Договор

      По какому событию или явлению простой человек способен понять, что окружающая действительность — иллюзия? Бывает, что видишь картины, недоступные другим людям, слышишь звучание голосов, и так осознаёшь, что разум болеет, но предотвратить безумие всё равно не способен. А как поступить, если некому указать на недуг? Если ты единственный в целом пространстве? Если мир проявился на десяток шагов вокруг твоего существа, а далее этого — рассыпается на составляющие?       Амен не знал.       Солнце взошло на востоке целую вечность назад, но и за тысячу часов нисколько не продвинулось по небосводу. Амен обернулся за спину — его глубокие следы отпечатались на зыбком песке в нескольких метрах, но дальше стирались гибельным ветром, так что определить сторону, откуда пришёл, становилось совсем невозможным.       Впереди — пустынные дюны, горячий песок и рассветная мгла мёртвого запада.       Могилы.       Он не испытывал жажду и голод, ноги не содрогались от изнурения. По-прежнему крепкое и полное сил закалённое тренировками тело ступало через пустыню, но разум смертельно устал.       Пейзаж не менялся. Солнце едва всплыло из-за горизонта, тьма ещё не развеялась, скрывая собой правильный путь. Безжизненная красная земля, глухая и одинокая, стелилась вперёд, насколько хватало взгляда.       Сколько холмов он преодолел? Сотню, две или больше? Себя отучил от надежды за следующим барханом увидеть иную картину, отличную от привычной. Время растянулось в бесконечную нить, и Амен плутал, окончательно в нём потерявшись. Или же оно вовсе не двигалось, застывая в едином мгновении для одной только цели: свести его с ума окончательно.       Подобно тому, как вода размывает камень, бесконечный путь сквозь пески по крупице уничтожал его разум.       Как долго он уже здесь?       Как скоро это закончится и закончится ли вообще?       В голове бездумье и невесомость. Ни одной здравой мысли; вокруг тишина, нет даже звука шагов по песку, только внутренний голос, словно тюремный надсмотрщик, гнал вперёд потусторонним пугающим шепотом: нужно идти, тебе нужно идти, иначе ты не успеешь.       Что он должен успеть?       Куда должен прийти?       Амен, наверное, знал ответы на эти вопросы, просто сейчас их не помнил. Не имея альтернативы, он шёл, но чем больше делал шагов, тем ленивее и тускнее они становились.       Он замедлился, задавшись вопросом, что же такое он делает, почему продолжает идти, когда нет никакой мотивации и понимания. Затем Амен лёг на песок и прикрыл слабый взгляд: он измотан, совершенно изнурён дорогой, но не физически. Эмоционально абсолютно уничтожен, он будто бы не был живым, но и среди мёртвых себя не ощущал, ведь не помнил, как мог умереть. Забавно, Амен иначе себе представлял путь в Дуат.       Дуат?       Неосторожная мысль заставила содрогнуться. Амен простонал из-за боли, пронзившей всё естество, но не услышал своего голоса и покорился опустившейся на него сверху космической бездне.       Если это кошмар — он всей душой жаждет проснуться.       Небо рухнуло на него своей мощью, своим колоссальным размером и весом, если, конечно, небо имело материю и разум, чтобы так поступить. Распластавшись в песках, Амен ощущал на плечах неподъёмную тяжесть всего мироздания; оно давило с гневом и ненавистью и путало мысли до тех пор, пока не лишило сознания.

