Пролог

Кому-то не хватает одной женщины, и он переключается на пятую, десятую.

А другому не хватает жизни, чтобы любить одну-единственную.

* * *

Сырость камня, которой была пропитана вся темница и, казалось, сам воздух, давно осела в глубине широкой мужской груди. Плесень поросла на серо-грязных камнях и полу, по которому порой пробегали вшивые крысы, раздаваясь в своём писклявом крике. Солнце, даже в зените, не могло осветить комнату наверняка, окошко не позволяло светилу зайти внутрь каменной башни, оставляя пленных без спасительного света. Еду им давали раз в день и та была с той же плесенью, которая противно скрипела песком на зубах. Король пиратов сидел в самой отдалённой камере, словно изолированный от всего мира, даже от того, в который его заключили. Импел Даун был невероятно тих в эти дни: никто не мог поверить, что легенду морей смогли пленить крикливые дозорные. Сам же Роджер уверенно восседал на грязном полу посреди камеры, каждый раз отвечая на многочисленные форы своей фирменной усмешкой-улыбкой, которая заставляла людей опускать глаза в пол и думать, что они сделали что-то глупое, раз им так снисходительно улыбнулись. — Я всегда говорил, — Возле решётки стоял Гарп, мрачно окидывая взглядом старого знакомого, — что дозор поймает тебя и покарает. Пират усмехается, качая головой. Герой дозора, новоявленный, не выглядел уж больно радостным и торжествующим. — Не бойся, Гарп, ха-ха-ха, — Роджер тихо смеётся, глядя на содранную кожу рук под кандалами, — смерти я не боюсь, ты меня знаешь. Монки скрипнул зубами, глядя на вечного соперника, за которым он гонялся по морям. Было противно осознавать, что в итоге король сдался и пришёл сам. Сыграл свою партию и пришёл за овациями, идиот! — Ты смог обмануть их, — Дозорный мрачно кивнул себе за спину, словно там были невидимые «они», — но я знаю: ты сам сдался. Не похоже на поведение любимца морского дьявола. Роджер улыбался, глядя на друга-врага. Монки Ди Гарп никогда и не был его врагом по-настоящему. И Роджер, и сам Гарп плевались со всей силы на правительство и эти знаменитые «карательные» операции во имя справедливости, односторонней справедливости, которая также убивала и Гарпа, который был человеком исключительно честным и ненавидевшим насилие зазря. — Старикам не понравятся, что дозорный тут жалеет мировое зло, — Гол хихикает, уставившись на колеблющегося гостя, тот сам не знал, зачем пришёл посмотреть на приговорённого к смерти, — ха-ха-ха! — Кто сказал, что я жалеть тебя собрался, — Монки хмурится, глядя на весёлого пирата. Безумец, смеющейся перед смертью. — ищи дурака. — Эй, Гарп, — Роджер становится серьёзным, поджимая губы. Впервые с начала разговора он проявляет хотя бы на миг свой страх. Страх и не за себя. — выполнишь просьбу мирового зла перед смертью? — Ты чего несёшь? — Гарп с подозрением смотрит на непривычно серьёзного пирата, — Завтра твоя казнь. Не сходи с ума, пират. Роджер качает головой, бросая взгляд на дозорного. Честно, пират глубоко сомневался, что Гарп подходил под описание правильного героя дозора. Обладал своей головой, презирал мировую знать и…ненавидел их за трагедию двадцатилетней давности. Впрочем, даже с этим всем — Гарп был важной фигурой морского дозора. — Защити Эйса. — Повисла тишина, прерываемая лишь тихим стуком сердца, никто услышать их не мог: слишком далеко они были от прочих, — По старой дружбе. Лицо Гарпа менялось ежесекундно. От равнодушного и ничего не понимающего до бледно-красного и ошарашенного лица, которое выдавало ужас вместе с шоком в дозорном. Роджер внимательно смотрел на него, растягивая губы в улыбке. Нет, этот не предаст. Поможет. Его проклянет и обругает, но ребёнка не тронет. — Ты! С чего бы мне это делать?! Не думай, что всё