Конденсат решений

      Небосвод над городом едва начал приобретать глубокий синий оттенок перед рассветом. Вайлет, с пучком на голове, в спортивном костюме, стояла на пороге, сжимая письмо. Взгляд скользнул направо. Потом налево.       Она и не ждала кого-то увидеть, кроме письма, которое сжимала в руках.       Быстро изучила его взглядом.       Захлопнула дверь.

⊱ ─ ━━━━⊱ ༻ ⋅ • ⋅⊰ ∙ ∘ ☽●☾∘∙ ⊱⋅ • ⋅ ༺ ⊰ ━━━━ ─ ⊰

      Неоновые огни Токио. Забитое метро, в котором негде упасть рисовому зёрнышку в час пик. Разнообразие заведений и торговых центров с броскими вывесками и манкими прилавками. Холодный бабл-ти летом, сладкое какао с маршмеллоу зимой.       Всего этого Амайя не видела в детстве. Вместо метро — велосипед и одинокий автобус до станции. Вместо заведений — шумные водопады и плотина. Вместо бабл-ти — чайная церемония. Вместо толпы людей-муравьишек — редкие прохожие, чьи лица можно выучить наизусть за пару лет жизни.       На спине тяжёлая ноша — рюкзак, в котором теперь вся жизнь Катаями. За спиной уезжающий поезд: тот самый, который привёз её сюда, в Окутаму.       Она одета просто: белый топ и чёрное хаори с красной каймой, и чёрные штаны с кучей карманов и обвеса, но местные старики косятся на неё украдкой и встают со своих мест, ковыляя прочь, так и не дождавшись своих внуков, что клялись-божились приехать рано утром. Местные водилы-зазывалы, бродящие по станции в ожидании туристов, замолкают, прячутся по машинам. Не уезжают — а вдруг блаженные путешественники, желающие вкусить глубинку Японии, всё-таки попадутся на их крючок, но свои видавшие виды машины заводят на всякий случай.       Лицо Амайи не дрогнуло — ожидаемо. Она научилась держать голову высоко поднятой, а спину прямой в Эфиопии, выглядывая из-под капюшона на Вайлет, гордо ступающую посреди племени чернокожих, смотревших на неё как на что-то инородное и жуткое. Дарк умела игнорировать взгляды. Катаями научилась лишь мимикрировать под наследницу. Не игнорировала, а терпела: глаза то и дело стремились в уголок, чтобы увидеть то, как на неё реагируют. И силы воли не хватало — она бросила взгляд на водилу, что пялился особо любопытно, но едва их глаза столкнулись, он опустил голову, делая вид, что сильно занят чем-то.       Амайя разочарованно покачала головой — красная капля на шпильке в волосах покачалась синхронно. За десятилетия ничего тут не изменилось. Правда, людей будто стало ещё меньше, а мха на камнях — больше. Знакомые глазу дома стояли на своих местах, но казались иными. Обшарпанные маленькие домики-коробки поросли плющом. Небольшие здания в несколько этажей, предназначение которых Катаями не знала ни сейчас, ни прежде, будто сотканные из разных лоскутков ткани, посерели и покрылись едкой ржавчиной. Амайя засмотрелась. Каждый лоскут менялся по-разному: один выцветал, другой ржавел, третий покрывался узором трещин.       Жилые дома вычислить было несложно: из них выглядывали люди, бросали короткий взгляд на приезжую-местную и зашторивали окна. Слухи поползли по Окутаме, как тот самый плющ, что захватывал всё больше и больше: в деревушке женщина с татуировками.       Амайя шагала вдоль витиеватых улочек, что то резко поднимались в гору, то спускались, сама не заметив, как быстро дошла до безлюдного центра. Домики там — маленькие магазинчики, пара новых кафе и сувенирные островки — обволок молочно-белый туман.       Краем глаза Катаями заметила броское заведение, непривычное глазу. Ресторанчик итальянской кухни. В животе заурчало. Хотелось позавтракать, но заведение было явно закрыто.       Как иронично, что чужую кухню в угоду туристам принять местные смогли, а её, рождённую в этой самой деревушке, отвергали по сей день.       