На заре

Может быть, по пацанским законам, группировщики не должны ничего бояться, но на деле всё было сложнее. Каждый из парней опасался побоев, предательства, старших или, что хуже всего, быть отшитым. Валера сейчас тоже было страшно. И всего, чего он боялся раньше, можно было с легкостью откинуть в сторону. Он никогда прежде не верил в бога, хотя мать часто говорила о нем. Но той поздней ночью, пока парень закапывал тело, молился всем и сразу. Его трясло, когда увидел в руке у Веры нож. Трясло, когда он запихивал в мешки неподатливое тело, руки, которого пришлось складывать пополам, иначе не влез бы. Трясло, когда он оттирал пол от красной, уже потемневшей жидкости. И даже, трясло когда он, наконец, вернулся домой и лег на диван. Не верилось, что этот мучительно долгий день закончился. Возможно, не будь он через чур агрессивен в тот день, если бы не увидел следы и синяки на своей любимой, все бы могло закончиться намного удачнее. Но что об этом говорить, когда мертвое тело лежало где-то за гаражами, уже давно остывшее? Туркин проснулся, надеясь, что это был лишь его личный кошмар. Но не тут-то было. Испуганное лицо Веры застыло перед глазами. А когда посмотрел на свои ладони, увидел под ногтями засохшую грязь, которая забилась, когда он закапывал тело. Поспал он меньше пяти часов, так как пришёл домой лишь к раннему утру. Когда рассвет только-только ступал на улицы Казани. Кое-как выбрался с постели. Дома была только мать, еще спавшая, поэтому шуметь не нужно было. Первое, что ему необходимо было сделать — принять душ. Ночью было некогда, и разбудить родителей не хотелось. Валере казалось, что весь груз вчерашнего дня спадёт, когда горячая вода обдаст его.

***

День сурка. Туркин снова стоял у чертовой двери в подъезде, как вчера и не мог войти. После обеда, он всё-таки пришёл сюда. Неведомая сила не давала ему даже постучать. Положил лоб на мягкий дерматин, и не глядя, нажал на заветную кнопку. Как и думал Турбо, открыть дверь ему никто не спешил. Он вздохнул новую подъездную краску и дернул за ручку. Та, без особых проблем, поддалась. Либо Валера не выспался, либо ему мерещилось уже, но как только дверь открылась, почуял противное зловоние крови. А через секунду в нос врезалось чистящее средство. Парень прикрыл глаза, снимая отцовские ботинки, потому что свои кроссовки вчера запачкал. В этот раз музыка из радио не играла. Было паршиво, а гудение старого холодильника только добивало. Комната девушки впервые скрыта за двумя дверьми со стеклом, через которое ничего никогда не разглядишь. Чисто для красоты. Он открывает их и замирает. Вновь девичья комната, но не та, что прежде. Все плакаты сорваны, но так грубо, будто хотели содрать вместе с кожей. Остались только белые уголки от скотча. Комната теперь казалось пустой и голой. Поворачивает голову в сторону. Небольшой бугорок, прикрытый одеялом сопит и вздрагивает через раз. — Ты почему дверь не закрываешь? — присаживается рядом на краешек. Никто не реагирует. Тогда он слегка касается рукой её спины. Девушка только сильнее укатывается под одеяло, съёживаясь. — Как ты? Валера, заприметив на кровати свободную часть, потому что Вера почти вжалась в стену, ложится рядом, тоже скукоживаясь до позы эмбриона, как и девушка. Дышит ей в шею, прикрывает глаза и немного приобнимает за плечи. Они лежали так долго, но оба не могли уснуть, каждый думал о своём. Парень провёл сквозь свои грубые пальцы её шелковистые пряди и увидел, как Молчанова вздрогнула, но больше никак не шевелилась. — По радио передали, что нашли тело. Гондон какой-то с собакой гулял. Почуяла. — Маме звонили, позвали на