Хепри

      Сперва была тьма. Плотная и тягучая. Комфортная — и от того неизмеримо опасная. С этой тьмой хотелось срастись, соединиться всем телом, чтобы избавить себя от мучений, но Амен не совершил опрометчивый шаг.       За годы службы он воспитал в себе стержень, незыблемый характер, железную и мужественную натуру; и эта натура теперь запрещала ему отступить и сдаться так просто, ведь если Амен сейчас же не встанет и не продолжит путь, расплата настигнет его.       Потому что он наблюдает за Аменом.       Воскресив всю свою волю, упорство — упрямство — и стойкость, Амен приподнял веки с таким усилием, будто в одиночку с места пытался сдвинуть пирамиду или скалу. От тишины в голове раздался нескончаемый звон; он оглушил, и к горлу подступил ком, словно все его органы изнутри устремились наружу. Уши обожгло стремительной болью: она испарилась так же скоро, как и настигла его. Амен дотронулся до основания челюсти возле уха и рассмотрел на кончиках пальцев алую кровь.       Ежесекундно он вспоминал причину, которая отправила его в путешествие, но стоило мысли оформиться и закончиться, как Амен всё забывал. Так проходила борьба — невидимая со стороны, но варварская и нещадящая — пока отовсюду на него не посыпались звуки.       Шелест песка, подгоняемого с вершины бархана неощутимым безгласным ветром; шорох одежд, скрип чего-то живого. Неуловимые обычному человеку в повседневном быту, но после губительного безмолвия звучащие, словно гул барабанов в просторном безлюдном зале.       Амен прислушался к скрипу, повернул голову и рассмотрел скарабея, упорно стремящегося к вершине. Неосторожно шагая по предательскому песку, насекомое оступалось и скатывалось, чтобы вновь и вновь забираться наверх.       Амен поднялся и занёс вперёд ногу, утопая в песке по середину лодыжки. Он знал, что так быть не должно, но не придал значения, ведь пустыня вокруг была не той, к которой привык человек. Шаг, ещё шаг, и следующий.       Человек шёл.       Полз скарабей.

Ра

      Неизвестно, какое испытание было хуже: разума или тела. Картина сменила картину: солнце на небе росло, соразмерно монотонным шагам; и утренний сумрак развеялся, уступая место полудню.       Среди дюн то и дело из песка, как из морской глади, выныривали каменные строения: одинокие колонны, развалины стен от домов или прочих построек. Как маяк привлекал внимание кораблей, эти свидетельства былой жизни тянули к себе Амена одно за другим, и таким образом вели его, будто по лабиринту.       Время больше не стояло на месте, оно плавно текло, как положено. И с этим движением Амена по крупице покидали все его силы.       Теперь он ощущал на себе по-настоящему, каково это: пересекать пустыню.       Солнце немилосердно атаковало лучами, даже накидка его не спасала. Амен размотал пояс и дополнительно покрыл голову, пряча лицо от встречного ветра. Горло раздирало от сухости, его спасла бы даже капля воды.       Воздух, нагретый до марева, рябился, плавился и плясал, собираясь в чудны́е картины. Временами вдалеке виднелись охотничьи караваны на колесницах с фараоновским гербом; резвые лошади тянули вперёд и не позволяли приблизиться. Туман у самого горизонта принимал облик далёкого города — Мемфиса или Фив. Иногда мираж манил к себе обещанием пальмовой тени и свежей воды. Но каждое из этих видений было обманом, и Амен от них отворачивался, опасаясь, что соблазнится.       С каждым шагом он замедлялся; у каждой новой колонны или стены, до которых с трудом добирался, останавливался и подолгу отдыхал. Амен отломил ветвь от сухой акации, случайно подвернувшейся по дороге, и подстроил под свой размер. При ходьбе на неё опирался, словно старец на трость.       Мышцы сковало железом. Ноги Амен переставлял едва, будто на обе кто-то старательный нацепил кандалы. Даже дыхание давалось с усилием.       Другой на месте его непременно бы сдался или вовсе не начал бы непростой путь, но Амена тянуло врождённое упрямство. Пусть даже перерывы его станут длиннее, чем пройденный путь, он не развернётся назад.       Не позволит ему одержать победу.       Как только солнце расположилось в зените, воздух пронзил яростный клич. Глазам было больно смотреть в яркое небо, но, щурясь, сквозь набежавшие слёзы, Амен смотрел. Стремительный, как сам ветер, меняя направление резко, как молния, в безоблачной синеве двигался кобчик.       Пикируя к самой земле, птица расправляла крылья и поднималась ввысь, становясь на таком расстоянии от наблюдающего неразличимой серой точкой на небе, прямо под солнечным диском.       Поправив накидку и опираясь на ветку акации, Амен поплёлся вперёд.

