Глава 18

Дождь начался ещё ночью и к утру не кончился — только перешёл из яростного ливня в нудную, моросящую взвесь. Небо было серым, как старая простыня, и, казалось, плакало вместе с теми, кто пришёл прощаться с Айгуль. Хоронили на кладбище за железнодорожными путями. Место не для всех — сектор для тех, кого церковь не отпевает. Самоубийц. Грех. Но мать Айгуль, худенькая женщина в чёрном платке, всё равно пригласила батюшку. Тот пришёл, постоял молча у края могилы, но кадить не стал и слов прощения не читал. Только перекрестил гроб и ушёл. Марат стоял у самого края. Он не плакал. Глаза у него были сухие, остекленевшие, будто он смотрел не на гроб с телом той, кого называл своей, а куда-то сквозь неё, в пустоту. Куртка на нём промокла насквозь, но он будто не замечал холода. — Я должен был быть с ней, — глухо сказал он, когда Валера подошёл ближе. — Не оставил бы одну. Она бы не… — Ты не виноват. — Турбо положил руку ему на плечо. Бесполезные слова, но он не знал других. Марат стряхнул его руку. — Уйди. Валера отошёл, но недалеко. Он оглядел толпу. Универсамовские стояли кучно, в чёрном, кто в куртках, кто в пиджаках, взятых у отцов. Зима с Лампой несли гроб на плечах, и по их лицам было видно, как тяжело им даётся каждый шаг. Адидаса старшего не было — и не могло быть. Убийце, скрывающемуся от милиции, не место на похоронах. Женщины из соседних домов шептались в стороне, прикрывая рты ладонями. — Говорят, её «друзья» довели, — донеслось до Валеры. — Какие друзья? Эти бандиты. Насильники. — Типун вам на язык. Девчонка хорошая была. Жалко. Валера сжал зубы. Он знал, что правда — всего лишь слух, но слух убивает быстрее ножа. Айгуль не трогали. Никто не насиловал. Но кто теперь это докажет? Мёртвые не оправдываются. Он заметил Надию на заднем плане. Она пришла без Ирки — та не смогла, разрыдалась у дверей больницы, когда узнала. Сабурова стояла чуть в стороне от всех, в своём сером пальто, с влажными от дождя волосами. Она не пряталась, но и не лезла вперёд. Просто была здесь. И от этого её присутствие казалось ещё более вызывающим. Взгляды пацанов скользили по ней, как лезвия. — Чего она тут забыла? — прошипел кто-то из скорлупы. — Из-за неё весь сыр-бор, — ответил другой. Валера почувствовал, как внутри закипает злость. Он сделал шаг к Надии, но она покачала головой. «Не надо», — говорили её глаза. «Не сейчас». Гроб опустили. Комья мокрой земли глухо ударялись о деревянную крышку. Мать Айгуль, которая всю церемонию стояла молча, вдруг рванулась вперёд, упала на колени у края могилы и завыла — страшно, надрывно, по-звериному. — Доченька! За что?! Кто тебя, родную мою?! Кто?! Марат подхватил её, поднял на ноги, прижал к себе. Впервые за весь день его лицо дрогнуло. Губы задрожали, но он так и не заплакал. Люди начали расходиться. Кто-то неспешно, кто-то спеша, будто боясь, что горе заразно. Валера стоял не двигаясь, дожидаясь, когда Надия сама подойдёт к нему. Но она не подходила. Она стояла в стороне, и к ней направлялась мать Айгуль. Женщина шла медленно, шаркая подошвами по мокрой траве. Её платок сбился набок, лицо опухло от слёз. Когда она остановилась перед Надией, повисла тишина. Даже ветер, казалось, замер. — Ты та самая? — голос матери был хриплым, почти неживым. — Девка Молочникова? Надия не отвела взгляд. — Да, — сказала она тихо, но твёрдо. Пощёчина взорвалась, как выстрел. — Из-за тебя моя дочь мертва! — закричала женщина. — Ты пришла сюда, на её похороны?! Ты! Уходи! Убирайся, пока я жива! Валера рванулся вперёд, но Надия подняла руку — жестом остановила его, даже не обернувшись. — Я уйду, — сказала она спокойно, хотя на щеке алел