В ванной комнате

Понедельник. День обещал быть тяжелым для Валерия Туркина. Он уже знал, что Веру успели допросить обо всём, что она знает. Несмотря на просьбу парня, рассказать про него сразу, будто с её отцом они не ладили, она не стала. Не могла. Её итак трясло весь опрос милицейского, хоть мужчина даже не подозревал Веру. Группировщик верил, еще немного, и для девушки этот кошмар закончится. Она заживет более-менее нормальной жизнью. Конечно, перспектива быть забытым счастливой девушкой, уехавшей далеко и надолго, не нравилась Валере, но и допустить испортить судьбу девочке, тоже не мог. В конце концов, Туркин итак предчувствовал, что загремит в тюрьму, но все-таки надеясь на какой-нибудь разбой. Матери и отцу говорить не видел смысла. Родители его жизнью мало интересовались, больше думая о том, чтобы на вечер выпить сегодня. Потому он в группировку и пошел, от нечего делать. Куда податься, когда за тобой не следят и не объясняют, что хорошо, а что плохо? Что точно нужно было сделать — это объяснить ситуацию Вове. Вряд ли одобрит его поступок, но поймет. Адидас по чести всё всегда дела и был бы на месте Туркина, поступил также, если бы на месте Веры была Наталья. На улице, как назло, хорошая погода. Еще жара припекает майская, а за забором пахнет шашлыком. Кто-то явно хорошо отдыхает в первый рабочий день. В спортзал Валера зашел не хотя, зная, кроме старшего, еще много ушей будет. Пусть слушают, он пацанам своим доверял, лишь бы не разболтали никому. Неспеша зашёл и обратил внимание, как группировщики сидели большим кругом, перешептываясь. Такие задумчивые выражения лиц можно было встретить тут не всегда. Все, как один, посмотрели на него. Ближе всех сидел Вова. Ему пришлось обернуться на вход, чтобы встретиться лицом к лицу с Туркиным. Лицо было слегка поникшим, а в руках что-то было. Он и начал: — Валер, — Турбо был готов глаза внутрь закатить, потому что знал, когда Вова его так называл, ни разу хорошо это не заканчивалось. Выставил руки на груди, недовольно хмыкая. — Че опять? — некогда ему было разбираться. Обещал зайти к Вере перед участком. Адидас Старший вздыхает и усы свои поправляет, поворачивается на Марата, сидящего в кругу напротив брата, опуская глаза. Словно стыдится чего-то. — Верка приходила, взбалмошная такая. — Адидас прокашлялся и, наконец-то, достал что-то из-за спины. Листок бумаги. — Сказала передать тебе, а Марат, — сжал зубы и покосился на младшего, который уже совсем стушевался. — Открыл, поганец. Говорили ему: «не твоё, не тронь»… Не успел договорить, Туркин тут же вырывает письмо из рук старшего, которое было чуть смятым. Скорее всего, потому что Валера резко пришёл, и Суворов с перепугу свернул бумагу в кулак. Или до этого были попытки отобрать письмо у Маратика. Почерк, конечно, у Молчановой… крючки и завитушки одни. Писала второпях, но много, очень много. Начал читать наспех, словно пытаясь впитать каждое слово до самой сути. Он пробегается по строчкам, переворачивает на другую сторону и снова скачет по буквам. В моменте поднимает свой обычный суровый взгляд на Адидаса. Тот только моргает, как бы давая согласия сорваться с цепи. И вот Валера уже, не запоминая как, перепрыгивает через ступеньки знакомого пятиэтажного подъезда. Внизу, на первом пролете, слышно: «Марат, блять, быстрее!». Сейчас это всё на втором плане, где-то сзади. Проклял бы эту дверь, которая в последнее время снилась ему в кошмарах. Стучит двумя руками, почти вдалбливая кулаки в мягкую обивку. — Сука! Сука! — бьет ногой по нижней части. Пацаны к этому времени подбегают, но стоят, как вкопанные. А Валере от этого ни холодно, ни жарко. Всё