Кориолан

— Добро пожаловать, господин Сноу. Он кивает, прячет пропуск высшего уровня в карман и признающее его лейтенанты из Внутреннего министерства почтительно расступаются, прячут оружие, пропуская его дальше. Сноу ждет, пока один из них, явно засыпающий от переутомления в карауле, откроет ему карцер с особо опасными идейными преступниками. Сеяна перевели туда ночью. — Спасибо, дальше я сам. Он недолюбливает тюрьмы Капитолия, хоть и считает их использование твердой основой любого государства. Недолюбливает карцер — серые стены, темноту, тех, кто сидит в этом карцере, потому что тьма, сырость и одиночество кого угодно превратят в больное, безумное животное. Кориолан видит, как перед глазами пляшут разноцветные пятна — он не спал от того момента как покинул лабораторию в Цитадели. Он даже не помнит когда принимал пищу. Но на его лице маска спокойного превосходства и отличное подражание системе. И все же Сноу на дух не переносит бешеные взгляды, которые заключенные бросают на него из-за решеток, их дерзкие выкрики «долой Капитолий», осуждающий свист и глухой топот ног, металлический лязг оков и пугающее «революция придет» вместе с гниющим кашлем, попытки схватить его сквозь зарешеченные окошки — за руку, за ногу, за подол пальто — да за что угодно, лишь бы схватить, дотронуться, попытаться задушить; взгляды и фразы, в которые он никогда не вслушивался и не вслушивается ни сейчас, ни в прошлом. Спускаясь сюда в подземелья, Кориолан Сноу в очередной раз сам становится нервным, больным животным. И в одной из этих камер его лучший друг. И Кориолан Сноу боится — и да, это эгоистично и неправильно, но он боится, что Сеян действительно стал таким же, как они. Все его игры в справедливость для бедных и мальчишеские бравады о возвращении автономии каждому из дистриктов ничто по сравнению с тем, каким зверем Сеян может стать, проведи он тут еще несколько месяцев. Это хуже чем вирус бешенства, разъедающий мозг — а ведь он лично видел что сделали летучие мыши с Джессапом. И Сноу боится — и не сколько за него, сколько за нее. Если он станет одним из них… В таком случае шансы спасти Люси Грей будут равны нулю. Он ждет, ждет пока откроется дверь, а внутри поселяется мерзкое, тягучее ощущение что он был слишком неосторожен, что его план несовершенен. Но времени так мало что Кориолану не до обдумывания малейших деталей. Он рискует, хоть его отчаянный риск и похож на рождающиеся под ветром песчаные дюны — сегодня ты еще можешь передвигаться, а завтра горячий песок поглощает тебя полностью, лишая возможности сделать вдох. В первые годы после возвращения в Капитолий доктор Галл часто посылала его сюда чтобы Кориолан учился как нужно вытягивать ценные для правительства сведенья из повстанцев. Конечно, их было в разы меньше чем в Темные времена. Сначала он просто наблюдал как работают другие. На их методы пыток, манипуляции, запугивания. Они назвали это вынужденной мерой чтобы сохранить процветание Капитолия. Он коротко приветствует Сеяна, и друг поднимает голову. — Если ты опять пришел выслужиться и предлагать стать шестеркой правительства — убирайся. Я больше ничего не скажу. Кориолан снимает перчатки и не чувствует онемевшие пальцы. Он сразу же говорит ему о том, что Люси Грей хотят снова отправить на арену и без того напряженные плечи Плинта в темно-серой робе сводит судорогой. — Ты все еще любишь ее, — вдруг заключает он, немного шокировано потирая шею, — а я думал тебе нужен только Капитолий. Одно другому не мешает, подмечает про себя Сноу. Но Кориолан не скрывает, он утвердительно кивает, потому что уже так поздно для самообмана, и потому что врать Сеяну в этом не имеет никакого смысла; и продолжать любить Люси Грей — заведомо гиблое дельце — как успеть купить последний билет и опоздать на поезд. Как прибежать на пустой перрон, на котором остался один лишь мусорный бак — и никого, ведь поезд ушел. Но он любит ее как и любил всегда. И он знает, что это давно не секрет — ни для Сеяна, ни для красного глаза камеры Галл в углу, неотрывно следящей за их взаимодействием. — Почему тогда ты продырявил ее словно тренировочную мишень на базе и оставил умирать? — Сеяна трясет, и он похож на морфлингиста, который из-за опиатной зависимости вот-вот начнет крушить единственную мебель в камере. — Если тебе вообще интересно, Тэм Янтарь нашел ее покинутую тележку у виселицы, а Мод Беж разыскала меня в то утро, когда ты уезжал с повышением. Мы с ней перенесли ее в ту хижину и не знали как остановить кровь. Ее было так много для одной Люси Грей… Он не отвечает. Наблюдает как друг мечется на холодном полу. У него нет времени на нервный срыв Сеяна. И все же Кориолан кое-что замечает. Кровь. Пахнет кровью — просто кровью, сладковатый, приторный запах щекочет ноздри. Внутри темно, и он видит лишь затылок Сеяна и чувствует этот запах. Сноу уже знает, что он скажет дальше. Он просто слишком хорошо знает его — и не только его — и он боится того, что Сеян может сказать. — Ты уже придумал достаточно зрелищный способ прикончить Люси на арене? Натравишь своих переродков сразу — как на нашей свадьбе — или будешь тянуть до последнего, показывая в прайм тайм повторы ее песен чтобы выжать побольше из спонсоров? Кориолан не знает как ему помочь. Не может, потому что он сам вот-вот сорвется. Кориолан часто-часто и расфокусировано моргает, ему кажется что стены тюрьмы покрыты ее кровью. И он неподвижен. Его любовь к Люси Грей сейчас не имеет значения. Имеет значение кровь, и боль Плинта, и то, что он должен не допустить чтобы ее отняли у них обоих. Сноу осторожно приседает рядом с ним и ему кажется, что его колени вот-вот подогнутся, и он упадет. Он кладет руку на плечо Сеяна, хоть тот ее сразу же скидывает и демонстративно отворачивается к единственному окошку. Кориолан краем глаза замечает, что камера, судя по мигающему зеленому индикатору, переходит в режим полной записи. Он знает что сейчас их внимательно слушают. — Поспи немного и вот, Тигрис приготовила твой любимый лимонный пудинг, — он протягивает Плинту маленький свёрток, и голос Сноу почти незаметно меняет интонацию, но Сеян улавливает это. Когда «ма» посылала им домашнюю выпечку в казарму Двенадцатого, Кориолан помнил из ее писем о том что у друга была безобразная аллергия на цитрусовые. На базе миротворцев в столь бедном дистрикте не все знали что такое морковь, и когда однажды миссис Плинт отправила им целую коробку невероятных фисташковых пирожных, Улыба и Дылда две недели драили вместо них полы на кухне. — Обязательно попробуй хоть кусочек. Я приду послезавтра и мы обсудим как ты сможешь улучшить свое положение, — Сноу растягивает губы в усмешке, на что Сеян лишь презрительно поднимает средний палец. — Не смотря на твои проколы наш великий Калитолий готов дать тебе еще один шанс. Подумай об этом. И от том, что значит лишиться своего языка. Кориолан отходит к двери и кивает охраннику, оставляя Сеяна с подарком. Он даже не понимает на что идет Сноу. Плинт разворачивает бумагу. Завтра после обеда на перекличке тебя вытащат отсюда люди отца. Мы подкупили всю смену. Тебе передадут Люси Грей и вы навсегда покинете Панем — как ты и хотел ранее. Поздравляю. И береги ее. К.С.