Как странно, когда дом — место, которое должно быть самым безопасным, — от рождения воспринимал её как что-то инородное, чужое. Будто она ошмёток пластика в океане, который прилив стремится вытолкнуть волнами на берег. И тем не менее змеи-тропинки привели её в знакомый вытянутый домик в два этажа, один из немногих с красивой треугольной крышей, выложенной черепицей, и большими несущими колоннами, выкрашенный в едва жёлтый цвет, хотя в воспоминаниях Катаями он был куда более ярким. Выцвел со временем и всё равно выглядел богаче большинства окружающих коробок-домов.       Она стояла на дороге, подняв взгляд. Забора, как и прежде, не было: дом просто стоял на небольшой возвышенности — поднимись по отлогим скрипучим ступенькам и окажешься у двери. Но Амайя не поднималась. Просто смотрела вверх, ощущая, что между ней и этими ступеньками барьер прочнее любого магического. И двери этого барьера резко распахнулись:       — Но я хочу гулять! — послышалось детское пищание в утренней тиши. Девчонка лет пяти в серой майке и пёстрых шортах от пижамы выбежала во двор, а следом, на ходу запахивая юкату, босиком её пыталась нагнать женщина.       — Чихеру, нельзя! — её голос сорвался, когда она подхватила сопротивляющегося ребёнка за подмышки.       — Ну мама! — захныкала девочка, брыкаясь так сильно, что мать, не удержав её, опустила ребёнка на землю, но продолжила крепко прижимать к себе. — Ты обещала, что мы утром наберём червячков для Камуру-сана!       «Мама».       От этого простого слова у Амайи сердце будто в пятки ушло, хотя есть ли что-то странное в том, что у тридцатипятилетней Митсуки уже есть дочь? Взгляды женщин столкнулись.       — В следующий раз, малыш, ладно? — стараясь спрятать дрожь в голосе, умоляла Митсуки. — Иди в дом, пожалуйста. — Она поцеловала ребёнка в макушку.       — Ты говорила так и вчера! — возмутилась Чихеру, топая ножкой. — Мы скоро уедем, и я так и не покормлю Камуру-сана!       Амайя стояла неподвижно, не сводя глаз, разглядывая Митсуки. Всё те же густые чёрные волосы, доставшиеся им обеим от матери, и тёмные глаза, уголки которых опустились вниз, будто под тяжестями жизни, и обрамились морщинками с годами. Сестра, ощущая её взгляд, косилась коротко, с тревогой, не зная, что лучше: потерять Катаями из виду или же всё ещё видеть её перед их домом.       Заметив короткие переглядки матери с кем-то в стороне, возмущённая Чихеру тут же переключила своё внимание на тропинку внизу дома.       — Мама! Смотри, у тёти лицо грязное! Прям как у меня вчера! — хихикнула она весело и бодро помахала незнакомке. — Доброе утро! — прокричала она со всей искренностью. — А вы тоже копаете червячков?       Амайя хмыкнула, едва заметно улыбнувшись и медленно поднимая руку в знак приветствия.       — Чихеру! — Митсуки испуганно обняла дочь, закрывая её своей спиной. Одна рука скользнула в карман, а там лишь один клочок бумаги с рисунком катаны. — Бегом в дом! Скажи папе, чтобы он вынес мой блокнот и кисть! — Она толкнула дочь обратно в дом и заперла дверь снаружи, чувствуя неунимаемую дрожь в руках. Она выдохнула, зажмуривая глаза, не желая оборачиваться и видеть давно позабытое лицо, изуродованное позорными татуировками.       А Амайя всё также сверлила взглядом её спину, будто требуя обернуться и посмотреть на неё глаза в глаза.       Оседающий капельками росы утренний туман мерзко лип к коже, пропитывал тонкую ткань одежд, а утренний ветер, ещё не согретый майским солнцем, пробивал до костей.       Митсуки сжала ткань юкаты, слыша скрип прогнивших ступенек позади, которые отец хотел заменить каждое лето, и от их звука её трясло. Она наконец обернулась, медленно, будто каждый градус поворота требовал от неё неимоверной силы.       Сёстры столкнулись лицом к лицу. Митсуки узнать Амайю могла лишь по татуировкам и семейному сходству. От детских черт лица, которые погрязли в тумане воспоминаний, не осталось и следа. Сейчас перед ней стояла женщина, взрослая, как и она сама.       Митсуки раскрыла рот, губы дрогнули, но вместо слов вырвалось лишь короткое, шокированное дыхание. Глаза стыдливо уставились на мокрую траву, с которой стекали капельки росы.       — Камуру-сан жив ещё, значит, — хмыкнула Амайя, вспоминая об их маленькой черепашке. — Действительно, ничего не изменилось. — Она присмотрелась, изучая дом вблизи, видя трещины и гнилые доски.       — Уходи, — резко вырвалось у Митсуки.       Амайя не дрогнула. Этот очередной гвоздь в крышке забитого гроба её отношений с семьёй уже не ранил.       — Даже не взглянешь на меня? — спросила она, чуть вскинув бровями.       — Ты предала наш клан и нашу страну. — Митсуки сжала рукава юкаты, морщась от осознания того, что ей вновь приходится выставлять блудную сестру из дома, теперь самолично. — Пожалуйста, не навлекай беду на наш дом и просто уходи.       — Беду? — Амайя подняла взгляд на стены, скользя глазами вдоль глубоких трещин. — Этот дом и есть беда.       — Не смей так говорить, Амайя! — срывая голос, выкрикнула Митсуки. — Ты не жила здесь!       Катаями поджала губы, ощущая, как мышца лица дёргается против воли, будто её током ударило в одну точку, и всё лицо свело волной.       — И сделала верное решение. — Она окинула располневшую, ссутулившуюся сестру презрительным взглядом и гордо расправила сильные плечи. — Я уйду, но сначала ответь мне, Митсуки: если твою дочь настигнет та же техника, что и меня, как и наши родители, прогонишь её за нетрадиционную магию?       Митсуки открыла рот, будто собираясь что-то сказать, прежде чем хоть какая-то мысль успела зародиться в голове.       — Она… она ещё не маг, — замямлила она, растерянно бегая глазами по траве, будто уронила мысль в неё и пытается отыскать взглядом. — И даже если так, ей необязательно быть магом! Она, как и ты, может просто отказаться от использования техник, и… — Она запнулась, раздражённо поджимая губы. — И не говори так, будто тебя выгнали! Тебе дали выбор, и ты сама просто развернулась и бросила семью… — Она вцепилась в грудь рукой, брызжа словами в сторону Амайи, чьё лицо так и подёргивало, будто иголкой в нерв колют.       — Семью? — Амайя прищурилась, пытаясь понять, о чём говорит Митсуки. — Так ты называешь тех людей, что не смогли принять ребёнка с иной техникой? Ты слепа.       — Нет, Амайя, — Митсуки отвернулась, морща глаза. — Это ты слепа, раз не видишь, как ты изуродовала себя.       — А ты ограничена, раз принимаешь силу за уродство, — высокомерно фыркнула Амайя. — Надеюсь, повзрослев, Чихеру увидит эту черту у собственной матери.       Митсуки распахнула глаза обескураженно, захлопав ими.       — Ты вообще… — Она прикусила губу, чувствуя укол в груди. Рука опустилась в карман, нащупывая свёрток бумаги, нервно теребя его в руках. — Да что ты вообще можешь понимать…       Из дома донёсся приглушённый голос ребёнка: «Мама-а-а! Папа сказал, что блокнот на столе! Возьми его сама!» Но мать даже не повернула голову.       — Посмотри на себя, Амайя. — Митсуки обняла себя, сжимая плечи, ощущая, как её трясёт, и наконец взглянула в лицо сестры. — На что ты похожа? Твоё лицо будто у проклятия, всё изуродовано. Я, как нормальная мать, не желаю, чтобы мою дочь всюду обходили стороной, как прокажённую. У тебя был выбор отказаться от техники, но вместо этого ты решила уехать в Японию и служить Даркам как цепная собака. — Она поджала губы в тонкую ниточку. — Думаешь, до нас тут не доходили слухи? Ты была в Японии! Целых полтора года служила американской девке и даже не удосужилась прийти, повидаться и покаяться. А теперь приходишь на порог дома и рассказываешь мне, как воспитывать мою дочь? — Усталые глаза наполнились непониманием, покрываясь морщинками. — Ради чего ты явилась сейчас? — Она смотрела в безразличное лицо Амайи, пытаясь понять её мотивы, сжимая в кулаке обрывок бумаги. И чем дольше она смотрела в её пустой взгляд, тем выше поднимались её брови в ужасном понимании: она здесь не для того, чтобы повидаться.       Тело Митсуки оцепенело на долю секунды, а после напряглось в решительной готовности защищать дом. Одна нога чуть опёрлась, готовясь к рывку.       Взмах — Митсуки обернула бумагу в оружие, но даже не заметила, когда в руках сестры блеснул клинок. Амайя возникла перед ней мгновенно.       