2. Неоставленное

      Эмер не совсем понимает, почему на чердаке столько хлама. Приют старый, в нём жило — и живёт — много людей, но это не обычный дом, где каждый год появляются новые вещи, где кряхтящие утюги и перешитые пододеяльники передаются по наследству. Здесь до сих пор лишь один пузатый телевизор в гостиной, газовые плиты и чайники, которые свистят на всю округу, и чугунные батареи. А ещё свой огород с теплицами, скот и птичий двор вместо магазинов.       До ближайшей деревушки — четыре мили, но и там жизнь застряла пару десятков лет назад.       Поэтому так странно среди рулонов обоев увидеть постер фильма. Кино, новинки, поп-корн — как будто из другой реальности. Но на самом деле бумага, уже ставшая мягкой, с почти пушистыми расслоившимися краями и выцветшей краской — которая, наверное, никогда не была яркой — смотрится очень к месту. На афише двое людей: улыбчивый мужчина в очках и с залысинами и задумчиво-грустная женщина, а ещё гвоздики. Но названия Эмер прочитать не может.       — А эта штука здесь зачем? — спрашивает она у Рене. Других афиш она не находит.       — Не знаю, какой-то новогодний фильм, — пожимает плечами та, переставляя очередные коробки, чтобы вытереть пыль. — Кажется, это Олимпиады, оставь. Ильгебёрг поднимает глаза, вглядываясь в название фильма.       — Это «Служебный роман», там нет ничего про Новый год, — возражает она, улыбаясь.       — Как же нету? — поднимает голову Рябина. — А снег, а стол? А зачем его весь декабрь показывают? Мы его каждый год за праздничным ужином смотрим!       — И Липа сказала, что он новогодний! — подаёт голос Гюнтер из-за стеллажа. Ильгебёрг смеётся.       Липа привезла эту афишу из дома: то немногое, что она взяла с собой в другую страну, на край света. Странный выбор. А она пожимала плечами: «После премьеры папа сделал маме предложение. Афиша всегда висела у нас в зале». И они всегда смотрели этот фильм, всей своей небольшой семьёй, пока варили холодец, чистили картошку и сворачивали баклажаны в рулетики с дешёвым творожным сыром, а в доме пахло сосной и мандаринами.       Ещё Липа привезла кассету — и показала этот фильм всем, кто был в приюте. Она что-то пыталась объяснять и переводить между репликами, но в каждом фильме вложено слишком много. А они всё равно смотрели, переняли традицию — в большую семью.       Ильгебёрг потом выучила русский, ломано и криво, но она слушала Липины рассказы о её родине, о детстве, завёрнутом в тяжёлое одеяло, самое-самое тёплое, самое дорогое. Они смотрели этот фильм и весной, и летом, обнявшись, и ели принесённые Ильгебёрг мандарины — и не нужно было больше напоминать о счастливых днях, когда каждый день мог быть таковым.