опознание, — хрипит Вера, словно говорила последний раз только вчера на кухне — Плакала, но побежала. — парень пялится на её спину, но от этого не становится легче, скорее наоборот. Больно и душно, что она закрыта от него, от его общества. Ему нужно видеть её лицо, будь оно и заплаканным. Валера приподнимается на локтях, перекидывает взгляд через спину. Вера смотрит в стену. Снова начинает её гладить, зная, что это, конечно, не поможет. Хочет сказать, но сомневается. Окидывает комнату глазами еще раз, и начинает: — Если к вам придут менты, в понедельник я пойду и сдамся. Молчанова резко поворачивается, чуть приподнимается, с серьезностью смотрит на возлюбленного. Глаза красные, а на левом лопнул сосуд, и появилось маленькое алое пятнышко рядом со зрачком — А че ждать? Раньше сяду, раньше выйду. — выдавливает он что-то похоже на улыбку, давится собственными словами. — Не надо… — Как это не надо? — Это я виновата… — еле слышно кряхтит она. — Нет. — Да. — У тебя вся жизнь впереди. — поправляет ее прядь за ухо. — Тебе же еще в столицу ехать поступать, или куда ты там хотела? — он улыбается, как в обычные дни, когда скучал по ней весь день, а потом встречал с балета. — В Ленинград? — она неуверенно кивает, оставаясь такой же холодной, в отличии от парня. — Это я свалился на твою русую голову, — шепчет он, целуя её в макушку. Вера слышит, как его дыханье сбито и никак не может восстановится, будто у него астма или тахикардия. — Ты зачем плакаты сняла? — все еще держа в объятиях любимую, спрашивает Турбо, осматривая бледную стену. — Они все смотрели на меня. — бурчит ему в шею, зарываясь сильнее. — Кто? — смеется он. — Пидоры твои? — не упускает возможности пошутить парень. Иначе уровень тревожности, исходящий от этих двоих, повысится на максимальный. — Валера…- шепчет девушка, высвобождаясь из объятий, и смотрит прямо ему в глаза. — Я видела его ночью… Во сне…- она сглатывает, подступивший ком. — Как наяву…. — Ой-ой — он театрально качает головой. — Это уже какие-то страсти пошли. Может тебе успокоительного выпить? — пытается снова обхватить её в кольцо, но не успевает. Телефонный звонок обрывает разговор. Оба застыли, поворачивая головы в коридор, откуда доносится беспокойный звон. — Это мама. — ладони накрывают лицо Молчановой — Опознали. Звонок прекращается, и Туркин убирает руки с лица девушки, обращая внимание на себя. Сам встает и тащит за собой Веру: — Ну всё, если ты будешь продолжать так сидеть, то реально чокнешься. Я тебе этого не позволю, слышишь? — более грубым голос говорит он. Теперь оба стоят по середине комнаты друг напротив друга. — Когда репетиция сегодня? Балерина не спеша смотрит на часы у кровати, поворачивается обратно к глазам парня: — Началась час назад. — Как? — он, не доверяя, проверяет время. — А че ты не собираешься то? Пожав плечами, Вера скатывается, чтобы сесть на край кровати. — Мне там делать нечего. Он вопросительно смотрит на Веру. Она ли это сейчас сказала? Видит, что та несильно реагирует на эмоцию, и решает сам найти вещи, в которых Молчанова ходит на балет. На вешалке, что у письменного стола, находит штаны, в которых занималась каждый раз в старом спортзале, и кофту, больше похожую на мужскую, но все же бордового цвета. Стал настаивать, чтобы Вера переоделась, а после третьего отказа, стал снимать пижамные штаны сам: — Ой, что я там не видел? — отвечает, когда девушка все-таки удостаивает его своим вниманием. Таким образом, Вера все же решает выйти из дома, и пока переодевается, просит подождать Валеру в коридоре. Но лучше бы он закрыл глаза или отвернулся к стене, чем стоял в трех шагах от места