след от удара, а в глазах стояли слёзы. — Вы правы. Частично. Она поклонилась — низко, по-женски, коснувшись ладонями сырой земли. — Простите меня. Простите, ради неё. Женщина отвернулась, закрыв лицо руками, и побрела прочь, поддерживаемая соседками. Надия выпрямилась. Её взгляд скользнул по толпе. Пацаны смотрели на неё волками — кто с ненавистью, кто с равнодушием, кто с чем-то, похожим на неловкое уважение. Она развернулась и пошла к выходу с кладбища. Не быстро, не медленно. Не убегая. Валера догнал её уже за воротами. — Надь… — начал он, но она перебила. — Надия, — машинально поправила она. И вдруг улыбнулась — слабо, уголками губ. — Всё нормально. Она имеет право. Если бы не я… может, всё и правда сложилось иначе. — Если бы не ты, Женя бы всё равно нашёл другой повод. — Турбо схватил её за руку, заставляя остановиться. — Ты не виновата в том, что он псих. И Айгуль не из-за тебя. Из-за них. Из-за всех нас. Надия посмотрела на него долгим взглядом. В её серо-голубых глазах плескалась боль, но была в них и какая-то новая, пугающая даже Валеру решимость. — Она права, — повторила Надия, теперь уже твёрже. — Частично. Но я не уйду. Я не позволила Жене убить меня, не позволю и слухам. Мы закончим это. — Как? — тихо спросил он. — Правдой. — Она выдернула руку и зашагала вперёд, в серую пелену дождя. — Единственное, чего они боятся. Валера смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Она была хрупкой, с разбитой коленкой, в мокром пальто, с красной щекой — но она шла так, будто вела за собой армию. Может, так оно и было. Вечером в видеосалон заявился Марат. Один. Без предупреждения. Валера как раз наводил порядок после сеанса. — Я хочу знать, где этот Глеб, — сказал он с порога. Турбо не удивился. Он ждал этого. — Зачем он тебе? — Он сказал ей что-то. Перед тем, как она выпрыгнула. Я знаю. — Откуда? Марат вытащил из кармана скомканный листок. Плохо разборчивый, торопливый почерк Айгуль. «Маратик, прости. Я не могу больше слушать, что я «грязная». Берёза сказал, что все так думают. Даже твои пацаны. Прости, что не смогла быть сильной. Люблю.» Валера прочитал. Перечитал. Поднял глаза на Марата. У того на лице не было слёз — только ненависть. Тихая, белая, как раскалённый металл. — Его найдём, — сказал Турбо. — Но ты не будешь его убивать. — Почему это? — Потому что он нужен живым. Чтобы все узнали правду. А после — делай что хочешь. Марат помолчал. Кивнул. — Договорились. Надия вернулась в больницу поздно. В палате горел тусклый ночник. Она сняла мокрое пальто, повесила на спинку кровати и долго сидела, глядя в потолок. На щеке всё ещё горел след от пощёчины. Она не плакала. Слёз не было — выплакала всё за эти дни. За окном дождь перестал. Серая пелена разорвалась, и выглянул край луны — бледный, холодный. — Прости, Айгуль, — прошептала Надия в темноту. — Не знаю, зачем ты это сделала. Но теперь я сделаю так, чтобы твоя смерть была не зря. Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

***

Больничная палата пахла хлоркой и надеждой. Или отчаянием — Надия уже не различала. Она сидела на кровати, поджав под себя здоровую ногу, и смотрела в окно. За стеклом моросил тот же дождь, что и вчера, и позавчера. Казалось, он никогда не кончится. Как и эта история. — Вам можно, — сказала медсестра, заглянув в палату. — Товарищ милиционер к вам. Ирина Сергеевна вошла без стука, но с извиняющейся улыбкой. Она была в том же плаще, что и в прошлый раз, с папкой под мышкой и неизменным блокнотом. — Здравствуй, Надия. Как самочувствие? — Хорошо. — Сабурова не улыбнулась в ответ. — Вы опять с вопросами? — Опять. — Инспектор села на стул, который стоял у