Атум

      Он шёл за птицей до самого вечера, пока за одним из холмов не обнаружил, что спутник его исчез, стоило солнцу коснуться линии горизонта. Странное дело. Впрочем, в этой пустыне странным было решительно всё, и не было смысла задумываться о таких мелочах.       Амен праведно жил… правильно жил. Служил фараону — наместнику бога; не нарушал законов: ни земных, ни божественных. Клинок его знал кровь преступников и злодеев. Он верил, что путь его благословляет сам Ра, и потому лишний раз не ломал головы над нелогичностью окружения.       Стоило кобчику раствориться в воздухе среди полёта, через десяток шагов Амен обнаружил оазис. Вполне настоящий.       На небо давно явилась луна, и медленно зажигались звёзды. Дурное предчувствие подсказало Амену, что времени осталось немного — возможно, до конца этих суток, и не более того. Но он устал, безнадёжно устал на этом пути, и свалится замертво, если не передохнёт хотя бы пару минут.       Расположившись на берегу, первым делом Амен утолил жажду. Набрав в ладони побольше воды, щедро вылил себе на лицо и растёр, остужая горячую кожу. Он предпочёл бы целиком окунуться в источник, но силы оставили его в тот же момент. Амен лёг на живот, руку протянул к источнику, касаясь воды. Он только прикроет ненадолго глаза, не задержится здесь; нужна лишь пара минут передышки, и тогда он сможет продолжить. Прохлада воды, нежность ветра, мягкость песка под щекой, усталость — сморили его; в беспамятстве Амен потерял чувство времени.       Его настигла лёгкость долгожданного отдыха, всё тело пронзило ощущение свободы и свершённого дела. На самом деле он выжил, сумел не поддаться природе, её одолеть. Он заслужил покой; его сердце окутало счастье, но было в нём что-то не то.       Через туман проступали неясные, неоформленные образы, но смутно знакомые: обеспокоенное лицо; как она кривит губы, как сияют глаза. Каким сухим и безжизненным был её голос, когда лила яд своих слов:       — Я не смогу быть твоей, господин.       Всё его тело в момент напряглось, окаменело; сердце в тиски сжало бешенство, но он помнил, что обещал принять её выбор.       — Если таково твоё решение…       Амен не знал, с каким лицом произнёс свою фразу. Видела она печаль или ненависть в его выражении, во взгляде, в движениях? Выдал ли он, с каким звучанием разрывалась на части душа? Должно быть, не совладал с собой — её губы дрожали от тихих рыданий.       — Оно не моё, мне его навязали…       — Кто посмел?       Её ответ не услышал, его заглушило шипение — каждый мускул напрягся от ощущения неотвратимой опасности. Амен очнулся. Едва успел перевернуться, как место, где была его голова, атаковала кобра. Он отполз ещё дальше; с её длинных клыков стекал яд, тело изгибалось в разные стороны, и всем своим видом тварь выражала агрессию и враждебность, но больше не кидалась на него.       Кобра свернула свой капюшон, долго и внимательно его изучала, словно была вовсе не тварью, а человеком. Впрочем, чему удивляться в таком загадочном месте? Змея уползла, и там, где тело её рассекало песок, ложилась извилистая тропа. По ней Амен направился следом.

