Глава Шестая "Корона и кровь"

      — Принц Джоффри! Принц Аллард! — крики толпы оглушают, заставляя несколько неуютно чувствовать себя, но, тем не менее, внимание людей, высыпавших сначала на Грязную улицу, а затем и на Крюк, весьма льстит. Аллард старается держать спину ровно, пока его рыже-пегая кобыла взволнованно ржёт, когда некоторые простолюдины особенно рьяно и громко приветствуют его. Конечно, Молотобойцы, шагающие по левую руку от Джоффри, сдерживают людей, как и Чернолатные по правую руку от Алларда, но, кажется, что жители Королевской Гавани вот-вот прорвут их тонкие ряды в попытке показать всю свою радость от встречи с принцами.       — Быть может, стоит приказать гвардейцам разогнать их, мой принц? — внезапно между родственниками въезжает на гнедой лошади Белый Плащ, которого, как помнит Баратеон, зовут Борос Блаунт. Алларду хватает и пары мгновений посмотреть на затылок его белого шлема, чтобы вспомнить то, что говорил о нём отец. Скажем так, в его словах было мало приятного.       — Не стоит, добрый сир, — отвечает вместо кузена он, стараясь вложить как можно больше яда в последние два слова. — Сомневаюсь, что простой народ оценит жестокость в данный момент.       — Я согласен с кузеном, — внезапно отвечает Джоффри, повернув к рыцарю светлую голову и смерив его презрительным взглядом. В зелёных глазах на мгновение вспыхивает что-то непонятное. — Народ рад нам, сир Блаунт. Если же вы не разделяете их радости, то, кажется мне, что отцу стоит пересмотреть ваш титул.       Аллард не видит, насколько сильно слова наследного принца подействовали на рыцаря, но тот спешно ретируется на коне, занимая место рядом с сиром Джейме Ланнистером. Юноша старается скрыть тупую боль в ноющей ноге и никак не выдать того, что Борос, будто бы специально, задел его закованной в латы ногой. Всё так, как говорил отец.       — Он тебе противен? — следует слишком неожиданный вопрос от Джоффри, заставляя парня посмотреть на кузена с лёгким удивлением. На приятном, можно сказать, девичьем лице, обрамлённом золотистыми волосами, виднеется сочувствующая улыбка. — Не могу сказать, что не согласен с тобой, но Блаунт до мозга костей верен моему отцу и матери.       Где-то позади раздаётся натужное сипение упомянутого рыцаря, которое, впрочем, в один миг перекрывается радостными криками народа, что-то увидевшего позади обоих юношей. Любопытство давит на Алларда очень сильно, но он старается держаться ровно, как и кузен, ведь прекрасно помнит наставления отца и не желает проявить неуважения к Джоффри.       — Принцесса Ширен! — теперь-то становится понятно, кому люди радуются. Младшая сестра, как всегда, старается быть милой и приветливой, ведь она — девочка. Её сердце мягко и открыто для каждого человека. Вот только Баратеон переживает, что она рано или поздно обожжётся с такой открытостью этому миру. — Да здравствует принцесса Ширен!       — Я понимаю, — Аллард решается чуть сблизиться с кузеном и аккуратно подгоняет свою кобылку к вороному коню Джоффри, почти касаясь его локтем. В нос отчего-то проникает апельсиновый запах, слегка приправленный вином. — На Драконьем Камне тоже есть человек, подобный Блаунту. Сир Акселл Флорент, мой двоюродный дед и кастелян замка.       — О? — принц криво усмехается, что, конечно, всё равно не умаляет его красоты. — Этот сварливый лис? Да, твой отец, конечно, умеет выбирать людей, как и мой, — юноша тяжело вздыхает и на миг отворачивается от Алларда, махая простолюдинам, кричащим его имя, и даже улыбается самой доброжелательной улыбкой, пусть она несколько фальшива. — Но, если быть честным, то я бы всю Королевскую гвардию заменил. Кроме, пожалуй, моего дяди Джейме, Мендона и Ариса.       — А как же сир Барристан Селми? — любопытствует Баратеон, неотрывно смотря на кузена, пока тот раздумывает над его вопросом. Внутри же у юноши зреет странное чувство к наследному принцу. С одной стороны, Джоффри ему симпатичен, по крайней мере, пока, так как ещё не проявил каких-то своих плохих черт, о которых говорил отец. Но, как известно, ещё не вечер. — Он, насколько я знаю, всё ещё отличный воин, который может защитить короля.       — Да, — соглашается Джоффри и юноша замечает, как в его взгляде что-то вспыхивает, но в тот же момент гаснет стремительно, будто ничего никогда не было. — Сир Барристан умелый воин, но он стар и его лояльность вызывает во мне сомнения. Он служил ещё Таргариенам и кто знает, быть может, в его сердце ещё есть надежда на возрождение старой династии. Старики слишком много помнят, а память — опаснее меча.       