тумбочки, положила папку на колени. — Последний раз, честное слово. Некоторые моменты нужно прояснить. Надия молчала, разглядывая гостью. Ирина Сергеевна была не старой, лет тридцати, с усталыми, но цепкими глазами. Она не давила, не угрожала. Она ждала. Это было хуже. — Ты знаешь человека по имени Евгений Позолотский? У Надии пересохло во рту. — Знаю. Это брат моей подруги. — Брат подруги. — Ирина Сергеевна кивнула, будто проверяла факт, который и так знала. — А ты знаешь, что его в городе называют «Молочник»? — Слышала. — И что он имеет отношение к группировке «Тяп-ляп»? — Я не в курсе его дел. — Надия старалась говорить ровно, но голос чуть дрожал. Инспектор откинулась на спинку стула, посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Надия, я не враг тебе. Я хочу найти того, кто тебя избил. Того, кто довёл Айгуль Ахмерову до самоубийства. У нас есть показания, есть свидетели… но нет главного. Твоего слова. — Я ничего не помню. — Как заведённая повторила Сабурова. — Помнишь. — Ирина Сергеевна наклонилась вперёд, понизила голос. — Я вижу это по твоим глазам. Ты боишься. И правильно делаешь. Но если мы не возьмём их сейчас, они возьмут тебя потом. Ты это понимаешь? В палате повисла тишина. Где-то в коридоре зазвенела посуда, кто-то громко закашлял. — Я подумаю, — наконец сказала Надия. — Думай быстро. — Инспектор поднялась, сунула блокнот в папку. — Такие, как Позолотский, не ждут. В тот же день, уже к вечеру, в палату ворвался Валера. Он был взбудоражен, возбуждён — на грани между злостью и надеждой. — Я нашёл его. Надия подняла голову от книги, которую не читала. — Кого? — Берёзу. Глеба. Он прячется на съёмной хате в Залесном. Зима узнал через своих. Она отложила книгу. Сердце забилось быстрее, но она заставила себя говорить спокойно: — И что ты предлагаешь? — Взять его. Поговорить. Чтобы он дал показания на Молочника. — Валера сел на край кровати, сжал её руку. — Если он заговорит в ментовке, Жене конец. Ты будешь свободна. Надия посмотрела на его пальцы — грубые, шершавые, но такие тёплые. Потом перевела взгляд на его лицо. В глазах Турбо горел тот самый огонь, который она боялась и которым восхищалась. — Ты предлагаешь мне пойти к нему? — Мы пойдём. Я, ты, Зима. Ты его видела, ты знаешь, что говорить. Он тебя испугается. — Или разозлится. — За нами будет ствол. — Валера сказал это почти буднично, но Надия вздрогнула. — Ты серьёзно? — Как никогда. Она отняла руку, отвернулась к окну. За стеклом темнело. Фонари ещё не зажгли, и двор казался чёрной ямой. — А если он откажется? — Не откажется. Трусы всегда соглашаются, когда видят, что выхода нет. Надия закрыла глаза. В голове крутились обрывки — лицо Глеба в машине, его липкие губы, запах перегара и страха. Потом лицо Айгуль на похоронах. Бледное, спокойное, мёртвое. — Хорошо, — сказала она. — Когда? — Завтра вечером. Тебя выписывают? — Послезавтра. Но я могу… — она запнулась, — могу попроситься раньше. Скажу, что дома легче восстанавливаться. — Договорились. — Валера встал, хотел уходить, но на пороге задержался. — Надия. Ты молодец. Она не ответила. В коридоре Турбо столкнулся с Маратом. Тот стоял у стены, прислонившись спиной к холодному кафелю, и курил — прямо в больнице, не боясь никого. — Чего куришь внутри, очумел? — рявкнул Валера, выхватывая сигарету. — Всё равно не живу. — Хватит ныть. — Турбо затушил окурок о стену, выкинул в урну. — У меня есть дело. Берёза нашёлся. Глаза Марата вспыхнули. — Где? — Залесный. Хата съёмная. Завтра вечером едем с Надией, брать его на слабо. — Я с вами. — Нельзя. Если тебя увидят с нами, он испугается и не расколется. Ты для него — убийца. А нам