убийства. Он косо смотрел на пол, который вчера почти час отдраивал, пока Молчанова спала, и прикрыл глаза от усталости. Он видел, как Вере плохо, поэтому не мог дать себе слабину рядом с ней. Делал все, лишь бы не доводить себя до ручки рядом с ней. Но как только она отворачивалась, или Валера оставался один, становилось плохо. В горле горело, в глазах плыло, а на душе кошки скребли. Такие чувства он уже испытывал однажды. На том самом допросе, на котором оказался по милости Маратика: «Валерий Иванович Туркин, одна тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения» — Ильдар ходил по допросной, нашагивая уже круг двадцатый, внимательно ознакомляясь со всеми приводами Валеры. Парень сидел вальяжно, откинувшись на стуле и пялился в одну точку, думая о всём подряд: во что именно сейчас вчитывается участковый, чтобы сейчас хотел на завтрак, как его судьба сложиться дальше. Подставившего Валеру Марата он видел за решеткой плохо. На него тогда остальные накинулись. А вот Туркину было как-то плевать. Он больше негодовал, почему же Маратик, которому он вроде как жизнь спас, подложил ему пистолет. Вначале Турбо думал, что, потому что отшил. Но как-то слишком жестоко для такого поступка Валеры. Становиться чушпаном и предателем из-за отшива глупо. Потом ни к одной улице не пришьется так-то. Но сидя уже в одиночной камере, перед утренним допросом Турбо посетила другая мысль. Неужели Суворов младший так сильно держался за ту девчонку, что был готов пожертвовать всей репутацией ради уже погибшей девки? Не складывалось у Туркина всё. Не понимал он таких жертв. Видимо, не доводилось ему чувствовать что-то внеземное. «Валерчик» — тем временем майор, наконец, дочитал долгое дело Турбо и присел напротив беззаботного снаружи и задумчивого внутри парня. — «Мы можем помочь друг другу. Просто скажи, где ваш вожак. Адидас.» — уточняет очкастый, постукивая шариковой ручкой по столу. — «Ты ведь знаешь, где он. Скажешь, и мы тебя отпустим. Чистенький выйдешь» Валера только усмехается, подсаживается ближе: «Пацаны своих не сдают» «Скажи это Марату Суворову» Плевать, что наделала скорлупа. Для Валеры Адидас, как батя. Что-то родное. Вова был и будет. И неважно, что сделают другие. Его Турбо никогда не предаст, потому что знает, Вова тоже никогда не подведет и не подставит. До ухода в армию и на войну, он был даже ближе Зимы, с которым Валера сейчас неразлучен. Старший все время спрашивал про отца: «Снова зарплату пробухал?» — как-то подошел он к Валере, который сидел поникший на тренажере. Тот лишь кивнул. — «Турбо, пообещай мне, что таким же не вырастишь?» Он, конечно, обещать ничего не мог, но и сам не горел желанием так жить. Раньше, правда, мечтал вырваться из Татарстана, поехать в Москву. Но это он, когда совсем мелкий был, трудностей не знал. «Что ж?» — прочеканил Ильдар. — «Тогда…» — он громко кинул папку на стол, но не успел закончить. В комнату вбежал молодой дежурный сержант, отдал честь и затараторил: «Там Суворов!» — даже до этого скучающий Туркин, повернулся на парня. — «Суворов Кирилл Афанасьевич! Отец Вовы Адидаса». Всю дорогу Вера и Валера шли молча, чуть поодаль друг от друга. Она прятала руки в подмышки, закрываясь. Группировщик же все смотрел вниз, пиная камень, который плелся за ними с самого дома девушки. Когда показалось знакомое здание парень двинулся в сторону скамейки у входа и встал у урны. Достал пачку с сигаретами, выбирая одну. Следом пошли спички. Поджёг. И только периферическим зрением заметил, стоящую с ним Молчанову. — Иди, я тебя подожду. — кивает в сторону музыкальной школы. Но она и не думала уходить, всё стояла в упор