Сет

      — Думал, не доберёшься.       Слева откуда-то сверху слетела фигура. Амен и не заметил, как к нему подобрался чужак, но даже не вздрогнул — меньше всего он хотел бы выдать нервозность врагу. Незнакомец вышел вперёд, предстал перед ним и отбросил накидку — в его искажённом зловещей ухмылкой лице Амен распознал убийцу из ибу.       Независимо от того, каким жестоким себя показал Амен, Эва отважилась прийти к нему на следующий день после казни для серьёзного разговора. После той важной беседы Амен не смог её отпустить; они разделили постель. Наутро она задыхалась от слёз… каждый всхлип резал его изнутри, подобно остро заточенному ножу, и он было решил, что страшно обидел любимую, но правда оказалась в другом…       Эва всё рассказала, поведала, кто держит конец её поводка. Амен с ненавистью разглядывал кровавый взгляд опасного бога, и не было в нём ни толики страха, по крайней мере, за себя самого.       Сет безумно оскалился, раскинул руки в приглашающем жесте, на шаг отступил назад — окружение переменилось. Вместо бесконечной осточертевшей пустыни раскинулась выжженая земля и врата в царство мёртвых. Сет посмеялся:       — Заходи, дорогой гость.       — Тебе от меня что-то нужно.       Амен положил руку на пояс, где обычно носил свой охотничий нож — бесполезно, ведь оружия не было.       — Верно.       — Получишь, что пожелаешь, если исполнишь условие.       Улыбка исчезла с лица; за секунду из весёлого бога Сет превратился в мерзавца, предавшего брата.       — Думаешь, способен мной помыкать? Ты?       Аура изменилось; телом Амен воспринял ярость с его стороны, но оставался спокойным — он знал, что не переживёт встречу с Сетом, но и не надеялся пережить. Была одна важная цель…       — Если бы мог забрать силой, что тебе нужно, уже так бы и сделал.       Амен сцепился с ним решительным взглядом; безгласно они вели свой диалог, из которого не выйти с победой. Сет уступил, согласно кивнул.       — Обговорим условие.