Лязг металла. Искры. Катана Мицуки отлетела в сторону, втыкаясь остриём в землю.       Митсуки вжалась в стену, ощущая, как остриё клинка Катаями прижалось к её шее, но взгляд тёмных, тяжёлых глаз резал острее.       — Ты потеряла форму, — сухо прокомментировала Амайя, прижимая лезвие всей поверхностью к коже сестры, вынуждая её запрокинуть голову. — Раньше бы такого не произошло.       Митсуки лишь поджала губы и отвернулась, не желая видеть её лицо перед смертью. А Амайя продолжала смотреть на морщащееся лицо сестры, что готовилась к удару. Но его не произошло: вместо этого катана вернулась на тело Амайи одной из сотен татуировок.       — Ты жалкая, Мицуки, — плюнула Амайя, разворачиваясь на пятках. — Живи и дальше свою жалкую жизнь. — Повернулась она спиной, теперь уходя от дома, где она родилась, с пониманием того, что больше никогда сюда не вернётся.       — Тебе того же, — тихо фыркнула Митсуки, глядя вслед удаляющемуся в утреннем тумане силуэту сестры.       А Амайя шла своей дорогой и впервые задумалась: а испытывала ли нечто подобное Вайлет? Лишь на долю секунды в голове Амайи колыхнулись мысли о том, что, возможно, у Дарк были свои причины уйти из клана.       Катаями отмахнулась.       Нет, Вайлет никто не прогонял.       Её берегли, как самый ценный алмаз, за её силу, а от Амайи открестились, и в этом их разница.       

⊱ ─ ━━━━⊱ ༻ ⋅ • ⋅⊰ ∙ ∘ ☽●☾∘∙ ⊱⋅ • ⋅ ༺ ⊰ ━━━━ ─ ⊰

      Густой туман окутал и Токио. Тучи затянули небо, пряча вершины небоскрёбов.       Ванная комната была наполнена тяжёлым паром. Среди летучих молекул воды витала тихая мелодия перебора акустической гитары, дополненная скрипуче-ноющей гармонью. Она ощущалась как скупая слеза, стекающая из безразличных глаз — подобно конденсату, что медленно собирался в капли и рвано сползал по гладкому мраморному кафелю.       Вайлет, лёжа в горячей воде, сконцентрировала отрешённый взгляд на капле.       — Значит, они хотят проверить квартиру? — спросила она, прислоняя запотевший телефон к уху.       — Да, — сухой ответ Нанами. — Получение ордера займёт время. Твои вещи лучше спрятать. Тебе есть куда идти?       Вайлет чуть помолчала, продолжая скользить глазами по кафелю, наблюдая за стекающей под собственной тяжестью каплей.       Виски пульсировали, мешая мыслям концентрироваться на чём-то дольше пары секунд.       — Нет, — ответила она с режущей пустотой в голосе. Машина, в багажнике которой все её несуразные наряды прибыли в Японию, осталась на дороге к Токийскому вокзалу. — Уже нет.       Тяжёлая голова перекатилась по бортику ванны. Веки закрылись от усталости, и мир тут же поплыл хуже, чем в состоянии алкогольного опьянения.       — Тогда я сейчас закончу с документами и заеду к тебе забрать вещи, — говорил Кенто на фоне, но Вайлет слушала не его.       Она слушала своё тело, окутанное горячей водой, которое будто подняли в невесомости, вращая одновременно во все стороны. Небольшой слой воды давил на грудную клетку так, будто её придавило бетонной стеной. Колеблющиеся в жидкости тени только ухудшали состояние, создавая дополнительный раздражитель внутри черепной коробки, которая, казалось, уже не вмещала весь хаос её мыслей. Теперь он рвался наружу, подобно теням, стремясь захватить каждый угол. Не было больше стройной полифонии, где одна мысль звучала на фоне другой, создавая своеобразную витиеватую мелодию. Лишь какофония, что ударялась о кости черепа, создавая пульсирующую боль в голове. В голове хаотично всплывали картинки: письмо с координатами и временем; обрывки ацтекских кодексов; разбитая машина, подаренная Райаном, татуировка розы на шее Миллера, его ярко-голубые глаза, полные задора.       Нанами говорил о том, что ей нужно действовать как можно быстрее, а её мозг был не здесь: он вычленял воспоминания, как случайные карты из колоды. Ритуальные печати для жертвоприношений; испуганные, полные недоверия взгляды альбиносов, похищенных из племён; завистливые косые взгляды Амайи; фотографии символов от коллеги Годжо; взгляд Сатору, который ей верил; триумфальное выражение лица Катаями, от которого плечо пронзила фантомная боль; безжизненные, мутные глаза Райана и его татуировка на шее с выцарапанными символами; письмо с координатами и временем.       