Они едут некоторое время молча, будто пресытившись обществом друг друга. Аллард, украдкой смотрящий на кузена, подмечает, что тот изредка кривится, когда к нему обращаются горожане, тепло приветствующие их. И что-то внутри отдаёт нехорошим предчувствием, от которого хочется избавиться, но оно не проходит, будто привязано к каждому кривлянию наследного принца.       — Я заметил, что ваши гвардейцы иногда говорят на незнакомом языке, — внезапно произносит Джоффри, заинтересовано сверкнув глазами и повернув голову в сторону Чернолатных, шагающих по правую руку от Алларда. — Они — наёмники?       Юноша позволяет себе короткую ухмылочку прежде, чем ответить на вопрос кузена. Однако, старательно прячет её, чтобы не задеть принца.       — Нет, — Аллард чуть крепче перехватывает поводья кобылки, а затем чуть привстаёт, устраивая себя в седле поудобнее. Его взгляд цепляется за махину Красного Замка, внезапно оказавшегося слишком близко, чтобы не заметить силуэты стражи, стоящей на стене, между зубцами. — Они набраны отцом из мирийцев и тирошийцев, поселившихся в Спайстауне, когда началось его возрождение. Ты будешь удивлён, кузен, но среди наших гвардейцев есть даже дворяне, пусть и весьма мелкие.       — Хм, — Джоффри чуть поднимает голову, задумчиво проведя пальцами по подбородку. Аллард замечает тонкие, почти прозрачные, волоски, покрывающие нижнюю челюсть кузена. — И как же вы командуете ими? Сомневаюсь, что они все знают общий язык.       — О, ты уже так стар Джоффри, что не помнишь, откуда я родом? — усмехается юноша, немного оскалившись и сверкнув голубыми глазами. Краем глаза он замечает выразительный взгляд дяди Ренли, устремлённый куда-то в их сторону, как и то, что Ауран Уотерс всё пытается поравняться с Джейме Ланнистером. — На Драконьем Камне немало тех, кто говорит на валирийском. Причём, на том языке, на котором говорили Таргариены. Конечно, диалекты Мирра и Тироша отличаются от высокого валирийского, но я могу, в целом, весьма неплохо общаться с Чернолатными.       Наследный принц издаёт кашляющий смешок, резко посмотрев на родственника влажными глазами, в которых так и сияет веселье. Аллард чувствует что-то неприятное и не особо дружелюбное, зреющее в груди. Джоффри прикрывает рот рукой, но до ушей всё равно доносится приглушённый смех золотоволосого мальчишки.       — Ты? — юноша, впрочем, в один миг обретает контроль над своими эмоциями, но их отзвуки всё ещё проскальзывают в слегка срывающемся голосе. — Ты говоришь на валирийском? Баратеон? На валирийском?       — Да, — чуть насупившись, отвечает коротко Аллард, пытаясь подавить желание отвернуться от принца и вперить взгляд в толпу, что никуда не стремится исчезнуть, видимо, желая сопроводить процессию до самых ворот Красного Замка. Он с силой сжимает поводья и отвечает самым спокойным тоном. — Я с пяти лет учу валирийский язык, если ты не знал. И, думаю, он поможет мне, как будущему лорду Драконьего Камня.       — И твой отец разве не против этого? — Джоффри позволяет себе едкую ухмылочку, однако, быстро спрятанную лёгким отворотом головы немного в сторону.       Аллард же чуть прищуривается, но не позволяет себе даже малейшего раздражения. В голове его свежи наставления великого Станниса о том, что нельзя показывать слабость перед теми, кто ищет её.       — Отец считает, что знание языков — сила, — отвечает Баратеон ровным голосом, стараясь вложить в каждое слово непоколебимую уверенность. Хотя память подкидывает воспоминания о том, каким трудом далось ему выпросить у отца возможность изучить язык дальних, но предков. — Драконий Камень всегда был связан с Валирией. Я лишь продолжаю традицию.       Джоффри чуть наклоняет голову, и в его зелёных глазах вспыхивает насмешливый огонёк. Конечно, он не ранит, но вновь это не слишком приятное чувство в груди.       — Традицию, говоришь? — он едва заметно усмехается, но тут же прячет улыбку за маской вежливости, обращаясь к толпе. — Забавно. Я думал, что Баратеоны чтят силу стали, а не старые языки.       Баратеон чуть опускает голову, позволяя себе короткую паузу. О, Семеро, как же ему хочется ответить чем-то эдаким на слова кузена, но, Седьмое Пекло, не в его силах переступить через наставления отца, будто выжженные на челе. Ребёнок Чёрного Лорда просто не может показать слабость.       — Возможно, ты прав, Джофф, — миролюбиво отвечает Аллард, в голосе слышится уступка. — Сталь всегда нужнее, чем слова.       Принц усмехается и в зелёных глазах мелькает довольство — он чувствует, что выиграл маленькую дуэль. Впрочем, тон тут же меняется, как и тема:       — Хотя, если говорить о традициях, Ал, то куда важнее не языки и сталь, а браки, — он чуть наклоняется в седле, будто делится секретом. Кожаные ремни слегка скрипят. — В столице уже шепчутся о твоей помолвке.       