1.

      Говорят, имя — это про власть: родители именуют своё дитя, а изобретатели - творение. Клички животных, подпись вещей, даже ласковое прозвище второй половинки: лишь отображение, кто чем владеет. И если долго смаковать чье-то имя, перекатывая языком каждую букву, то можно понять, можно узнать родственную душу.       Таблетки, которые я принимал ровно в полдень, по будильнику, назывались “Солнцеформ”. На вкус они отдавали чем-то кислым, то ли лимоном, то ли квашенной капустой, хотя я всегда думал, что данный космический объект должен быть похож на тыкву. И если вы не больны, я поясню, в голове от этой пилюльки становится ясно и тепло, а мозг превращается в белую комнату, где все мысли — это намертво замотанные пациенты.       Да, я болею. Вот так это бывает. Ещё вчера, казалось бы, ты был совершенно здоров, но сейчас узнаёшь горькую правду. Все эти тревожные сигналы в организме, которым ты не придавал значения, оказались все-таки важными. И шанс убить болезнь в зародыше уже не вернуть. Врач сказал, что я на второй стадии. Вот мой симптом. Мне кажется, что я забыл что-то сделать. Что-то важное, срочное. И это нужно сделать прямо сейчас. Приставучая мысль, будто колкий свитер, не дающий ни отдыха, ни даже передышки. Перебирая все дела, я не находил нужного. Я начал вести ежедневник. Однако смотря на отмеченные галочками пункты, я еще больше начинал волноваться. Что-то есть, что я забыл. Я должен сделать что-то. Но что, я не знал. Это мучает и грызет меня уже почти год.       Когда ты заболеваешь, тебе говорят, что всё излечимо. Что шансы поправиться есть. Для успокоения мне даже выдали литературу, с которой я тщательно ознакомился в очередную бессонную ночь. Выздоравливает 13 процентов болеющих. Абсолютно без побочных эффектов. А всего лишь нужно... Я не стал дальше читать тогда. И всё же выполнял предписания врача: продолжал вести дневник, чтобы знать, что я точно сделал прописанные в нем пункты, каждую субботу ходил “наполнять жизнь яркими моментами” и даже проводил каждый день хотя бы 15 минут за обедом в разговоре с другим живым человеком. Хотелось войти в эти 13 процентов. Потихоньку вера начинает угасать: сдавая очередной тест и не видя положительной динамики, начинаешь задумываться, а зачем оно всё нужно. Придумывать интересную активность каждую субботу и вовсе становилось в тягость, когда кроме как пойти на еще не просмотренный фильм было единственным, что приходило в голову, и единственным, на что хватало денег.       Где-то в середине года я по дурости даже поехал на собрание таких же больных, увидел флаер о нем на доске с рекламой около парадной. Отсидел положенное время в общественном транспорте, вышел и наступил в лужу, что предвещало незабываемые ощущения от подобного времяпрепровождения. В узком помещении, неправильной формы были сложены столы буквой “г”. За ними расселись люди, и от одного взгляда на них было понятно, что они измучены, отравлены, поношены болезнью. Здороваясь и представляясь, я настойчиво чувствовал во рту горькое лекарственное послевкусие от всех имен присутствующих. Интересно, чувствуют ли и они то же самое от моего имени? В конце я дошел и до психолога, как я тогда думал, так сильно она отличалась от всех остальных. Девушка, лет двадцати двух или трех лет. Ньют. Её имя было безвкусным, немного вязким, будто я на утро сварил себе очередную порцию овсянки без соли. Она внимательно кивала, выслушивая других, часто беспричинно улыбалась и была энергична и очень учтива. Ньют пересела поближе ко мне, и зачастую я ловил на себе ее пристальный взгляд. К концу я даже подумал, что видно, измарал где-то брюки, а может, не застегнул ширинку, или даже неаккуратно заправил рубашку, так что всю встречу провел в тщетных попытках незаметно осмотреть себя на предмет несоответствия приличия, но ничего такого не нашел.       И хотя на собрании самой даме я уделил не так много внимания, как своему внешнему виду, в конце она взяла меня за руку и предложила скататься с ней в парк аттракционов. Мой всё ещё промокший носок протестовал против такого, так что я вежливо отказался, пытаясь выпутать руку из её ловких и цепких пальчиков. Ньют оказалась проворнее, перехватив руку, она приподнялась на носочки, заглядывая мне в глаза. - Позвольте, Вы каждую субботу ходите выполнять предписание врача о новых впечатлениях? - Безусловно. - Может тогда на следующую субботу Вы ещё не придумали занятие?       