Глава Пятая "Рыцарь мечей под светом Луны"

      Долг и честь. Для рыцаря, давшего обет под светом Семерых, эти слова — не пустой звук. Он не вправе поступиться ими или отмахнуться, принимая решения. Каждое его действие на службе — это битва между долгом, честью и личными желаниями. И не каждый способен вести это сражение мудро и достойно.              Честь — это не просто свод правил или красивое слово, а целый мир ценностей, определяющих путь рыцаря. Он обязан защищать слабых, хранить верность клятве, быть справедливым, сражаться доблестно и оберегать своё имя и имя сюзерена. Но честь — понятие гибкое: у каждого она своя, ведь рождается она из личных убеждений и внутренних ориентиров. И всё же для истинного рыцаря потеря чести — хуже самой смерти.       Долг — это опора, на которой держится служение рыцаря. Он рождается из клятвы, данной сюзерену, и из обязанностей, возложенных на него орденом и верой. Долг требует являться на зов в битву, охранять земли и людей, исполнять приказы, даже если они идут вразрез с личными желаниями. Он связывает рыцаря с его господином и домом, делает его частью большего замысла. Но долг не всегда идёт рука об руку с честью: порой он требует поступков, что оставляют след на душе и имени. И тогда рыцарь должен решить, что для него важнее — верность слову, данному присяге, или верность собственному сердцу.       Джейме Ланнистер может с уверенностью сказать, что он далеко не раз совершал неправильные выборы, следуя своему понятию чести. Далеко ходить не надо, в памяти того, кого зовут Цареубийцей есть всё ещё яркие воспоминания о том злополучном дне, когда ему пришлось пожертвовать долгом ради чести. И эти события никто и ничем не вытравит из его головы.       Эйрис Безумный, как помнит Цареубийца, в тот день был безумнее всего Вестероса вместе взятого, ведь к столице подошли войска Ланнистеров, но не с целью защитить столицу от армии Баратеона и Старка, а с тем, чтобы взять город во имя нового Почти Короля. Осада была крайне быстрой, можно сказать, что её почти не было, так как король, убеждённый Пицелем, решил всё-таки пустить войска Тайвина Ланнистера в город. И в этот же самый миг в столице началась резня.       Тысячи гибли, тысячи женщин были изнасилованы и, если бы они родили всех детей, то ими можно было заселить город. Понимая, к чему всё ведёт, Джейме умолял короля послать его для переговоров с отцом, но Эйрис был непреклонен, он не хотел сдаваться на милость предателю. И, когда подле короля появился Россарт, алхимик, Джейме понял, что задумал Безумец. Да, он изначально не верил в это или, быть может, просто не хотел верить, но каждая встреча, каждая весточка от посыльного, достигавшая королевского гвардейца, всё говорило о том, что план короля был именно в сожжении Королевской Гавани. И Джейме решил действовать.       Убить Россарта было легко — это было похоже на бой с пажом, едва взявшим в руки меч. Алхимик дрался отчаянно, но что может сделать великий мастер, посвятивший всю свою жалкую жизнь алхимии, против того, чьим ремеслом были сражения? Верно, ничего. Меч Ланнистера вспорол живот Россарта, будто нож прошёл сквозь масло, кишки старика вывалились наружу, от них веяло дерьмом и страхом, кровь текла по каменному полу в сторону калитки, через которую мужчина хотел сбежать, чтобы исполнить план своего покровителя. И пока Россарт умирал, Джейме, удовлетворённый своей работой, шёл к королю.       Смерть Эйриса Второго — поступок, который королевский гвардеец не раз подвергал сомнению всю свою жизнь. Долг и честь сошлись в тяжёлом бою именно в этот момент. Честь обязывала покарать человека, отдавшего столь гнусный приказ, а долг требовал защитить короля, каким бы плохим он не был. Конечно, никто никогда не узнал, почему Джейме пожертвовал чувством долга. Даже отец. Он совершил то, что не должен был совершать Белый Плащ. Да, в тот момент Эйрис уже был, по сути, не опасен, его можно было бы пленить, но жажда справедливости, резко вскипевшая в Джейме, не дала королю и шанса выжить. Один точный удар в спину и Таргариен лежит в луже крови пред троном. А потом мальчишка-слуга принёс весть. Клиган и Лорх ворвались в Твердыню Мейгора.       