можешь, пират! Думай своей башкой, что будет! — Дозорный с силой ударил по прутьям решётки, оставляя вмятину, — Кусок идиота! — Все мы идиоты, Гарп, — Роджер качает головой, доставая из своего сюртука помятую бумажку, — особенно мы глупеем, когда дело касается семьи. — Что ты… — Монки видел это. Король пиратов точно что-то знал, что-то о том событии двадцати лет назад. И сел он в тюрьму, согласившись на казнь, ради кого-то другого. — Что тебе пообещали, кусок кретина? — Как знать, — Пират смеялся в лицо нервному сопернику, — как знать, ты же не думаешь, что я поверил? — Хоть в чём-то твои мозги не прогнили, — Потом более серьёзно, — её убьют, как только найдут. — Знаю, — Впервые на памяти Гарпа Роджер улыбался грустно и виновато, казалось, ещё надави и мужчина, гроза морей, заплачет от сожаления и даже не из-за своей смерти, — поэтому это всё я говорю тебе. — Пошёл к чёрту! — Дозорный гневно метал взглядом молнии, ощущая раздражение от ситуации. — Не смей меня впутывать! Как поступить теперь он знал, но было мерзко. Никто не хорош, но мирные жители… Смерть Роджера не станет концом, Монки отчего-то уверен был, что это будет лишь началом кровопролития. Король пиратов остался в тишине, смотря на уходящего героя дозора. Гарп уходил быстро и с особой нервозностью. Роджер хоть и не боялся смерти и боли, но сердце у него болело от осознания простейших вещей: не увидит он ничего из того, что делало обычных людей счастливыми. Ни лицо возлюбленной, ни первый крик собственного ребёнка, которого он уже любил так, словно маленький человек всю жизнь проплавал с ним, став неотъемлемой частью короля пиратского мира. Такое называется, кажется, связью родителя и ребёнка. Больше всего он хотел бы попросить прощения у своего ребёнка, которому будет суждено родиться в таком несвободном и плохом мире, где каждый будет винить в поступках отца его сына. И, в случае с его сыном, никто не скажет и не вспомнит, что дети не отвечают за поступки родителей. Это не огорчало, но заставляло чувствовать вину за себя. Возможно, будь он другим, с другой судьбой и другим характером и жившим в другом времени…тогда бы и его ребёнка ждало лучшее будущее. «Если это сын врага мира, то этот ребёнок станет козлом отпущения, и неважно, что этот сын и отца-то не увидит никогда, а будет лишь слушать о том, каким ужасным был его родитель». И не узнает ребёнок, как много всего было положено на кон и как сильна была любовь отца к своему ещё не родившемуся сыну. Руж была уверена, что будет сын. Роджер в таких вещах был глупым юнцом, а потому и не спорил с женщиной, понятливо кивая и с детским восторгом слушая, как под рукой толкался живот возлюбленной. Целых пять месяцев. Такой была их последняя встреча. Жаль, кажется, ей теперь придётся самой чистить свои любимые фрукты, а потом с досадой смотреть на желтые пальцы, пропитанные запахом цитруса. Сейчас, ожидая час триумфа мирового правительства, он задавался вопросами, которыми никогда бы и не заинтересовался бы в обычной жизни. Смог бы капитан весёлого Роджера, лучший друг Рейхи и просто моряк отказаться от солнечной июньской улыбки на веснушчатым лице, которое лучилось женской нежностью? Не было бы лучше просто отказаться от этой женщины, прекрасно зная, что её будет ждать в конце их непродолжительного счастья? А смог бы носитель воли Ди отказаться от, ставшей ему родной, улыбки и тем самым, уберечь её от трагичной судьбы женщины, посмевшей связаться с врагом мира? Смог бы в себе силы найти и просто жить дальше, игнорируя смеющиеся шоколадные глаза с веснушками на бледных щеках, пока она задорно хохотала, заглатывая дольки любимых плодов в рот? Роджер был глупым мужчиной, потому что ответ на все эти вопросы он давно уже дал и себе, и самой Руж. Нет, не смог бы.