Так и было, и, хотя встречи с незнакомками не входили в сферу моих интересов, я ответил, что подумаю над тем, чтобы провести с ней выходной. Девушка радостно вручила мне визитную карточку с номером телефона и удалилась.       В течение недели я ей так и не позвонил. Неловко посматривая на карточку, я пытался игнорировать её существование. Вполне успешно, пока я не осознал, что мне действительно некуда идти, а заполнять отчет не только перед врачом, но и перед самим собой необходимо. И тогда я решился. Ну как решился: репетировал час перед телефоном, как я приглашаю Ньют пойти прогуляться, еще полчаса выводил это наилучшим подчерком, на который был способен, и еще два часа провел за тем, чтобы переделать другие дела и прокрастинировать.       Трубку Ньют после третьего гудка, в приподнятом настроении. И тут же ответила согласием: да, сегодня никаких планов, да, встретимся, где мне будет удобнее, да, в любое время.       С тех самых пор мы с ней практически не расставались. Уж не знаю, как так вышло, но довольно скоро у неё появился собственный экземпляр ключей от моей квартиры. А ещё через время собственный угол, где были сложены личные вещи, которыми я никогда не интересовался. Зачастую я спрашивал себя, как всё так вышло, наблюдая, как Ньют в очередной раз свила из одеяло и покрывала гнездышко на кровати и забралась в него. А мне ничего не оставалось, как расположиться на кресле, в неудобной позе, после которой предстояло весь день недовольно бурчать о боли то ли в пояснице, то ли в левом боку. И всё же присутствие девушки протекало для меня незаметно. Она то пребывала в гостях неделями, то исчезала без слов прощаний. Впрочем, меня это не касалось. Хотя не сказать, чтобы я не ждал её возвращений, она всегда прихватывала с собой изумительные пирожные, с таким воздушным кремом и крупными сочными ягодами, что мне казалось, что именно на воровство из сейфа банка и уходило все время отсутствия Ньют.       Были у этого симбиоза и недостатки. Девушка часто усаживалась напротив с самым серьезнейшим выражением лица, хмурила брови и спрашивала. Спрашивала какую-нибудь глупость. Например, однажды, она поинтересовалась, верю ли я в соулмейтов. Да, конечно, верю. Любой знает, что они существуют, стоит только представиться друг другу, как вы поймете, по звучанию имени, что предназначены друг для друга. Но стоит ли тратить жизнь на поиски среди миллиардов людей того самого? Не думаю. Может быть, счастливый случай сведет вас, а может придется жить с человеком, который, конечно, не задумывался природой, как твой родной. Всё же процент пар соулмейтов в обществе не так велик. Ньют только пожала плечами, оставив мнение при себе.       Зачастую, однозначно пользуясь моей невнимательностью, она обнимала меня нежно-нежно, и спрашивала, на что по вкусу напоминает её имя. А я, не в состоянии ответить, что на плохо сваренную овсянку, пытался правдоподобно выдумать ответ. Впрочем, думаю, она догадывалась, что я вру, ведь я каждый раз называл новое блюдо. Да и сама она не спешила делиться, на что похоже моё имя, когда я пытался таким образом сменить тему разговора.       Было и ещё кое-что. Оказалось, что она довольно популярная личность. Буквально каждый её день записывался в книгу рекордов Гиннеса, как человека, который больше всех продержался на первой стадии болезни. Вот её симптом: она не может спать. За работой я мог наблюдать часами, как она лежит, уставившись в одну точку, ровно дышит, не двигается, но не спит. В конце концов, пролежав час-другой она отказывалась от этой идеи, решаясь поработать над чем-либо. Заняться любым делом, лишь бы не чувствовать позорную неудачу со сном.       Ньют, которая носила резиновые сапоги с красными треугольничками, чтобы прыгать по лужам. Ньют, которая делала идеальные тосты под заводной джаз. Ньют, которая заплетала косички на ночь, чтобы получить на утро смешно торчащие кучеряшки. Пройдет время, и она будет на третьей стадии. Самая коварная, по причине существования этой стадии, болезнь была признанной опасной, а за страдающими от нее людьми был установлен контроль. На третьей стадии, где ты всё ещё способен быть собой, но уже не можешь узнать, припомнить что-то знакомое. Говорят, похоже на то, когда ты пытаешься вспомнить слово, и оно вертится на языке. Раздражает. А если не можешь вспомнить ничего из того, что тебя окружает, но смутные образы витают в воздухе? О, это вызывает лютую ненависть. На третьей стадии все мы будем, и все мы будем ломать и крушить, и все мы будем бросаться на дорогих нам людей. А потом. Настанет четвертая стадия, где тебя отформатирует как жесткий диск компьютера. Твои привычки, мнения, мечты, знакомства - всё пропадет. Останутся только приобретенные физические навыки. Оболочка, а внутри всё выжжено, нужно строить заново. Ньют пропадет, а на её место придет кто-то другой.       