение. И вот, когда нервная система просто не выдерживает, когда все переполнено до краев, солнце будто раскрывает темные облака и проецирует свою мягкую светящуюся линию на сердце. Но, адреналин не отступает. Томоэ утыкается лицом в плечо отца. И слабость не находит свой путь сквозь хаос, не приносит тихую, нежную, милую гармонию. Все плечи Тэкеши, оказываются в соплях и слезах горюющего ребёнка, — когда Томоэ зарылась головой ему в шею. Крики раздаются прямо над ушами, отчего у Цуруги-сан возникает невыносимая мигрень. Истерика все не исчезает. Тэкеши видимо все надеялся, что это словно дым, рассеивающийся в бескрайних просторах неба, захлестывая реальность своей развязным вихрем. Что безупречное спокойствие угасит пылающие бури, завораживая глубиной своей мудрости. Но этого не происходит. Томоэ не понимает что твориться. До неё продолжается эхом доноситься голос отца и незнакомых ей мужчин. После, её куда-то понесли в противоположную сторону. Подальше от кладбища. — Бедный ребенок. — позже произнес Торадзиро Ямада, едва все немного подутихнет. — Она была сильно близка с матерью? — Не думаю. — ответил Цудзи Синтаро. — По словам Цуруги-сан, она её почти что не видела. А на все семейное кладбище рода Цуруги, продолжались раздаваться крики одной из младших в семье. «Не умерла! Не умерла!» — продолжала кричать Томоэ до хрипоты. Что дышать становилось тяжко. ****** Пеленочный полумрак закрытых штор, ограждал обворожительный вид на окна и параллельно утеплял холодное летнее помещение. Сёдзи — они же выдвижные двери которые и открывали пути — были намертво закрыты. Теплый табурет — после лежащего на нем таза с кипятком — приятно грел стопы и покалывал своей недушашей горючестью. В самих покоях, было едва ли прохладно. Но, уж точно не тепло. Ночь обхватила своими могучими руками всю страну восходящего солнца, отдаваясь в этой власти до появления белой звезды. По кругу, будто заведенные механические игрушки, слоняли туда-судя служанки. Неусидчивые, будто порхающие летние стрекозы, топотали деревянными сандалями по слегка шершавому — на ощупь подушечек кожи пальцев, полу. Одетые в почти что одинаковые, Безликого цвета юкаты. Грязно-серых цветов, похожие на лужи или комки грязи перемешанные с камнями. Со строгими низкими пучками и едва ли запоминающимися лицами. Пронзительно острый свист, разрезал природную мелодию звуков, выбиваясь из колени. По комнате раздался всплеск воды об металлический таз. Раздражающий шум. Разрезавший ночное мгновение, тихого уединения и пения сверчков, — освещающих местность, за приделами поместья. Звук — это наемная рабыня Дзина, налила воды из кувшина, для ночных водных процедур. Едва ли вода была налита, все та же служанка взяла металический таз и поднявшись во весь рост — переставая сгибаться в коленях — поднесла его к ней. Томоэ, безмолвно вгляделась в налитую для неё воду. На лице девочки не отразилась ни единая эмоция под гаммой чувств — которых казалось бы, и не существовало в её жизни вовсе — не считая ранней приступа истерии. Минаэ как-то сказала ей, что в воде можно увидеть собственное отражение, другую часть себя. Но, Томоэ никогда этого не видела. Для неё — в воде никогда, никого не было. Вообще никого. Рука девочки смело опустилась в таз. Приятное, обволакивающее жизненное тепло, согрело нежные детские руки. Негласное, непроговоренное никем правило, казалось, будет с ней всю её сознательную жизнь. По утрам — вода для неё была ледяная, холодная, замораживающая кожу до покраснения, словно зима. Вечером — горячая, тёплая, будто кипяток или знойный август. Всунув в поднос вторую ручку, Томоэ зачерпала немного жидкости и склонившись, преподнесла к лицу, омывая обличье. Капли немного стекли вниз, и слегка скатились по ночному кимоно для сна. В это же едва осознанное мгновение, другая служанка — Сота, легким и изящным движением, протянула ей белое, маленькое полотенце, идеально подходящее под размер всего её лица. Дабы вытереть его мимолетным движением. Далее