Страх — вот что он ощутил, когда буквально ворвался на этаж, где находились покои Рейгара, его детей и королевы Элии Мартелл. Каждый шаг давался ему с огромным трудом, каждый шаг приближал его к тому, что он должен был увидеть. И Ланнистер шёл, даже бежал, боясь не успеть спасти три невинные жизни. Истошные крики королевы Элии придали ему сил, придали ему храбрость. Он ворвался в её покои и увидел то, от чего его едва не вывернуло на изнанку, прямо в белый шлем. Элия Мартелл лежала на роскошном мирийском ковре с рисунком огромной птицы. И крылья её казались крыльями убитой дорнийки. Королева была полностью обнажённой, из её промежности лилась кровь вперемешку со спермой Клигана, её красивое лицо было превращено в кровавое мессиво, из которого торчали белые кости, а тонкая шея королевы была покрыта свежими следами от удушения. Рядом, на кровати, лежал маленький Эйгон. На красивых шёлковых одеяниях можно было увидеть пятна крови, остатки мозгов и фрагменты костей черепа. Клиган размозжил его голову об стену. И над всем этим ужасом возвышался Гора, помогающий Лорху выломать дверь, ведущую в покои Рейгара.       Джейме действовал наобум. Он молился Семерым настолько истово, что, быть может, они услышали его молитву и заставили двух убийц поверить в его слова. Он врал им, что отец приказал ему убить Рейнис тихо, без лишних глаз и милосердно. Он врал им, что исполнит приказ отца, ведь девочка доверяет Джейме. Он врал, что помощь ему не нужна. Его ложь спасла принцессе жизнь.       Рейнис Таргариен без сомнений доверилась ему. Девочка делала всё, что он говорил, играя свою роль, ведь на кону теперь стояла не только её жизнь, но и жизнь Джейме, её любимого гвардейца. Каждый шаг на пути к спасению мог обернуться гибелью, но принцесса держалась мужественно, её взгляд, казалось, был всюду, словно она пыталась запомнить свой дом в последние часы агонии. А Джейме всё вёл её по Твердыне Мейгора, пытаясь найти союзников, которые смогли бы помочь девочке. И такие нашлись.       Двое слуг, мужчина и женщина, имена которых Джейме не запомнил, ведь их он больше никогда не увидит. Они помогли ему и принцессе пройти тайными коридорами замка, избегая оставшихся стражников Дома, что доживал свои последние мгновения, а также солдат армии, желающей уничтожить всех. Всюду лилась кровь, валялись зараубленные тела, изнасилованные женщины, дети и мужчины. Королевская Гавань пылала, охваченная насилием и ненавистью. Мятеж Роберта Баратеона достиг пика. И Джейме, прижимая к себе испуганную девочку, ни разу не всплакнувшую после побега из спальни отца, вёл её следом за слугами, надеясь спасти.       Путь до тайной пристани был несправедливо долгим. Каждый их шаг мог привести к гибели, но, на удивление, четвёрке беглецов почти никто не попадался, лишь точно такие же спасающиеся от мечей завоевателей люди. У тайной пристани, больше похожей на каменный пляж, стояла одна лодка. Женщина и мужчина, как оказалось, были личными слугами принца Рейгара, когда-то спасшего их. Они, стоя перед Джейме и принцессой, поклялись защищать её ценой своей жизни, поклялись однажды вновь привести её домой, сделав королевой Семи Королевств.       Пока лодка уплывала вдаль, в сторону Драконьего Камня, Ланнистер стоял на берегу, провожая её взглядом. А Рейнис Таргариен махала ему рукой и плакала. Её губы произносили слова, которые уносил ветер, но Джейме всё равно понял их смысл.       «Мой Белый Рыцарь».