стоит, дверь выбивая. — Турбо, — по статусу, Марат даже в такой ситуации старшего по кличке называть должен. Видит, что его особо не слушают, и тогда поворачивается к Вове. Тот без слов все соображает, подходит и ручку на себя тянет. И вот уже и Валера, совсем разъярённый помогает выдернуть её, а с тем и дверь квартиры. Тут всё, как всегда, всё стоит, как было: дисковой телефон на тумбе, крючки у входа с одной дубленкой и обувь, тоже одна пара. Парень особо не думает, некогда. Хватается за первую попавшуюся мысль, вбегает в комнату, каждый раз такую разную. Но его взору открывается пустое помещение. И все стоит так, как было в последний раз. — Валера, — стоявший сзади Адидас, кивает в сторону ванны, где горит свет и шумит вода. Как он сразу её не услышал? Дверь открылась, и Валере уже нечем дышать. Его начинает тошнить. Опять этот рвотный, до боли знакомый запах крови. Глаза привыкают к свету, а нос к вони. Подходит к ванне, где вода уже совсем красная. Опускается рядом, хватается за бортики, чтобы не упасть. Вове и Марату теперь тоже есть место зайти и посмотреть. Девушка сидела в ванной, словно тряпичная кукла, а по обеим рукам стекала алая жидкость, струи стекали к бортикам, но становились уже менее гуще. Кровь на полу перевешивала крови на руках. В углу у раковины можно заметить маленькое лезвие для советской бритвы. Глаза закрыты, а голова откинута к стене. Волосы были распущены и слегка влажными. Она была в той же пижаме, что и при их последней встрече с Валерой. Вова хватается одной рукой за лоб, а Марат, не желающий сойти с ума, отворачивается к кухне. Только Валера смотрит в лицо Вере. Подвигается ближе, чтобы послушать сердцебиение. Отсутствует. — Верочка, — касается холодной щеки, а у самого пальцы трясутся. — Вера…. Понимает, что она не реагирует. Опускает взгляд вниз. Кровь, как красная тряпка для быка, бодрит Валеру: — Нужен жгут! — хватается за первое попавшееся полотенце, скручивая ткань. — Жгут! — и начинает связывать в узел, чуть ниже локтя, как по инструкции. — Турбо, — хочет схватить того за руку Адидас. Но Туркин только сильнее сжимает концы полотенца, уже обыскивая взглядом комнату для второго жгута. — Валера! — с силой поднимает группировщика. — Она мертва! — кровь та, что на полу уже была черная, а что наполнила ванную, было слишком много. Бледное лицо девушки только подтверждало слова старшего. Сложно было сейчас смотреть в глаза Валеры, они выражали слишком много эмоций сразу. От непонимания до психоза. Он кидает еще один взгляд на девушку и стискивает зубы. -А! — Турбо оттолкнул Адидаса, а ногтями впился себе в лицо, глаза, виски. Слез почему-то не было, он их не чувствовал, но четко ощущалось отчаяние и бесконечная боль в области сердца, которое, кажется, утратило способность биться в обычном ритме. Валера теперь стоял над ней, опираясь на раковину, лишь бы прямо сейчас кони не откинуть. Не зная, как помочь, Адидас решил проверить пульс, удостоверивший в своих словах. Его не было. — Марат, вызывай скорую! Афганец еще попыталась сделать искусственное дыхание, но пока они доставали девушку из ванны, время только терялось. 30 нажатий. 1 вдох. 30 нажатий. 1 вдох. После парни из скорой скажут, время смерти около пятидесяти минут назад. Они приехали быстро, в руках уже был черный пакет. Марат сомневался, что у брата что-то получится, по телефону сказал: «тут девушка мертвая…улица Промышленная, дом…». — Позвоните матери её, хоть — сказал один, пока другой застегивал мешок. — Разберёмся, уходите уже. — ответил им Вова, проворачиваясь на сидящего на кухне Валеру. Лицо его было сосредоточено на пепельнице, которую он всё крутил в руках.