Аллард поднимает взгляд, чуть сощурившись. Разумеется, что отец сообщил королю о желании заключить помолвку, но разве слухи не слишком ли быстро вышли наружу? Хотя, с другой стороны, это не слишком и важно, учитывая, что Драконий Камень тонет в письмах от лордов, желающих выдать своих девиц за члена королевской семьи.       — Не смотри так, будто я распустил слухи, — Джоффри улыбается, но в этой улыбке больше испытания, чем дружелюбия. — Ты, как и я, принц. И для тебя уже называют имена. Арианна Мартелл…или Маргери Тирелл.       В голосе принца хорошо ощущается вызов, словно он проверяет кузена на что-то, ведомое только ему.       Аллард кашляет, уводя взгляд чуть в сторону, на очередной поворот дороги, который ведёт их прямо к главным воротам некогда твердыни Таргариенов.       — Обе достойные. Отец говорил, что моя помолвка должна укрепить Драконий Камень.       — Верно, — Джоффри потирает нос и быстро усмехается, будто ему неловко. — Однако, я слышал, что ты влюблён в Розу Хайгардена.       Радостные крики людей уже начинают раздражать Алларда, как и слова кузена. Ему хочется наплевать на все правила приличия и сорваться галопом за стены Красного Замка, но он едва заметно прикрывает глаза, вдыхая полной грудью воздух, в котором едва заметно витает рыбный запах, пытаясь хоть немного успокоиться. Он понимает, что Джоффри не просто бросает слова, нет, проверяет его на прочность.       — Влюблённость — удел мальчиков, — отвечает Баратеон, стараясь ничем не выдать раздражения. Но с каждым мгновением он всё ближе к тому, чтобы сорваться. — Я — наследник Драконьего Камня. И моё сердце принадлежит долгу, а не прихоти.       Юноша замолкает, позволяя толпе заглушить собственные мысли. Впрочем, неприятное чувство внутри никуда не исчезает — Джоффри задел его слишком точно. Маргери Тирелл для него куда больше, чем просто политический союз. Да, быть может, в нём говорит та самая юношеская влюблённость, но Аллард до самого Седьмого Пекла хочет, чтобы эта прекрасная девушка стала его женой. И как удачно, что его личные интересы и оные Драконьего Камня так чудесно сходятся. Тем не менее, это не гарантирует того, что отец или сами Тиреллы пойдут на эту помолвку, ведь Станнис имеет предложения от других Домов, которые, скажем так, могут дать тоже самое, пусть и поменьше. В свою же очередь, владыки Простора имеют куда более большие аппетиты, чем четвёртый принц в линии наследования.       — Красота не укрепит стены замка и не защитит людей, — добавляет Аллард чуть тише, будто пытаясь спрятать личное.       Джоффри с куда более довольной улыбкой машет рукой жителям столицы. Во взгляде его так и сквозит явное удовольствие от разговора.       — Ты говоришь совершенно правильно, кузен. Но Королевская Гавань любит шептаться не только о союзах, но и о сердечных делах. И иногда именно они решают больше, чем сталь или память.       Принц немного поправляет себя в седле, будто до возвышающегося над ними Красного Замка ещё несколько часов пути, а затем чуть склоняется к Алларду.       — Мне тоже уже называют имена, между прочим. Одни говорят о Сансе Старк, другие — о Маргери Тирелл, кстати. Но я думаю, что корона сама выберет, кто станет моей королевой.       Аллард сжимает поводья настолько сильно, что искусно выделанная кожа с едва тихим треском рвётся, пусть и не слишком сильно. Он переводит взгляд на главные ворота Красного Замка, виднеющиеся впереди. Массивные бронзовые ворота барбакана тускло сияют в свете солнца. В голове выстраивается слишком ясное понимание, что Джоффри упомянул Маргери не случайно. Если столица действительно шепчется так, что она участвует в помолвках принцев, то его чувства становятся не только личным испытанием, но и частью большой игры. Её имя — это оружие. Его чувства — не тайна.       «Я сам загнал себя в ловушку, — думает он. — Любовь или долг — разве есть путь, где я не потеряю всё?»       Аллард вспоминает наставления отца: долг превыше всего. Но память о Маргери — её голос, её улыбка — встаёт перед ним, как свет, что невозможно заглушить. И в этот миг понимает: если выберет сердце, то станет вторым Рейгаром, чья любовь привела к гибели целые Дома. Если выберет долг — может потерять единственное, что делает его живым.       Красный Замок нависает над ним впереди, холодный и равнодушный, словно сама судьба. Фанфары, барабаны и трубы не могут заглушить его мыслей, не могут вытравить из него то, что проникло в его душу за эти несколько мгновений. Юноша видит пики, усеянные головами тех, кто совершил неправильный выбор. И отчётливо видит свою голову, истекающую кровью. Ему становится холодно. Аллард чувствует: какой бы путь ни избрал, он всё равно идёт навстречу трагедии.       Я умру молодым, видят Семеро.       И видит он свою корону, измазанную в крови.