* * *

Гарп мялся на пороге небольшого домика у моря, в голове проговаривая слова, которые скажет хозяйке дома. Было неудобно, но решение он уже принял — да и не выполнить его он не мог из-за своего характера. В доме было тихо, необычайно тихо. Разве что из дальней комнаты, которая как раз выходила на море, раздавалось тихое и мелодичное пение, наполненное любовью и таким спокойствием, от которого и мир вокруг становился тише. На кресле расположилась беременная женщина в лёгком платье, которое обтекало по фигуре вниз, создавая ощущение воздушного одеяния. Волосы волнами спускались по лицу и набухшей груди, закручиваясь к кончикам. В свете заката она казалась и не совсем реальной. Такую красоту называют иллюзорной, потому что кажется, что подойди к ней и она развеется вместе с зефирным ветром. — Кхм, добрый вечер, Портгас Д Руж, — Он искал её целых многие месяца, пока не нашёл благодаря подсказке с клочка пиратской бумаги, — не потревожил? — Нет, — Женщина отложила неочищенный мандарин на подоконник, ласково поглаживая свой живот, который был большущим, — я знала, что когда-то ты сюда явишься, Гарп. Монки запнулся, в этот самый момент чувствуя себя дураком. Роджер слишком хорошо его успел понять, чтобы быть уверенным в честности героя. — Ха-а, как вы поживаете? — Дозорный решил оставить позади этот выкрутас казнённого пирата. Не беременной женщине выслушивать недовольство вояки, — Вы оба. На сосредоточенном женском лице проскальзывает удивление, которое сменяется ласковой и любящей улыбкой, стоило шоколадным глазам опуститься ниже, на круглый живот. Пальцы рук, все жёлтые от кожушок мандарина, немного пачкали платье, но та нежность, которой касалась мать своего неродившегося ребёнка в животе, закрывала всё иное. — Мы живём отлично, — Руж позволяет слезам искренности сползти по хрупкому лицу, — Эйс весь в отца… Такой же неугомонный и взрывной ураганчик. — …Р-рад знать, — Гарп не мог не испытывать уважение перед женщиной, стоявшей перед ним. Она обманула саму природу ради своей любви к ребёнку. Вот, воистину, великая сила: сила любви матери к своему ребёнку, — да. Так проходит время и сын Роджера появляется на свет. Руж уже была на последнем издыхании, с каждым днём всё слабея и слабея. Монки не без сожаления наблюдал, как красивая девушка угасала ради любви к ребёнку в животе. Ради того же, что и старый идиот. — …Его имя Эйс, — Уставшая и потеющая Портгас роняла слёзы, глядя, как её сыночек обжимал пальчиками её собственный палец и улыбался, играясь с волосами матери. — его папа очень хотел назвать сына именно так, — Она зашлась в безустанном кашле, выплевывая собственную кровь, от которой она испуганно посмотрела на сына, прижимая его к груди и походя дрожью. — Агу! — Малыш улыбался беззубой улыбкой, заставляя мать плакать от счастья. Это её чудо. Её и Роджера. И глазки у него были папины — тоже темные, похожие на звездочки в небе. Руж была бы счастлива отдать ему всё. Всё для сына. У неё в голове тысячи историй о разных вещах, но каждая всё равно о сыне и для сына. А знал бы новорожденный Эйс, сколько внутри материнского сердца было нежности и любви, которую он и не почувствует наяву, не узнает и то, как его появления ждал его папа, теперь уж навсегда заклейменный главным злодеем. Руж хотела бы увидеть, как он вырастет, вобрав в себя всё от отца, обнять сына и похвалить, рассказав о том, как же сильно она его любит. Что имя Эйс было дано младенцу, которого мать любила так сильно, что смогла бороться против природы в одиночку. — Прости меня, сынок. И папу прости, моё ты… — Руж в последний раз вздохнула, роняя себе на грудь руку, которую всё ещё сжимал младенец, пока ещё не зная, что остался один в этом грязном мире. — Уа-а-а… — Младенец заревел, когда его отравили от пока ещё теплой матери, забирая в крике руки, — а-у-ау-у… — Тише, Эйс, — Гарп с горечью смотрел на остывающий труп возлюбленной Роджера. Бедная женщина. — ты должен быть сильным, карапуз. Отныне и навсегда. Теперь уже пустой дом пах цитрусом, слезами и потерянным счастьем.