Пальцы вырисовывали знаки, вытирая конденсат с мраморной стены.       Голос Кенто звучал, как радио на фоне этого слайд-шоу: нужно собрать вещи. Нужно скрыть следы пребывания. Нужно, нужно, нужно…       — Нанами, я не маленькая. Разберусь, — прервала она его наставления, сбрасывая.       Уставшие веки плавно приподнялись, позволяя чувствительным глазам адаптироваться к тусклому освещению.       Одно тонкое щупальце-тень сунуло сигарету между зубов. Второе чуть колыхнулось, но всё же подожгло табак.       Вайлет затянулась, впуская порцию дыма, пропитанного никотином, прямо в лёгкие, что с трудом расправились под тяжестью воды. И без того густой, влажный воздух, насыщенный смесью цветочных ароматов её геля для душа, смешался с тягучим запахом табачного дыма, липнущего к стенам. Молекулы дыма смешались с паром, и каждая витающая в воздухе капля воды медленно отравлялась продуктами горения.       Расширенные капилляры в теле Вайлет сузились. Рухнувшее от духоты давление подскочило, и резкий перепад ударил по вискам пулей, пронзившей голову насквозь. Желудок скрутило от отвратительного аромата, который всё больше заполнял комнату.       Вайлет подавила спазм и выдохнула струю дыма, наслаждаясь чувством боли. Голова закружилась. Слайды-воспоминания в голове смешались в калейдоскоп цветных картинок.       Кончик тлеющей сигареты под собственным весом рухнул в прозрачную воду, растворяясь чёрными хлопьями на белоснежном фоне.       Вайлет вновь прикрыла глаза, прислушиваясь к тому, как тени пепла хаотично кружат в воде. Тело будто вновь вращалось в центрифуге, но прекращать это самоистязание ей по какой-то причине не хотелось. Хотелось заглушить мысли.       Кодексы. Печати. Райан. Роза.       Она опустилась под воду, задерживая дыхание.       Воздуха не хватало.       Картинки наложились одна на другую. Пазл сошёлся.       Вайлет резко поднялась из-под воды, делая вдох. Пальцы впились в бортики ванны.       — Understood, — бросила она, рывком поднимаясь на ноги.       Вода, что паром летела вверх, собиралась молекула за молекулой под потолком и неизбежно падала вниз.       Капли ударялись о плитку, разбиваясь на сотни мелких копий себя же, и вновь устремлялись вверх в виде пара. Они хлестали обжигающим дождём по коже, впитывались в чёрную смольную густоту распущенных волос, дрожали на коротких ресницах, не выдерживали своего веса и скатывались вниз по лицу, шее. Струями вода стекала по телу, усыпанному татуировками, смешиваясь с алой жидкостью, стекая в слив душа.       Пропитавшись водой, чёрные волосы липли к коже, как дёготь. Мокрые локоны где-то красиво обрамляли рисунки-узоры, будто дополняя контур изысканных татуировок, а где-то напрочь перекрывали их.       Амайя сделала тяжёлый вдох, ловя заветный воздух в лёгкие. Тяжёлая ладонь провела по лицу, пытаясь снять усталость. В нос ударил металлический, вязкий запах.       Катаями взглянула на ладонь. Она чуть покраснела, но была чиста. Крови не было, но запах её — въедливый, резкий — остался в узоре на пальцах, под ногтями и на подкорке разума.       Амайя тяжело вздохнула и перевела кран в сторону холодной воды.       Комнату залило паром, который быстро конденсировался на стенках.       Вишнёвые глаза уставились в одну точку, наблюдая за стекающими вниз каплями, неизбежно падающими вниз под своей тяжестью.       Рука легла на шею, там, под тяжёлыми волосами, прям у их линии роста. Она не видела — спинным мозгом ощущала символ у себя на шее. Пантера. Коса. Луна.       Герб верности клану Дарк.       Короткие ногти впились в кожу, оставляя следы-полулуния, сдирая верхние слои, что забились под ногти.       