***

      В порту Королевской Гавани сегодня чрезмерно многолюдно. Рыбаки, постоянно прибывающие и убывающие, занимают добрую треть от всех причалов и пирсов, вытаскивая на сушу огромные сети с пойманной добычей. Говорят, что на днях в воды Черноводного залива вошло очень много сардин, мол, перепутали, куда им плыть на нерест. И, конечно, рыбаки со всех прибрежных владений сейчас стараются поймать так много рыбы, как могут. Разумеется, что последствия подобного промысла сполна ощущаются уже сейчас: Рыбный рынок просто заполнен ящиками, мешками и телегами с сардинами, а в сторону Речных Ворот тянется очень длинная очередь из десятков телег и возов, груженных под завязку этой маленькой рыбкой. Все стремятся попасть в город, чтобы распространить часть улова по улицам столицы, а затем с тем, что осталось, поехать в деревни, замки и города, расположенные достаточно далеко от берегов Черноводного залива.       Джейме тяжело вздыхает, краем глаза пытаясь получше разглядеть все неказистые постройки Рыбного рынка. Дерево, камень и солома с изредко встречающейся черепицей. Запах, конечно, по его скромному мнению, мог быть лучше. Пусть Ланнистер в Королевской Гавани живёт достаточно долго, но к запаху рыбы он всё ещё не привык. Странно, да?       «Видимо, нос мой слишком лордский, чтобы спокойно воспринимать морскую живность, — усмехается мужчина, переводя взгляд зелёных глаз на небольшую процессию, ожидающую прибытия «Чёрной Беты». На его взгляд, людей можно было взять побольше, всё-таки в столицу прибудут принц и принцесса королевского Дома, а не просто лорды. Среди ожидающих он видит: принца Джоффри, одетого в самые яркие шелка и сатин, подчёркивающие его принадлежность к обеим Домам, Ренли Баратеона, разодетого в зелёный, золотой, лазурный и чёрный шёлк, а также мастера над монетой Петира Бейлиша, как всегда сжимающего в руках свою планшетку с кипой бумаг. — Мда, Серсея решила показать свой характер во всей красе. Она не хотела, чтобы Джоффри встречал кузенов, мол, не подобает подобное делать принцу. Но он молодец, настоял на своём.»       Джейме скользит взглядом по гвардейцам Ланнистеров, выстроившимся вокруг кареты принца. Алое и золото на их доспехах сияют богато, плащи ложатся ровными складками, но в этой выверенной картинности будто есть что‑то показное. Сам наследник в это время о чём‑то беседует с лордом Ренли, окружённый уже людьми Баратеонов. И именно эти воины притягивают взгляд. Высокие, широкоплечие Молотобойцы, облачённые в полный доспех из кольчуги мелкого плетения, поверх которой золотится сюрко с чёрным коронованным оленем. На их головах — тяжёлые рогатые шлемы, отбрасывающие длинные тени на камни пирса. Они стоят неподвижно, но от них исходит ощутимая, почти осязаемая, сила.       Джейме помнит, как впервые увидел их в деле — ещё юношей, на турнире в Штормовом Пределе. Тогда один из Молотобойцов, не проронив ни слова, вышел против трёх противников сразу. Он двигался медленно, но каждый его удар был как обвал скалы: щиты трещали, копья ломались, а толпа ревела от восторга. С тех пор Ланнистер знал — за этим золотым сюрко скрывается не просто страж, а воин, способный выдержать натиск целого отряда.       Сейчас, глядя на них, он невольно признаёт: да, его собственная гвардия выглядит богато, но эти люди — внушительно. И в случае беды он предпочтёт видеть их рядом, а не напротив.       Сначала в порту раздаётся низкий, протяжный, рёв трубы, и шумная суета на причалах словно на миг застывает. Рыбаки, торговцы, стража — все оборачиваются в сторону устья гавани. Из глубин утреннего тумана, всё ещё стелющегося над заливом, раздаётся бой барабанов, оповещая о прибытии едва ли не единственного судна, которое в порту ждут больше всего. На двух круглых сторожевых башнях, стоящих по обе стороны от устья и выполняющих также роль маяков, зажигаются ещё огни, будто стражи пытаются разогнать остатки тумана. Но это не помогает, ведь из него медленно, будто из плена чудовища, выплывает чёрный силуэт корабля, на носу которого, как несокрушимый монумент красоте, возвышается резная фигура обнажённой женщины, чьи волосы темнее вороного крыла, а её изящные руки тянутся в сторону столицы.       — «Чёрная Бета», — бормочет кто-то рядом и по толпе проносится гул.       Джейме замечает, как гвардейцы Баратеонов чуть поддаются вперёд, выстраиваясь двумя ровными колоннами по десять человек, будто готовы к сражению, а вот ланнистерские стражи всё также стоят в прежнем порядке, красиво, но без той хищной готовности, что есть у Молотобойцов.       Над «Чёрной Бетой», разносясь по всей Черноводной, бьют ритмично барабаны, задавая гребцам темп, они стараются изо всех сил, умело маневрируя в устье реки. На золотистых парусах корабля теперь можно разглядеть коронованного оленя в пылающем сердце, а на вершинах мачт — штандарт Баратеонов с Драконьего Камня и знамя Дома Сиворт, чёрный корабль с луковицей на парусе о бледно-сером поле. Взгляд Джейме опускается чуть ниже и Белый Плащ замечает, что вдоль борта, плечом к плечу, стоят Морские Стражи — домашняя гвардия Веларионов и лорда Станниса. И, стоит сказать, что они ничем не уступают, как минимум, Молотобойцам. Они одеты в прочные кожаные доспехи в цвет герба Веларионов, у каждого есть каплевидный щит во всё тот же цвет с изображением морского конька, вульж, а голову венчает закрытый шлем с личиной в виде человеческого лица.       — Да, — протягивает задумчиво Джейме, не в силах отвести взгляд от корабля, постепенно подходящий к свободной пристани. Он пытается разглядеть ещё фигуры на нём, но борт и плотные ряды Морской Стражи скрывают от него других людей, — Станнис и лорд Монфорд постарались вернуть было величие. И, можно сказать, что им это удалось.       Когда корабль приближается к пирсу, а канаты с помощью докеров оказываются крепко закреплены на мощных каменных столбах, Ланнистер подходит ближе к Джоффри, вставая по правую руку, между ним и Ренли. Едва трап касается пирса, как Молотобойцы синхронно выстраиваются коридором, затем, продолжая его, спускаются Морские Стражи, выставляя щиты перед собой. Всё происходит быстро, словно каждое действие уже не раз отрепетировано.       — Это Веларионы? — раздаётся в стороне тихий вопрос от одного из простолюдин.       — Ты что! — пытается кто-то ответить на вопрос, но не успевает, ведь на трап ступает он.       Юноше на вид не больше шестнадцати лет. Его яркие голубые глаза видны даже с такого значительного расстояния, как и тёмные волосы, больше похожие на воронье гнездо. Квадратная челюсть и флорентовские уши точно дают понять, кто является его родителями и, тем не менее, юношу можно вполне назвать привлекательным. Джейме присматривается получше и видит, что Аллард Баратеон одет в камзол золотого цвета, на груди которого красуется кольцо из синих цветов, а внутри него коронованный олень в пламенном сердце. Тяжёлый плащ из кожи тюленя покоится на расправленных плечах, перехваченный застёжкой в виде оленя, частично скрытой под лакированным горжетом цвета вороного крыла с выгравированной лисой. Взгляд Баратеона прямой, с той же холодной решимостью, что и у его отца. И, тем не менее, когда мальчишка замечает своих родственников, то холод в одно мгновение исчезает, уступая место почти детскому теплу.       Следом, чуть медленнее, спускается Ширен Баратеон вместе с теми, кого, без сомнения, можно называть Чёрной Гвардией. На девочке изящное чёрно-золотое платье в мирийском стиле, чьи края она придерживает, чтобы не зацепиться за трап. На плечах её покоится не слишком длинный, лёгкий плащ синего цвета, подбитый горностаевым мехом. Лёгкий морской ветер треплет её чёрные волосы, сложенные в одну, но тугую и толстую косу, оканчивающуюся красивым и изящным накосником. Ширен так и излучает любопытство и осторожность. Её красивые голубые глаза, не отдающие холодом отца, но безграничным теплом почти к каждому человеку, что стоит в порту, внимательно изучают то, что происходит в новом для девочки месте. Да, принцесса не слишком блещет красотой, как и Аллард, но она весьма мила и Джейме почти уверен, что у неё будет достаточно много поклонников.       «Станнис и Селиса, конечно, очень старались испортить внешность своим детям, но, слава Богам, это удалось лишь частично,» — усмехается Белый Плащ, расслабленно положив ладонь на рукоять меча.        Мужчина косится на Бороса Блаунта, самого мерзкого и трусливого рыцаря, пожалуй, в истории Королевской Гвардии. Этот старый, жирный и лысый рыцарь, Джейме уверен, во всю таращится на десяток Чёрных Гвардейцев, молчаливо спускающихся за принцессой. Оно неудивительно, ведь в каждом движении Чернолатников прослеживается не только муштра, но и готовность вступить даже в неравный бой за своих подопечных.       Личины их шлемов, напоминающие шлемы Безупречных, безэмоциональны, непонятно, человек ли под ними или некое существо, тела их покрывает чёрное сюрко, скрывая зерцальные доспехи цвета вороного крыла, из-под которого проглядывает юбка из пластин, покрытых такой же тёмной кожей. Наручи и поножи гвардейцев латные, эмалированы всё той же чернотой. На сюрко и треугольных щитах во всю сияет пламенное сердце с коронованным оленем. Плечи этих воинов отягощают плотные плащи с синей подкладкой и всё тем же сердцем.       Щиты чуть поворачиваются, когда они перестраиваются, и Джейме слышит тихий звон металла, шаги, отдающиеся в камне. Он отмечает, что в их строю нет ни дрожи, ни колебания. Эти люди — не просто охрана. Это стена, за которой прячется воля Станниса.       Последними по трапу сходят никто иные, как Давос Сиворт и Ауран Уотерс — два человека, известных в Семи Королевствах, но разных, как штиль и шторм.       Луковый Рыцарь будто пытается подражать Чернолатным, но каждая складка его одежды выдаёт лорда. Сатин и шёлк, хоть и сдержанного коричневого цвета, мягко поблёскивают в утреннем свете. Цвет подобран в тон глазам и волосам, но в нём нет показной роскоши — скорее, сдержанная уверенность человека, который знает себе цену. Его внимательный взгляд то и дело скользит по встречающим, словно он ищет кого-то конкретного, и это невольно заставляет Джейме задуматься, кого именно.       Ауран Уотерс, напротив, словно нарочно кричит о своей принадлежности к Веларионам. Лазурь режет глаза, белый морской конёк повторяется на груди, перчатках, плаще цвета морской волны и даже на ножнах меча. Самодовольная улыбка, заострённая бородка — и в этом есть что-то от Бейлиша, только без утончённости. Джейме чувствует, как в нём закипает раздражение; ему почти физически хочется врезать по этой самодовольной физиономии.       Толпа чуть гудит, перешёптывается, но напряжение в воздухе остаётся. И именно в этот момент оно рушится — громко, искренне, по‑детски.       — Дядя! — голос Алларда прорезает стройную тишину, и он, чёрно‑золотым пятном, срывается с места, едва оказавшись в конце коридора стражей. Ренли уже распахивает руки, и они сталкиваются в крепких объятиях.       Джейме под шлемом невольно улыбается, вспоминая, как когда‑то Рейнис так же бросалась к нему навстречу.       — Как же я рад тебя видеть! — юноша почти смеётся, сжимая дядю.       — И я тебя тоже, Аллард, — отвечает Ренли, его голос чуть хрипловат, но тёплый. Он хлопает племянника по спине. — Ты так возмужал, малец. Рад, наконец, оказаться в столице?       — Не поверишь, но безумно, — младший Баратеон всё-таки отстраняется, соблюдая рамки приличий. Однако, с его лица всё не сходит совсем детская улыбка, а во взгляде горит неподдельный огонь. — Я давно жаждал попасть в Королевскую Гавань. На Драконьем Камне, знаешь ли, весьма скучно сидеть.       — В таком случае, дорогой кузен, ты прибыл в правильное место, здесь не соскучишься, — Джоффри смело подходит к родственнику и протягивает ладонь, вежливо улыбаясь. Но Джейме видит, что в этой улыбке есть едва ощутимая тень превосходства. — Приятно познакомиться. Я — Джоффри, сын короля Роберта.       Аллард чуть приподнимает бровь, принимая протянутую руку Джоффри. Пожатие выходит крепким, но не затянутым — ровно настолько, чтобы показать уважение, не уступая при этом ни капли достоинства.       — Честь для меня, принц Джоффри, — отвечает он с лёгким кивком. — Отец много рассказывал о вас.       В голосе нет ни заискивания, ни холодка — лишь ровная, выверенная вежливость. Но Джейме, наблюдая за ними, улавливает едва заметную искру в глазах племянника: Аллард не собирается быть просто младшим кузеном, стоящим в тени.       — Надеюсь, рассказы были лестными, — Джоффри чуть склоняет голову, но уголки губ подрагивают в улыбке, в которой больше испытания, чем дружелюбия. — В Королевской Гавани у нас много… возможностей для тех, кто умеет ими пользоваться.       — Это замечательно, — отвечает Аллард, а на его губах расцветает весьма искренняя улыбка, которая, однако, почему-то похожа на вызов. — Я давно хотел подружиться с тобой, Джоффри.       Ренли, стоящий рядом, переводит взгляд с одного юноши на другого, и в его глазах мелькает тень довольства, будто всё идёт так, как надо. Джейме же лишь тяжело вздыхает под шлемом, ему хочется, чтобы его надежды в отношении сына Станниса оправдались. Если он всё-таки станет другом для наследного принца, то это, по его мнению, принесёт стране куда больше спокойствия, чем если они пойдут по пути вражды. Всё-таки столица — крайне опасное место.       Давос, стоящий чуть позади, наблюдает за рукопожатием Алларда и Джоффри с тем самым прищуром, который у него появляется в моменты, когда он оценивает не людей, а их намерения. Его взгляд скользит от лица принца к лицу кузена, будто он взвешивает, кто из них опаснее для того, кого он сопровождает.       Ауран Уотерс, напротив, едва заметно усмехается, словно видит в этой встрече нечто забавное. Он чуть поворачивает голову, чтобы лучше рассмотреть Джоффри, и в его глазах мелькает холодный интерес — не к самому принцу, а к тому, как он держится. Пальцы его правой руки лениво постукивают по эфесу меча, и этот жест, хоть и не угрожающий, всё же выглядит как напоминание о том, что он привык быть в центре внимания. Ширен стоит чуть в стороне, но её глаза — яркие, внимательные — следят за каждым движением. Она переводит взгляд с Джоффри на Алларда, потом на Ренли, словно пытаясь прочитать невидимые нити, связывающие этих людей. В её лице нет ни страха, ни смущения — только тихое, почти детское любопытство, которое, впрочем, не мешает ей держаться с достоинством.       Джейме, уловив все эти взгляды и полуулыбки, понимает: за этой, казалось бы, простой встречей уже начинается игра. И каждый из присутствующих — даже те, кто молчит, — уже сделал свой первый ход.       — Как трогательно, — почти неслышно произносит Варис, сложив руки на животе. Его взгляд мягок, но в глазах — холодный расчёт. — Семейные объятия всегда так… согревают сердце. Особенно, когда за ними прячется сталь.       — И кошель, — добавляет Бейлиш, едва заметно усмехнувшись. — Вижу, Станнис не пожалел золота на доспехи и шелка. Интересно, сколько из этого он сможет удержать, когда запах столицы перебьёт морской ветер.       — О, я уверен, он удержит всё, что сочтёт своим, — Варис чуть наклоняет голову, наблюдая за Аллардом и Джоффри. — Но куда интереснее, почему вы, милорд, не спешите приветствовать своего друга? Намедни, именно вы всё шептали мне о сыне Станниса.       — Мне не хочется прерывать эту семейную идиллию, дорогой Варис, — Бейлиш бросает насмешливый взгляд на Паука, поудобнее перехватывая планшетку с некими бумагами в руках. — Я успею это сделать. Всё-таки оленёнок именно мой друг.