началась техника хамигаки — традиционная чистка зубов. К этой процедуре, Томоэ учили относиться максимально трепетно и никаким образом не халтурить. Наверное, это было самое ранее её воспоминание. Как одна из служанок — имя которой Томоэ позабыла. — учила её этому. Кажется, она едва научилась ходить. Взяв в руки поданную хабураси — щетку для чистку зубов. — и совсем немного смазав хамигаки — это зубная паста. — девочка принялась выполнять процедуру. Это была её обыденность, к которой юная Томоэ уже давным-давно привыкла. Это было в её понимании в порядке вещей. За чисткой зубов, Томоэ лишь на мгновение перевела взгляд на служанок. Которые были всегда безмолвны и практически никогда не говорили с ней. И заметила в них, что-то неестественно странное, окутанное мрачной и безмолвной атмосферой. Траур ведь. Но им то, он на что? Ну и подле им страдать! Да и, они скорее не были печальны или рыдающими о своей уже покойной госпоже. Вернее, они были напуганы, нервны и явно чего-то боялись. Вот только…чего? За этими размышлениями, Томоэ и завершила чистку. А затем, избавилась от остатков подслащенной пасты. Во рту продолжался ощущаться приятный вкус сладких нот, в разбавленном стаканом воды. Едва Дзина убрала таз и всё принадлежности. Как Томоэ преподнесли зеркало в полный рост. Само зеркало было довольно узорчатым, старым в золотой пробе. Со множеством мелких деталей и символов. А впрочем, Томоэ интересовала лишь отражение. По ту сторону, на неё смотрела она сама. С черными, как ситцева ночь цвета волосами. Заплетенными в высокий пучок — который прочем, мимолетным движением снятия резинки — распался. На прямые шелковые локоны, падающие ниже плеч. Вскоре, эти прекрасные волосы покинут её. Едва ли в октябре ей пойдет шестой год. Она начнёт учение своих великих предков и забудет про детские забавы. На то она и Томоэ Цуруги. Наследница, потеребила рукав своего ночного одеяния. Ткань была тонкой на ощупь, будто листик с дерева или лепесток сакуры. Темного, винно-красного цвета. Томоэ находила его привлекательным для себя. Её взгляд пал с платья, на собственное лицо по ту сторону. А если быть ещё более точным — на глаза. Они были у неё красивыми. С соответствующим японским миндалевидным разрезом. Медно-бронзовые. Медовые. С едва уловимым холодным подтоном. С красивыми, длинными ресницами, которые красиво развивались при взмахе глаз. И, хоть ресницы почти что полностью закрывались под тяжестью нависшего века, это все равно было симпатичным для неё. За помещением, по ту сторону стен, послышался скрежет деревянных сандалей об пол. Которые неустанно приближались к её футон — спальне. Сёдзи раскрылись, Томоэ не обернулась, продолжая безмолвно всматриваться в себя. В отражении зеркала, она развидела рослого мужчину. Довольно непримечательной наружности. В самурайском черном обличии. С закрытым лицом, и телом. Служанки её, будто напряглись при виде одного из охранников поместья. — Господин велел снять портрет покойной. — коротко бросил он. — Гэмбу-сан, — тихо и неуверенно начала Дзина. — Так не положено..даже дня не прошло…. — Цуруги-сан велел снять портрет. — пробасил он. — Что-то не ясно? — Убери её. — сказала Томоэ, смотря на самурая сквозь зеркало. — я стену не вижу. — Но так не положено, Томоэ-сан. Нужно прождать пока… — Пусть Гэмбу-сан уберет это! — Томоэ круто развернулась. Резко, смотря прямо на служанку. Все это время, стоящая на табурете, она почти что равнялась ростом с подчиненной отца. — Убери раз просят. — как-то боязливо произнесла Дзина, обращаясь к стоящему самураю. — Упокой, Великий Ками, Вашей покойной матушки душу. — пробормотала она, отходя от Томоэ, дабы взять гребень. Раздался тихий щелчок. Стук картины от стены, когда Гэмбу-сан незамедлительно снял картину. Томоэ слышала это со стороны своей спины. Она продолжала наблюдать за происходящим в зеркале, вглядываясь в зазеркалье. Внезапно, девочка почувствовала как её сердце забилось быстрее. Удары в груди стали сильнее и будто