нужен живой и говорящий. Марат дёрнул щекой. Валера знал этот взгляд — так смотрит загнанный зверь, готовый рвать всех подряд. — Ты его не тронешь, пока мы не вытрясем показания. Понял? — Понял. — Слово пацана? — Слово. — Марат протянул руку, и они скрепили уговор. Но Валера видел в его глазах то, что не стирается никакими словами. Марат ждал. Ждал момента, когда Глеб перестанет быть нужным. За день до выписки к Надии пришла Ирка. Подруга выглядела ужасно — бледная, с красными глазами, волосы нечёсаные, под глазами синяки. Она села на край кровати и долго молчала, глядя в пол. — Я боюсь, — наконец сказала она. — Боюсь, что Женя вернётся и узнает, что я с вами. — А ты с нами? — Я дала показания, Надь. — Ира подняла голову, и в её глазах стояли слёзы. — Я пришла к той женщине, следователю, и всё рассказала. Что Женя хвастался, что он Молочник. Что он избил тебя. Что он угрожал мне. Надия онемела. — Зачем ты это сделала? — Потому что он убил Айгуль. — Ирка говорила тихо, но твёрдо. — Не руками — словами. Но это одно и то же. И если я промолчу, следующим буду я. Или ты. Они обнялись — две девушки в больничной палате, две подруги, которые в одночасье стали взрослыми. Так взрослеют на войне. Когда вокруг умирают дети. — Тебе нужно уехать, — сказала Надия. — Пока не поздно. — Уже поздно. — Ира улыбнулась сквозь слёзы. — Но я не боюсь. Теперь нет. Вечер следующего дня. Серое, промозглое, без надежды на солнце. Надия вышла из больницы с костылями — нога ещё болела, но терпеть можно. У входа ждал Валера. За его спиной — Зима, хмурый, перевязанный, но готовый. — Машина в переулке, — сказал Турбо. — Доедем быстро. Она кивнула, не говоря ни слова. Они ехали молча. За окном проплывали мокрые улицы, редкие прохожие, автобусные остановки. Надия смотрела на город, который когда-то казался ей родным. Теперь он был чужим. Опасным. — Он один? — спросила она, когда машина свернула в спальный район. — Один. — Зима обернулся с переднего сиденья. — Соседи не в курсе, кто он. Сидит тихо, боится. — Правильно боится. Дом оказался старой хрущёвкой на отшибе. Подъезд пах мочой и сыростью. Валера постучал в дверь на третьем этаже. Долго никто не открывал. — Глеб, это Турбо. Открывай, не боись. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели мелькнул испуганный глаз. — Чего надо? — Поговорить. Живой хочешь остаться — впускай. Цепочка звякнула. Дверь открылась. Глеб был один. В трусах и майке, с кругами под глазами, с трясущимися руками. Увидев Надию, он побледнел ещё больше. — Зачем привела? — Чтобы ты сказал правду, — ответила Надия. — Про Женю. Про то, что он меня избил. Про то, что приказал тебе украсть меня на дискотеке. Про то, что он убил Айгуль своими слухами. — Я ничего не знаю! — Знаешь. — Валера шагнул вперёд, и Глеб попятился. — И расскажешь всё ментам. Или мы сейчас решим по-пацански. Выбирай. Глеб посмотрел на них — на Валеру с его холодной яростью, на Зиму с перевязанной головой, на Надию — хрупкую, на костылях, но с таким взглядом, от которого становилось не по себе. Он сглотнул. — Что я должен делать? — Прийти к следователю и дать показания. — Надия выпрямилась, сколько могла. — В обмен на защиту. Или ты и дальше будешь прятаться вонючим трусом, пока Молочник не узнает, что ты сдал его первым? Глеб закрыл лицо руками. — Вы не понимаете… он убьёт меня. — А мы защитим. — Валера достал из кармана бумажку с номером телефона. — Вот联系 Ирины Сергеевны. Позвони завтра утром. Сам. Глеб взял бумажку дрожащими пальцами. — Ладно. Они уходили молча. Только на лестнице Надия остановилась и обернулась. — Если обманешь, — сказала она тихо, — я сама найду тебя. И не пожалею.