смотрела на горящий фильтр. — Дай одну. — протягивает ладонь. Турбо только хмыкает. Выдыхает дым в небо. Становится значительно легче. — Тебе еще рожать. — отвечает группировщик и ставит ногу на скамейку, чтобы удобнее стоять было. — И в универе учиться, и рожать…- Вера разочарованно вздыхает и опускает взгляд на асфальт. — Валер…- она снова так жалостливо тянет его имя, а Турбо только жмурится, кидает не докуренную сигарету и хватает за руку. Сделает всё, лишь бы она не продолжила говорить, что так хочет. Они заходят в школу и поднимаются на нужный этаж, издалека могло казаться, что Валера буквально заставлял Веру тащится на чертов балет, который так быстро ей разонравился. За одну ночь как-то. Сразу вспомнилась та мать с сыном, которые в день знакомства его с Верой повстречал Туркин. Тоже тащила мальчика за шкирку. — Заходи. За дверью слышится фортепиано и громкий голос Ларисы Михайловны, которая хлопала под счет. Вера заглядывает в щёлочку, хочется подглядеть. Все балерины как на подбор. Катя рядом с Машей кидает батманы, а на месте Молчановой, с Костей, стоит Лаптева. Она точно повторяла связку Веры, улыбаясь в зеркало во всю ширь. Вера переводит взгляд на педагога. Та указывает на каждый девчонку: натянуть носок, выпрямить спину, поспевать за темпом. — Не пойду. — она отходит от двери и садится рядом с Валерой. — Не могу. Шум из музыкального класса становится ближе. Девочки выходят в коридор попить воды в столовой этажом ниже. Каждая, проходившая мимо, решает своим долгом взглянуть на Турбо и Веру. Маша и Катя задерживаются на паре, но не получая ответную реакцию уходят. Последней из кабинета вышла хореограф. Она положила руки на грудь, оставаясь у входа. — Молчанова, почему не была сегодня на репетиции? Почему опоздала? Но Вера и не думала отвечать женщине. Смотрела на напольную плитку, высчитывая квадратики. Парень поворачивается на возлюбленную и видит, как она закусывает нижнюю губу. Тогда встает и отвечает за нее: — Семейные обстоятельства были. — А Вы еще кто? — со скептицизмом осматривает она Турбо. — Провожатый? Не пойму, когда группировщики успели заинтересоваться искусством? — фыркает хореограф. Конечно, задело это Туркина. Когда близкие говорят, что он глуповат, воспринимает с юмором и соглашается. Но когда тетка, не знающая его вкусы и предпочтения, ссылается на внешний вид, это уже дело принципов. — Увожатый я. Не хочет она сегодня на репетицию, — снова тащит её за руку, только теперь обратно, из здания. — В следующий раз будет, слово пацана даю. — уже на лестнице кричит Турбо. После непродуктивного похода они вернулись в квартиру, откуда утром забрали девушку. Разулись и вошли в комнату. Валера сел на стул, а Вера так и стояла у двери, опиралась на нее, даже не моргая. Черт его дернул заставлять идти на эти занятия. Думал, облегчит её переживания. Но проблема была гораздо сложнее. Валера с таким не сталкивался до этого, поэтому винить в необоснованности поступка, было бы глупо. Взлянул на нее из-под опущенных ресниц. Видит, что смотрит куда-то в сторону, в угол. Приходится тоже обернуться. Та самая стопка книг, которая валялась, когда он пришел к ней извиняться, всё еще лежит на полу разбросанная. — Он тогда дома был и от злости, что никого нет, стеллаж уронил мой. — она уточняет. — Когда я вернулась после нашей с тобой ссоры. Не стала убирать, думала, может, увидит на трезвую голову, вспомнит, совесть взыграет. Возможно, это была не лучшая идея, но Туркин встал и подошел к ней. Положил руку на хрупкое плечико и взглянул в светлые глаза подруги. — Послезавтра все будет уже хорошо. — вверяет ей парень. Она отвлекается