громче, отдаваясь легкой болью и громом в ушах. Томоэ показалось, будто табурет ушёл из под её ног, проваливаясь в пол. Руки похолодели. — Мама не умерла. Она тут. — повторила она свои утренние слова. Чувствуя как голос дрожит и слёзы наворачиваются в глазах, противно размывая обзор. — Вон там, за спиной. Все взрослые замолчали. Наступила безмолвная, звенящая тишина. Казалось, даже светлячки умолкли и перестали вести между собой беседу. Томоэ открыла глаза и резко развернулась. Сердце пропустило удар. Мама. Всегда находящаяся так близко, и так неимоверно далеко. По протянутой струне и руке. Но неосязаема и не ощущаемая на ощупь. Она была относительно молода. Она умерла молодой. «Но, выглядела так уставши, что будто готовилась отойти в этот мир иной.» Но…она умерла. Теперь Томоэ это прекрасно увидела. Волосы матери, обычно собранные в высокий пучок, были криво обрублены, надломленны и безумно запутанные, будто гнездо птицы казарки. Сами локоны, были очень грязны. В земле. Бордовой крови. Листьях и в чем-то белом, блестящем с тягучей консистенцией и немного прозрачного отлива. Лицо её худое, грязное и с синяками. Побитое. А ещё…у её матери не было носа. Совсем. Вместо прямой, толстоватой переносицы и аккуратного кончика. На лице была глубокая дыра. Даже нервные окончания просвечивали. Челюсть очень сильно распухла. Цуруги Мисаки-Мизуки улыбнулась. Но её кривых зубов не наблюдалось. У неё вообще не было зубов. И языка, которым она обычно тихо что-то шептала семье или слугам. Одежда на ней была изорвана. Нижняя часть кимоно, почти полностью уничтожена. Между ног сочилась красная, как Оби на кимоно кровь. На ступнях — земля и что-то неимоверно белое. Томоэ пронзительно закричала и замахнувшись, ударила своим маленьким кулаком по зеркалу. Последнее упало с рук служанки, и разбилось. Едва ли не задев Дзину. **** Япония, Токио. Летнее поместье. 1973 год. Неукротимая белая, маняше усыпляющая звезда, будто близящаяся смерть возвышалась над землей. Лучи проникали на все живое и мертвое. Они могли убить. А могли и наградить самыми полезными свойствами, оттого они и универсальны в своей природе. Солнце возвышалось над Токио. Над Японией и всем тем, что оно сейчас освещало. Легкий ветерок, с неумолимо короткой скоростью чувствовался в воздухе. Подхватив зеленый листочек, такой незначительный в этом лесу и такой много заметный в воздухе в сочетании с голубым, таким. Аквариновым небом без единого облачка. Лето. Как выражался её прадед Хамато: «Чудесное пора, когда духи природы достигают вершины своей усласти» Зеленых. В большей степени однообразных. Но таких, восхитительно пленяющих листьев, цвета фотосинтез — украсили эту округу своим умиротворением. А жесткая, но при этом такая шершавая и мягкая кора деревьев, имела запах, который бы никто никогда в жизни не повторил. На это просто никто не способен. Томоэ знала, это была концепция синрин-йоку, или "купания в лесу". Считалось, что это философское погружения в атмосферу леса во время неспешной прогулки. Полагалось, что подобное времяпрепровождение исцеляет душу. А ещё, в синтоизме существовало поверье, что весь материальный мир одушевлён, всё в мире от камня до реки имеет душу. Наверное, вот почему лесах часто встречаются святыни, а древние деревья особенно почитаются. Ну, стоит взять к примеру Ко-дама. Прадед говорил, что это духи деревьев, похожие на дриад из греческой мифологии. Хотя они прикреплены к определенным деревьям, они также могут свободно перемещаться по лесам и могут появляться в виде светящихся шаров света. Считается, что они поддерживают баланс природы. Однако, если умирает дерево, умирает и ко-дама, прикрепленный к нему, поскольку одно не может выжить без другого. Ещё согласно поверью, ко-дама очень любят повторять слова за людьми, и оттого в лесах появляется эхо. Помимо ко-дама, деревья Японии населяют и другие духи. Например, Хоко — духи природы, обитающие на тысячелетних деревьях. Они выглядят как черные собаки без хвоста с