Нефтида

      В окне мелькнуло движение, будто кто-то проворный долго подглядывал, и тут же юркнул обратно вглубь хижины, стоило взгляду за него зацепиться. Амен разобрал в возне за дверью топот босых ног по деревянному полу, грохот мебели и тихую ругань. Эва открыла ему за миг до того, как он решил постучаться. Их взгляды сцепились — в глубине её прекрасных глаз затаилась тоска; губы дрожали, как от рыданий, и хотя она не заплакала, Амен ощутил себя осквернённым и грязным, недостойным стоять сейчас рядом с ней.       — Господин, — она запнулась, проглатывая слова; дрожала, как тростник в сильный ветер, и бросала быстрые нервные взгляды по сторонам. Напрасно, ведь Амен явился к ней в глубокую ночь без единого наблюдателя. Даже самый упорный человек давно должен спать.       — Амен, — Эва ещё раз его позвала, жадно рассматривая фигуру, и выглядела такое опечаленной, что ему пришлось сделать усилие над собой, лишь бы не тронуть её для утешения.       — Оставишь меня стоять на пороге?       Она его будто не слышала совсем.       — Где ты был? Тизиан сказал, ты исчез, не оставив распоряжений.       Амен шагнул назад, увеличивая расстояние перед ними, подозревая, что Эве, должно быть, совсем некомфортно рядом с ним находиться. Как же он ошибался. Стоило ему отодвинуться, она вздрогнула — выглядела такой испуганной и уязвимой — и набросилась на него.       — Нет, нет, нет! Стой!       Амен ловко схватил её за бёдра — Эва повисла на нём, обхватывая за плечи, и ноги скрестила за его спиной. Вцепилась — не отлепить; целовала страстно, пламенно, вжималась своим маленьким телом в него, будто хотела с ним соединиться, срастись, только бы он никогда…       — Не уходи.       — Не уйду.       Лгать было невыносимо.       С ней на руках, неспособный её опустить, Амен проник в её хижину, нагибаясь в проходе, ведь был слишком высок для домов в поселении. Он нетерпеливо толкнул дверь, торопился так сильно, что дважды запнулся о лавку, прежде чем достигнуть постели. Эва вилась лозой, тёрлась о него ласковой кошечкой; отказалась его отпускать, так что они рухнули на матрас вместе, целуясь и поглаживая друг друга.       Эта буря, шторм, похоть между ними — даже близко не походила на их первую близость, неторопливую, бережную и аккуратную. Амен стремился быть внимательным и осторожным, опасался ей навредить; сейчас Эва сама была дикой, ненасытной, попросту жадной, оголодавшей до ласки.       Таким был и Амен.       Ничего не осталось от невинной, смущённой, нежной неферут. Повлияла ли на неё их разлука или единственная ночь с Аменом раскрепостила — Эва лежала под ним, раскрытая и готовая, но сжигала его азартом и страстью во взгляде. Будто он — жертва, добыча маленькой хищницы. Столько дерзости, неподчинения, своеволия; Амен следил за дисциплиной, не допускал ослушания, приходил в ярость, если с ним спорили и огрызались.       И эти многолетние устои, надёжный фундамент его размеренной жизни, выверенной и чёткой, рухнул у её ног, как рушится всякое здание, ослабленное временем или катаклизмом.       Какой он пропащий.       Эва надавила на его затылок, приближая к себе, и целовала, стонала и целовала вновь. Такая яростная, живая, энергичная; он не мог, просто не мог поступить иначе.       Оставить её для Сета?       Не в этой жизни.       И ни в одной из следующих.       Амен прижался поцелуем к ключицам, водил языком по чарующей гладкости кожи, прихватывая губами. К утру она вся расцветёт следами его пылкой неукротимой страсти, и никакая одежда не поможет ей это скрыть. Эва путалась пальцами в его волосах; совершенная, идеальная; изгибалась, тянула его к себе и возбуждённо стонала. Бёдрами прижималась к его торсу и через промокшее платье оставляла след своей влаги на животе.       Неспокойный, неспособный на ожидание, Амен едва ли мог себя контролировать — его повелительная, несдержанная натура держала победу. Торопливыми рывками он стащил её платье и прижался губами к мягкой груди, другой ладонью ласкал вторую грудь, аккуратно придерживая. Сминал и гладил рукой, языком обводил сосок и облизывал; Амен отстранился, чтобы подуть на горячую кожу и вновь примкнуть с поцелуем.       Эва вся извелась, вжималась в его кожу изящными пальцами до ярких красных полос, умоляя яростным срывающимся шёпотом: ещё, не останавливайся, прошу, пожалуйста, ещё. Тянула к себе, царапала; если бы они целовались в губы, Амен знал — она бы кусалась; изгибалась вьюном, страстная, алчная, такая горячая, что и он полыхал от её жара.       