от внимательного разглядывания беспорядка. Валеру чуть пугает ее серьезность. — Валера, что послезавтра будет хорошо? — задает она вопрос, не требующий ответа. — Ты не понимаешь? Я в жизни людей никогда не обижала, а тут убила собственного отца! — скидывает его тяжелую ладонь, совсем вжимаясь в дверь. — Прямо ножом! — уточняет. — Этими руками! — показывает свои ладони, поворачивая во все стороны. — Ты их целовал сегодня. Как? — делает паузу, становится тяжело дышать, но останавливаться на этом не намеренна. Не будь она с такими принципами, может, легче ей было. А то надумала себе, убивать, драться и воровать — удел для маргиналов. Жила в своем мире, где все белое и пушистое, да еще и верит, что в будущем всё изменится. Настоящий пацифист. Настоящий псих. — Мы когда шли, я не могла на людей смотреть. Они будто все знали и осуждали меня. — видит, как глаза Турбо с каждой новой фразой мрачнеют. — Мне маме как в глаза смотреть? — она задумывается на секунду, что мать дочь-убийцу не переживет просто-напросто. Жалко Вере ее было. Мама для нее всё, а она — А самое ужасное, что ты хочешь взять вину на себя за убийство, которое не совершал! Это я должна сидеть в тюрьме, ты понимаешь? — глаза по пять рублей и глядит испуганно куда-то внутрь Валеры. — Я во всем виновата! Ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю ничего не измениться. Будет только хуже! — Да успокойся, блять! — со всей дури ударяет в стену рядом, не выдерживая. От чего, конечно, Веру заколотило, но старалась виду не показывать. А после прикрыл глаза, продолжая разговор. — Если бы не я, этого вообще могло не произойти. За это я и сяду. А ты — он тыкает пальцем ей в грудь. — Ты будешь жить нормальной жизнью. Туркин не ждал ее реакции и присел на скрипучую кровать, потому что ноги совсем не слушались. — Скоро твоя мать придет, давай просто проведем эти часы вместе. Они лежали, смотрели друг другу в глаза и молчали. Какая-то платоническая любовь. Вера всё думала, что с ним не так. Она не глупая, знала, как обращались с девчонками в группировках. С ними не церемонятся. Случай с Айгуль это подтвердил. Тогда, почему Валера Туркин холил и лелеял её? Ведь казалось, что пацанам любить западло. Сказать — это одно, вести себя так, словно любишь до потери пульса — другое. Она не сомневалась, что сделала бы тоже самое, будь Валера на её месте. Но разве парни на такое же способны? Молчанова общалась с мальчиками только в школе, и там они вели себя по-другому, только-только спермотоксикоз в голову ударил. Они смеялись над девчонками, пошло шутили и никогда не были рыцарями. Туркин, несмотря на то, что они ровесники, выглядел намного старше. Что-то в жизни изменило его, сделало старше своих лет. Девушка дотронулась до его лица, почти невесомо. Но он все равно прикрыл глаза, то ли от неожиданности, то ли от приятных ощущений. Коснулась щеки, вела от скулы до ямочки, которая обычно была, но сейчас его расслабленное лицо не давало её найти. Указательный и средний пальцы переместили на губы, проводя по нижней. Он непроизвольно вытянул их, чмокая пальцы. Хотелось дотронуться до него всего. Рука поднялась на каштановые волосы, а нос вдохнул приятный запах одеколона, который явно был для поколения постарше. Рука была готова вернуться обратно на кровать, но Валера не дал ей этого сделать. Задержал своей ладонью у основания кудрей. Не долго раздумывая, потянулся ближе к Вере, ожидая что она поддастся вперед. И она делает это. Губы, одни в царапинах от мощных ударов, а другие от постоянного покусывания, соприкасаются, совсем ненадолго, но этого хватает обоим. На заре голоса зовут меня.