человеческим лицом. Томоэ слышала рассказы прадеда о лесорубах, которые рубили деревья топором. И из которых вытекала кровь, из-за живущих внутри хоко. Но, деревья населены не только различными духами, сами деревья вполне могут оказаться ёкаями. Например, существовала легенда о дереве с цветами в виде человеческих голов - дзиммэндзю, или ниммэндзю. Томоэ точно и не вспомнит. Мол, если вы посмеетесь над деревом, головы будут смеяться в ответ. Однако, если вы заставите их слишком много смеяться, они увянут и упадут, прежде чем принесут свои плоды в форме лица. Пусть они лишены разума, и довольно безвредны, чего нельзя было сказать о деревьях-вампирах, юбокко — деревья, растущие на полях сражений в Японии. Считалось, что из-за того, что они впитали кровь убитых тел через свои корни, они превращаются в ёкаев. А затем, они хватают прохожих, прокалывают им кожу и высасывают из них всё до последней капли крови. А столетние баньяны (гадзюмару) острова Окинава, по легендам, облюбовали проказливые духи кидзимуна, или бунгая. Кидзимуна плотно вошли в японский фольклор, являясь любимыми персонажи сказок. Ообенно эти сказки, нравились её старшему братцу Итаи. А одна из излюбленных и, пожалуй, главных шалостей этих ёкаев - улечься на грудь спящего человека, отчего тот не мог бы двигаться и дышать. Но, что насчет других деревьев? Банановые деревья острова Окинава населяли басё-но сэй. Дух выглядит как человеческое лицо, укрывшееся среди банановых листьев. Обычно басё-но сэй безвредны, и развлекают себя тем, что пугают случайных путников, внезапно появляясь среди листвы дерева. Хотя есть и истории, в которых эти духи нападали на людей. Поэтому рекомендовалось не отправляться на прогулку без катаны. Так, на всякий случай. Честно, Томоэ Цуруги вряд ли об этом бы вспомнила, если бы не находилась в летнем поместье. Наверное это и не было к месту, учитывая что она находиться на годовщине похорон своей матери. Томоэ плохо помнила её. Толком и не помнила сами похороны. Но кажется, тогда у нее случился приступ истерии. Она знала, что Цуруги Мисаки-Мизуки — а именно, таково было её полное имя. — погибла от неизлечимой болезни, название которой, Томоэ, к своему глубочайшему сожалению не знала. Да и поинтересоваться об этом, у кого-либо из многочисленных родственников, Томоэ не могла. Отец её — Тэкеши Цуруги, взявший фамилию покойной жены и, до брака носящий фамилию Имубэ. Происходил не из не такого значимого и богатого рода, как Цуруги. Но тем не менее, был из обеспеченной, и в какой-то мере по-японски "чистокровной" семьи, без участия гайдзинов — а это было важным. Но тем не менее, нужную формулировку, отец бы и не дал. Для отца это была сложная тема — уж Томоэ это прекрасно знала. Рядом с отцом, её мать была негласным табу. Темой, которую развивать уж точно не стоило. Даже при сильном желании. Но Томоэ бескорыстно желала ответов. А потому, однажды спросила обо всем тетю Чинэтсу — младшую сестру покойной матери. Та в свою очередь, закатив глаза и повздыхав, явно нехотя ответила: «— Отец твой, племянница. Сильно злиться и расстраивается при упоминании Мисаки. — вспоминала она слова тети. Когда та одним тихим вечером, внезапно разговорилась за двумя бокалами сакэ — одним из своих самых любимых, алкогольных напитков. — А потому не спрашивай его об этом.» Томоэ хоть и старалась не показывать этого, но отчего гнева она боялась, сильнее любых физических наказаний. Но, конечно, у Томоэ были и другие живые родственники. К примеру по линии Имубэ, у неё был ещё дед — Кавасэ Имубэ. Но Томоэ, никогда его не видела. О нем вспоминали крайне редко и отзывались крайне недобросовестно. «— Идиот и грязный бездельник!» — вспоминала она слова бабки Аматэрасу по линии матери. «— Подлец и несуразный трус! Пошедший за жалкими гайдзинами!» Цуруги Аматэрасу. А вернее, будет её называть Аматэрасу-сама. Была поистине суровой и даже сказать, жестокой женщиной. Честно признать, Томоэ боялась её куда сильнее строгого отца или эмоционально