Ну а пока Ньют весело вышагивала по плитке моей кухни, или активно жестикулируя, рассказывала об успехах на работе, о мероприятиях, куда её снова пригласили. И более того, она всегда приглашала меня сопровождающим.       Пару дней назад Ньют пришла домой в дурном расположении духа. Вся промокшая, будто бы из-под ливня, она плюхнулась на кровать, а я с сожалением для себя отметил, что завтра меня ждет стирка белья. - Почему люди не любят болеть? - бросила она в потолок, когда я, уже порешив, что диалога не будет, уткнулся в экран монитора для продолжения работы. - Потому что болеть плохо. - ответил я, даже особо не задумываясь. - А почему болеть плохо? - настаивала Ньют. Я взглянул на неё серьезно, намекая, что её вопросы странноваты. - Ты никогда не думал? Мы так зациклены на том, чтобы не перейти на следующую стадию болезни. А могли бы просто переболеть, как ветрянку в детстве, и ничего не бояться. - Но это же не ветрянка. Люди на третьей стадии могут навредить кому-нибудь. - А если их поместить сразу под контроль? Чтобы это прошло максимально безопасно для всех? - Ньют оживилась, перевернулась на живот, впившись в меня взглядом. - Допустим. Но на четвертой люди теряют личность. Никому не хочется перестать существовать. Это страшно. - немного подумав, я добавил: - Для их близких тоже. - А если нет? Что если это все восстановиться через какое-то время. Это же болезнь. Просто нужно отойти от того, как она проходила и всё. - Вот когда будут убедительные исследования на эту тему, тогда поговорим. - я хмыкнул, не понимая, к чему ведет беседа. Ньют спрыгнула с кровати и, приблизившись, обняла меня, заглядывая в монитор. - Я сегодня была в искусственном водопаде. Там, знаешь, просто вода с потолка льется, а ты можешь делать всё, что хочешь. Например, потанцевать под этим дождем. - А сушилки там не прилагается? - я попытался отстраниться от мокрых, липнущих ко мне волос Ньют, но девушка придвинулась ближе. - Там был врач. - её горячее дыхание опалило мою щеку. - Он сказал, что можно преодолеть болезнь за две недели. Пройти все этапы. И в конце выйти здоровым. Я резко развернулся. С минуту мы смотрели друг на друга. Затем я вздохнул и отвернулся. - У него хоть доказательства подобной теории есть? - Он сказал, что уже вылечил несколько человек. - И ты ему веришь? - Не знаю. А ты что думаешь? - Что у тебя больше шансов со стандартным лечением, чем если ты за две недели полностью потеряешь личность без доказательств дальнейшего восстановления. - Почему ты так категоричен? Я попробовала уже всё. Я устала лечиться стандартно. Это не дает никакого прока. А что, если он прав? - А если неправ? Ты вообще представляешь, что тебя больше не будет? Это будешь не ты. От тебя сейчас ничего не останется. - Но мое тело же останется. Значит, и остальное подтянется? - Нет. Нет, не подтянется. Не может быть такого, иначе этот метод давно уже открыли. Это просто бред, Ньют. Почему ты не хочешь нормально лечиться? Это же дает эффект. Сколько ты на первой стадии? - Уже три года. - она прижала свою щеку к моей, пытаясь прервать мою будущую тираду, но меня было уже не остановить. - Три года! Именно. Три. Года. Это много. А если полечиться ещё немножко, то болезнь может вовсе уйти. Я уверен, что именно ты сможешь попасть в вылеченные тринадцать процентов. Тебе ничто не мешает. Нужно немного потерпеть. Я понимаю, как всё это раздражает, и как ты от всего устала. Но твоё предложение — это не выход. Нет. - Ньют с силой ущипнула меня за бочок. - Ньют, послушай. Ты справишься. Я ведь переживаю то же самое. Я буду рядом. Просто давай без этого? Это глупо, понимаешь? - Да, понимаю. Всё понимаю. Но ты тоже подумай: я три года не могу вылечиться. Шанс, что я перейду на вторую стадию с каждым днем. Нет. С каждой секундой, растет. А если это лечение может помочь, я хочу его попробовать. Давай вот поспорим. Я его пройду, и после все равно тебя узнаю. Давай? - Нет. Нет, Ньют, нет. Даже не уговаривай меня. Я тебе просто запрещаю. Это безумие.       Ньют взяла меня руками за лицо, ее большой палец успокаивающе водил по коже. И тогда, смотря ей прямо в глаза, я всё осознал. Она уже согласилась. Ей только меня нужно предупредить. Она сейчас соберет вещи и поедет к этому обманщику. К этому губителю судеб. К этому проходимцу. Да чтобы он был проклят!