Он провёл носом между грудей, затем языком — она одуряюще пахла и на вкус была восхитительная, как иноземная сладость. Голос её огрубел, стал низким и незнакомым, Эва всхлипывала, часто и сильно дышала и иногда говорила развратные вещи:       — Тосковала по твоей любви, Амен.       Значит, не испугалась его страсти в первый их раз, а теперь и сама была такой похотливой, жаждущей ласки, что Амен накинулся на неё с удвоенной силой. Он положил одну ладонь на живот, запрещая движение, второй легко надавил на бедро — и Эва сама для него распахнулась, широко разводя ноги. Её маленькая изящная ладонь легла между ног; двумя пальцами Эва раскрыла интимные губы, позволяя увидеть чувствительную нежную часть, сокровенное лоно.       Амен с отчаянием простонал — не мог предвидеть, что его невинная девочка уже во вторую близость поведёт себя, будто самая опытная из жриц. Он положил голову на низ живота и жарко проговорил в её влажную кожу:       — Где ты такому научилась, Эва?       Амен приподнялся, чтобы увидеть лицо; Эва прикрыла глаза, и он впервые за вечер ощутил её стыд.       — Я… это всё Герса.       Она спрашивала о близости с ним у подруги… Отчего-то мысль об этом сильно его завела, и Амен прижался ртом к её лону, куда Эва его ещё приглашала. Провёл языком в середине, надавил сильнее в чувствительном месте и обхватил губами, так что Эва вмиг задрожала от удовольствия. Эта дрожь передалась и ему; Амен стремился сделать ей очень приятно, целовал интимные губы, вылизывал языком её смазку, неповторимую, вкусную. Его лицо испачкалось в её соке; Эва вся была мокрая, влажная, вожделеющая и совершенно готовая к его члену.       Амен последний раз поцеловал её между ног и втиснулся пальцами; Эва всхлипнула, сжалась внутри и задвигалась, насаживаясь на его длинные пальцы. Завороженный этим зрелищем, её ненасытностью, Амен недолго позволил ей наслаждаться, обнажился и направил свой член.       Резко толкнулся, глубоко проникая — чего не позволил себе в первую близость, но позволяет теперь — вышел и снова толкнулся в неё целиком. В ней горячо, очень мокро, неимоверно приятно; пространство схлопнулось, сосредоточилось в точке, где Амен в неё проникал. Эва всхлипывала, стонала громко — и сама себя заглушала, прикрыв губы руками.       Амен смотрел на Эву, её красивое лицо, как она жмурится и дрожит от удовольствия; он двигался чётко и сильно и наблюдал, как его член проникал в неё, погружаясь целиком, и их бёдра соприкасались со смущающим звуком. Он положил одну ладонь на живот и надавил, чтобы почувствовать себя в ней — Эва захныкала и больше не глушила свой голос, потому что руками вцепилась в простыни под собой, видимо, ощущая необходимость за что-то держаться.       Пальцами другой руки Амен настойчиво её приласкал между ног, поглаживая интимные губы старательно и аккуратно. Он целиком вгонял член, стимулируя в чувствительном месте до тех пор, пока Эва не сжалась вокруг него, пойманная своим удовольствием. Амен нахмурился, остановился, дожидаясь, когда она успокоится, а после приподнял бедра и потянул на себя.       Он ускорил свой ритм, толкаясь безумно, практически яростно, а Эва только сильнее расслабилась, всё ему позволяя и разрешая; смотрела доверчиво, любовно, открыто и нежно, что Амен не выдержал этого взгляда. Её опустил на постель, накрыл своим телом, сжимая в объятиях, и после нескольких глубоких и сильных толчков излился внутри, содрогаясь с оглушительным стоном.       Они были мокрые от пота; невзирая на ночь, Амен хотел бы омыться, но, должно быть, придётся ждать до утра. Он обтёр её между ног полотенцем; другим вытер тело, позаботился о себе и после лёг рядом, вытягиваясь на её не слишком широкой постели и занимая так много места, что Эва пришлось практически лечь на него. Но их обоих такое положение устраивало.       Амен решил, что Эва уснула, когда она подала голос:       — И всё же, где ты пропадал? Я волновалась.       Амен провёл рукой по её обнажённой спине и крепче обнял.       — Искал старого друга.       Эва хмыкнула:       — Друга ли?       Он на мгновение заподозрил, что она обо всём как-то узнала, и потому не стал от неё скрывать:       — Ты боялась связи, на которую тебя обрекла мать. Я эту связь уничтожил.       Эва притихла.       — Ещё есть причины, по которым не сможешь остаться моей?       Молчание Амену не понравилось, но прежде, чем он успел разозлиться, Эва ответила:       — Больше нет.       Амен выдохнул. Напряжение, не отпускавшее его до этой минуты, разорвалось, как рвётся паучья нить от усилия, на которое она не рассчитана. Эва — его. По-настоящему. Навсегда.       Но какой же ценой?       Его сны окрасились в алый цвет кровавой пустыни.