***

Земфира — Жить в твоей голове

Два пиона лежали в окружении венков «от любимой мамы» и «от друзей и подруг». Пять дней. Молчанова Вера Николаевна (15.07.1974 — 20.05.1990) У Валеры сегодня последний звонок. Он в белой рубашке, а пиджак где-то потерял. У него с этого дня новая жизнь начинается. Свободная. Казалось, всего пару недель назад он еще был тут с ней. Но всё теперь по-другому. Когда он стоял перед Айгуль, были совершенно другие чувства. Сейчас, каждый день, приходить сюда, было мукой, но не приходить и сидеть в спортзале, где Валера видел только её, в лицах других, было куда хуже. Как делал ранее, сел на скамейку рядом и достал то самое письмо. Злосчастное нелюбимое и в тоже время самое трепетное, единственное, что у него осталось. Ее частичка, что навсегда рядом, в кармане. «Дорогой Валерочка, Ты, наверное, сейчас ненавидишь меня, а я это и так знаю. А еще я знаю, как сильно ты меня любил, и я это видела и ценила. И хочу, чтобы ты знал, что ты первый человек в моей жизни, в котором я ошиблась. До этого все люди, которые мне попадались, оказывались такими, какими они были для меня в первую встречу. Все меркантильные, тщеславные и ненастоящие. Но ты мое персональное исключение из всех правил. Влюбиться в парня из универсама не входило в мои планы, а теперь я всегда с трепетом в душе жду нашей встречи, которой уже не будет Эти два дня были как в тумане. Две ночи, без сна. Всё потому, что в первый день я видела сон об отце. Как он стоит, молчит и смотрит на меня. Просто стоит. А после у моих ног образуется лужа крови, обволакивающая мои ноги и тело. И мама тихонько плачет в углу. Второй сон о тебе. После того, как ты сказал, что возьмешь вину на себя, я не могла ни о чем думать, кроме этого. Ты прибыл в глубокую ночь, буквально, вчера. Стоял, такой реальный, смотрел с такой теплотой, что, будто это и не ты вовсе. Не тот грубый парень-универсамовец, который пришел ко мне на выступление впервые. Ты мне что-то говорил про свидание в тюрьме, что можно приносить туда, а еще, чтобы я заходила к твоей маме. О, ты с такой нежностью отзывался о своей маме. Я сразу вспоминаю, как ты мне рассказывал, что вы ходили с ней в поход на опушке, в детстве. Ели жаренную картошку и пили морс, по которому у тебя до сих пор слюни текут. И еще, как твоя мама пела песни на гитаре про вагончики. А потом я проснулась и больше не спала. Ты хотел пожертвовать своей свободой ради меня. Твои глаза, руки, губы давали понять, что ты этого не хочешь, а ты все равно делал. Для меня это слишком ценно. Когда-то я спросила у тебя, какой твой любимый фильм, ты ответил, что «Москва слезам не верит». Потому что я на Сашу Тихомирову похожа оттуда. Но это не так. Она бойкая, звонкая, смелая… А я не такая. Я не смогла. Я трусиха, не стала идти в милицию, не сдалась. Ты, наверное, думаешь то, что я сделала — не выход. Но для меня — единственный. Возможно, мне не хватило мужества пойти туда и признаться. А может, я перестану себя уважать, когда до конца осознаю, что натворила. Знаю, что ты думаешь. Но это произошло не из-за тебя. Меня изменил не ты, а время, в которое мы с тобой живем. Жестокая жизнь не для меня. Думается, родились бы в будущем, в двадцать первом веке, мы были бы счастливы и прожили вместе до конца своих дней. Но нынешняя реальность не такая. Единственное, что прошу, не вини себя в моей смерти. Это мой осознанный выбор, не быть пленником этого зла внутри себя. Убила раз, убью и второй. Я расскажу всё маме в другом письме, и она будет знать, что дело папы можно закрыть. Тебя в квартире не было, была только я и папа. Оставайся таким же замечательным, будь осторожней, и побольше мечтай. Валерочка, ты создан для большего, чем просто уличные драки. Ты должен верить в будущее, как я сейчас верю в тебя. Я люблю тебя Навсегда твоя В.» Соленые капли падают на письмо, оно уже в который раз за эти дни становится сырым и влажным. Он с ним спит, ест, перечитывает всегда. Оно быстро закрывается и запихивается обратно в карман. Больше он не может поднимать глаза на этот крест. Потирает носком землю, разбрасывая грязь, и совсем тихо, себе под нос, произносит: — Засыпай, на руках у меня засыпай