переменчивой тетки Чинэтсу. А в особенности, она волновалась от её хлесткого взгляда и высокомерного вида и стана. Но тем не менее, при этом, Томоэ глубоко уважала мудрую женщину — впрочем, как и всех членов её благородной семьи. У неё ещё был прадед, Цуруги Хамато. Но его, Томоэ видела не часто, буквально пару раз в год, да по праздникам. Цуруги Хамато был уже очень стар, плохо ходил, и говорил загадками да поговорками. Такими, длинными речами, будто скороговорка Дзюгэму. Томоэ усмехнулась. Эту народную сказку, просто до жути обожал её двоюродный братец Итаи, который был старше её на четыре года. Честно признать, Томоэ никогда не понимала ребячество и детскость в поведении старшего брата. И почему, только ему такое почти что сходило с рук? По крайней мере, наказание Итаи почти что всегда смягчали. И Томоэ уверена, если бы они с Минаэ вели себя подобно Итаи-кун, то старшие бы точно высекли их хлесткой плетью или того хуже — отправили бы стоять часами на рисе. Впрочем, Томоэ не любила ни того, ни другого. А потому, всегда старалась вести себя примерно, показывая многочисленным родственникам, свое достоинство носить фамилию Цуруги и идти по пути их великих предков-самураев. Да и, несмотря на некоторую лояльность, Итаи и так из всех детей, доставалось чаще всего. Хоть его и жалели. Кстати о Минаэ. Она была чуть старше Томоэ, всего на год с чуточку лишними пару месяцев. Минаэ-чан была младшей сестрой Итаи и также приходилась Томоэ, двоюродной сестрой. —Том-чан! Томоэ молниеносно спрятала пирожное — которое едва ли взяла в свою руку. — в длинный свободный рукав и направила свой взгляд на сестру. Минаэ с гордо поднятой головой, вышагивала по зеленой траве, усыпанной мелкими капельками росы. Которые едва ощущались на голых ступнях — а впрочем, Минаэ это и не ощущала, ибо же была в обуви. Без обувки — дзори, её бы просто никуда не пустили. «Нечего благопристойным представительницам рода Самурая вышагивать босым, будто низшие дети!» — говорила детям Аматэрасу-сама, презрительно щуря и без того узкие глаза. Да и, о сохранности ступень сестры, ей беспокоиться и не следовало. На Минаэ недовольно покосились остальные гости, которые тоже принимали участие в годовщине похорон. Ещё бы, Минаэ так по-плебейски окликнула её! Аматэрасу-сама, точно бы наградила внучку ударом бокена по голове. Если бы услышала. Едва ли девушка к ней подоспела, как Томоэ поджала губы и с легкой опаской посмотрела за сестринское плечо. За ним, на лужайке, под различными шатрами и тканями, в обустроенном слугами месте, сидели все родственники в сопровождении каких-то других почитаемых людей. — Что такое? Минаэ резко повернула голову туда-же, где и находился взгляд Томоэ. Цуруги с недовольством глянула на двоюродную старшую сестру и дернула ту за руку, разворачивая её к себе, в более "правильную сторону". — Минаэ-чан, при всей моей любви к тебе, сестра. Но, ты сумасшедшая? — спросила её Томоэ. — Хочешь, чтобы Аматэрасу-сама снова заперла нас без еды в качестве наказания. Бабушка сегодня не в духе. — Ах, моя младшая сестренка Том-чан. Минаэ потянулась к ней и о Всевышний! Она снова собралась сделать это? Подойдя к младшей сестре, Минаэ усмехнулась и потрепала Томоэ за щеку. Та, на манипуляции младшей, лишь состроила презрительную гримасу. Томоэ ненавидела, когда кто-либо делал такой ужасающий — по её мнению жест. Она в целом ненавидела нежности, а в особенности, её раздражала тетушка Чинэтсу, которая будучи нетрезвой часто лезла тискаться с племянницей — вы не подумайте, Томоэ любила свою тетю. Но, она бы в этом не призналась, даже под дулом пистолета или лезвием катаны под шеей. — но её дочь, Минаэ, порой била все рекорды и терпение самой Томоэ. Младшая из детей рода Цуруги вообще ненавидела, когда к ней относились как к ребенку. С некоторым пренебрежением, усмешкой и иронией. «О детка, ты ещё так юна!» — эта фраза Чинэтсу, в свое время, сильно ударила по самолюбию юной воительницы. Но если уж и говорить о Чинэтсу-оба…. А