1. Нерассказанное

      — Сколько существует приют?       Кажется, Рене задаёт вопрос в никуда — или в пыльную коробку, которую сняла с верхней полки стеллажа. Ильгебёрг пытается догадаться, но не может даже представить.       — Дедушка Ойке знает, — простодушно улыбается Лола, помогая матери с ветошью, и Рене фыркает, из-за стеллажа раздаётся приглушённый смешок. Дедушка Ойке, самый старый и, наверное, самый первый из жильцов — или и вовсе, основатель, знает всё на свете, но рассказывает только старые сказки, которые слушают не только Лола и малыш Солнышко.       Рене вытирает пыль с полки и что-то смахивает на пол — неприметный кусочек бумаги, чуть меньше тетрадного листа. Старый снимок. Она подбирает его, разглядывает, чёрно-белый, потёртый; края его истрепались, он пожелтел от времени и лица людей на них можно разобрать с трудом.       — Чьё это фото? — задумчиво спрашивает Рене, снова в никуда — и у всех сразу.       Рябина, перебирающая ветошь в сундуке неподалёку, деловито отряхивает руки и нависает над её плечом.       — Вот это дедушка Ойке, я точно говорю, — кивает она на фото и тычет пальцем в центр, на моложавого брюнета с моноклем. Он стоит перед с наряженной елью, рядом с ним ещё трое людей: мужчина и две женщины, держат в вытянутых руках бокалы и улыбаются — искренне, а подле них сидит, довольно высунув язык, крупная собака, чью породу сложно распознать. Позади стола виднеется зажжённый камин и пара кресел…       Ильгебёрг откладывает проржавевшую настольную лампу в мусорный мешок и достаёт из своей коробки копилку. Она точно не знает, что и кто на том фото, и не подходит, зато Лола подскакивает и восторженно просит показать ей дедушку Ойке.       — И там Новый год! — восклицает она, смеясь.       — А это… Хольда, кажется, и Людо. Людо, глянь!       Он выходит из-за стеллажа, и за ним идёт Гюнтер.       — А ты помнишь это, а?       Рябина тычет Гюнтера в бок, но тот качает головой, сведя брови к переносице, и тянется рукой к козырьку — но на его голове нет убора, и он смазанно поправляет волосы.       Людо забирает фотографию из рук Рене и улыбается, так широко и ярко, что заражает всех остальных. Он указывает пальцем на мужчину рядом с дедушкой Ойке, усатого, с неуложенными кудрями — прямо как сейчас, а потом кладёт ладонь себе на грудь и щурится, приоткрывает рот…       — Ооо, то точно был счастливый Новый год, — протягивает Гюнтер, хлопая друга по плечу. — Какой же это был год?       Людо качает головой и дрожащими руками берёт фотографию, не переставая улыбаться. В его водянистых глазах блестят не то слёзы, не то искры, и его губы подрагивают от невозможности выразить чувства, рассказать о радости, что заключена в фотографии: простой близости с друзьями, возможности быть счастливыми вместе; радости быть живым… Он потирает снимок большим пальцем — лицо второй, неузнанной никем женщины — кроме немого Людо.       Он прячется ото всех за стеллажом, и Рене, ещё совсем молодая для ностальгии, пожимает плечами, возвращаясь к пыли.