Холодные струи хлестали по спине, стекая по телу, которое было одой искусству тату. Сложно было найти квадратный сантиметр на теле Амайи, не украшенный чернилами. От кончиков пальцев до самой шеи и лица — вся кожа была частью сложной композиции, посвящённой всевозможным видам оружия. Катаны и автоматы, саи и пистолеты, веера и винтовки, кунаи и пули — казалось, всё возможное оружие в себя вмещало тело Катаями, и в центре этой композиции — огромный дракон.       Амайя перевела взгляд на зеркало, видя в нём своё отражение. Взгляд задержался, видя в зеркале не себя — сестру. Уставшую, располневшую, не в состоянии удержать клинок. Она моргнула — и снова в отражении сильная, гордая Катаями. Отвернулась, не в силах смотреть, чувствуя, как смятение заполняет душу. Ей стало мерзко, будто саму суть её существования расплетали, как расплетают полотно ткани, нить за нитью.       Впервые за годы жизни в голову заполз вопрос, отравляющий беспрекословную верность: а правильный ли выбор она сделала? А следом лицо Митсуки, полное отвращения к ней.       Она могла бы остаться. Могла бы выйти замуж за выбранного семьёй мужчину или найти сама. Могла бы так же растить своего ребёнка. И могла бы обнять племянницу, а не возиться с избалованной девкой Дарков. На душе стало ещё хуже. Будто полотно рвут лишь от мыслей о такой жизни, где её тело распухло от слабости, а взгляд лишён остроты и решимости. Она бы никогда не встретила господина Бернарда. Не ощутила бы его одобрительный взгляд на себе. Не осознала бы всю мощь своей техники, не применила бы её в жизни, не отточила владение клинком и силу духа. Он бы никогда не посмотрел на неё такую, как Митсуки — заплывшую слабостью и узостью ума. Она бы так и не была принята и понята людьми вокруг.       А была ли она на самом деле принята им?       Нет, метаться было сильно поздно.       Катаями выпрямилась, подставляя лицо под холодные капли душа.       Все решения приняты. Все действия совершены.       Они, подобно пару, накопились конденсатом в каплю, приобрели форму, стали видимы глазу и осязаемы кожей.       Шум фена звучал в ванной. Белые волосы обвивали стайлер, завиваясь под потоком горячего воздуха.       В ванной стоял густой, приторный аромат цветочного букета увлажняющего крема для кожи, перемешанного с запахом уходовых средств для лица и волос, перебивая удушающий запах промокшего табака. На фоне всё также звучали переборы гитары.       Под утомлёнными глазами синяки скрывали патчи, будто они могли спасти от хронического недосыпания и слишком большого количества алкоголя. Закончив с укладкой, Вайлет убрала их с лица и придвинулась ближе к зеркалу, пытаясь чётче разглядеть себя. Слишком тяжёлые веки нависали над глазами, обрамлёнными тёмными кругами, в которых просвечивалась паутинка вен.       Она тяжело вздохнула, оттягивая пальцами бледную слизистую.       Руку повесила обратно на косынку, которую ей любезно вручила Сёко, и в облаке пара, стоявшего густым туманом, вышла из ванной.       На кухне, стоя в тканевой маске, Вайлет сунула сигарету между губ и взяла конверт, что пришёл утром.       Звяк зажигалки. Чирканье кремния.       Подожжённый кончик письма и языки пламени, о которые Дарк закурила сигарету.       То, что было текстом, упало пеплом в раковину и смылось напором.       Амайя хлестнула ледяной водой себе в лицо и промокнула кожу полотенцем. Выпрямилась над раковиной, глядя на себя через зеркало решительным взглядом.       Густые чёрные волосы она собрала в пучок, закалывая его на макушке.       Клеймо клана Дарк — единственная небоевая татуировка — вновь открылась миру.       Метаться было поздно. Все решения были приняты. Оставалось довести их до конца.       На столе — бумаги о поставках наркотических веществ, схемы импорта и экспорта, рынки сбыта и статистика. В руках — обычная ручка.       У неё ещё много дел сегодня. Нужно со всем закончить.       Сомнения были отброшены прочь.       Завтра ночью.       01:00.       Заброшенный склад в Икебукуро.       Вайлет Дарк и Амайя Катаями.       Лицом к лицу, один на один.