кстати! Вот же она! Томоэ метнула взгляд на родственницу, стоящую возле шатра и беседующую с Господином Синтаро. Судя по едва видимому, удовольствию на лице мужчины, общество её оба, было ему приятно. Тетушка Чинэтсу в целом, всегда была чуть ли не главной звездой вечеров и всеми возможных светских мероприятий. На какие её только звали. Её тетя была очень красива, и назвать её дурнушкой или простачкой. — ни у кого язык не повернулся бы. Её стан был прям и изящен. Будто у искусной танцовщицы, которая в любом момент была готова броситься и исполнить да какой-либо трюк с лентой, или танец на большом шаре. Хорошо выраженая талия, средняя грудь и бедра, которыми она кокетливо виляла при ходьбе. На губах её, практически всегда была яркая, будто кровь помада манящее красного оттенка, а ещё она часто улыбалась и красиво смеялась с различных шуток — смысл которых, Томоэ никогда не понимала. — наверное, это было что-то умное. А ещё Томоэ знала, что Аматэрасу-саба, старалась как можно чаще, утихомирить в таких моментах, веселую дочь. «Ведешь себя подобно продажной проститутке, Чинэтсу! Не забывай что ты не прямиком из борделя, а из рода Цуруги!» — услышала она однажды от бабушки. Томоэ не знала что такое "Бордель", и кто такая "проститутка". Но по интонации старшей представительницы рода поняла, что это явно что-то не очень хорошее. А что именно, Томоэ и не волновало. Со дня смерти мамы, прошло ровно четыре года и ноль дней. Томоэ на самом деле, толком и не помнила маму. Наверное, это было странным. Хоть Томоэ её практически и не видела при жизни. — А кстати, ты не знаешь где Итаи-кун? — спросила Минаэ. — И почему ты в киномо? А не в юката? Я не спорю, оно тебе идет, но не слишком уж жарко? Томоэ поджала губы, тяжко вздохнула и задрала рукав — другой. В не котором она спрятала запрещенную конфету — и продемонстрировала стежки от розг, нанесенных одним из слуг. Минаэ в ответ, поджала губы и сочувствующее глянула на младшую сестру. — Хорошие стежки. — прокомментировала Минаэ. — За что Тэкеши-оджи с тобой то так? Томоэ понимала удивление старшей сестры, отец её практически не наказывал. Да и не зачем, она всегда вела себя сносно. — Я попыталась спросить отца о…том дне, когда сняли все портреты мамы в доме. Глаза Минаэ с геометрической скоростью расширились. Будто она увидела перед собой пришельца или будто кто-то восстал из мертвых предков. Дочь Чинэтсу зажала рот рукой и сглотнула, продолжая глядеть на младшую. — Я усвоила урок. Да и, отец это делает для моего блага. Я должна быть достойной нести наследие наших великих предков. А не интересоваться подобным. И…— Томоэ замялась. — Можешь не говорить об этом? Не хочу чтобы кто-либо знал о моем позоре. Минаэ кивнула. — Конечно…конечно. Я никому не расскажу. Томоэ кивнула. Краем уха, девочка услышала шум, идущий откуда-то с другой стороны и повернула голову на звуки. Навстречу к ним шел юноша, тринадцати годов отроду. Одетый как и все гости по введенному дресс-коду. В белую юкату, да обутый в дзори. Тихо прихрамывая и опираясь на трость. Причина трости была в том, что с самого рождения, у Цуруги Итаи были проблемы с левой ногой. И с чем-то ещё, Томоэ не могла припомнить точные диагнозы врачей и всевозможных целебных травников. И как тихо отмечала про себя Томоэ, смотря на внешность. Её братец был менее красив, чем она с сестрой. — Итаи-кун! — тихо, но радостно проговорила Минаэ, первой подбегая к хромающему брату. — А я тебя искала! — Не так уж и следовало. — усмехнулся Итаи, приобнимая младшую сестру за плечи. — Меня от силы не было полчаса. Бабушка к себе подзывала. Итаи перевел взгляд на подошедшую к ним, Томоэ. — Я надеюсь ты ничего не натворил? Итаи? И у нас не будет проблем? — Имото! Как я мог бы так с тобой поступить? — сказал Итаи, возмущаясь. Томоэ постаралась не улыбнуться, но тем не менее, сохранила суровый вид. И лишь Итаи называл её дословно «имото», что переводилось как «младшая сестрёнка» Годы спустя. Томоэ уже об этом и не вспомнит.