***

Сноу всегда знал, что если он и женится, то выберет женщину, которая не сможет затронуть его сердце. Ливия Кардью была подходящей кандидатурой, ее род считался одним из самых могущественных и богатых среди капитолийских зазнаек, ее отец возглавлял Центральный банк Панема, а сама Ливия пусть и вела себя как избалованная стерва, никогда не поселяла в нем сомнения в рациональности своих жестоких действиях на пути к власти — Кардью было наплевать на дистрикты, забастовки рабочих и цингу среди недоедающих детей, она воспевала его подвиги и восхищалась его деловой хваткой великого стратега. И хоть в Академии его привлекала Клемми, а во время десятых Голодных игр Кардью даже обвиняла его в жульничестве из-за того что Кориолан делился едой с Люси Грей и недвусмысленно требовала у Хайботтома лишить его менторства, с ней он не чувствовал угрызений совести — только холодный расчет. Она лежала на изысканной софе в его кабинете в пентхаусе на Корсо, лениво потягивая вино, и Кориолан машинально чмокнул ее в висок, мысли Сноу находились очень далеко от физического места пребывания. Вечером Счастливчик Фликерман, разодетый в пух и прах неизменный ведущий прогноза погоды и Голодных игр, выйдет в прямой эфир и объявит о новом формате шоу — и Кориолан больше не сможет помочь своей радужной птичке вырваться на свободу. Ливия соблазнительно прогнулась, демонстрируя новое короткое платье с глубоким декольте и протягивая ему еще один фужер. — Я не пью до обеда, ты же знаешь, — отмахнулся Сноу. — Папа считает что ты мог бы проводить больше времени с нами в этом месяце, — Кардью недовольно хмыкнула когда Кориолан проигнорировал ее заигрывания, продвигаясь к кипе бумаг на письменном столе. — Ну вот, снова дела Капитолия на первом месте. А ведь мы с Ифигенией Мосс и Дианой Ринг уже неделю готовим незабываемую вечеринку по случаю возвращения в моду лилового цвета — и не смотря на твое ужасное поведение в последнее время ты, кстати, приглашен. Там будут все сливки и наши старые друзья из Университета. И Тигрис тоже пусть приходит, хоть она кажется забыла что нужно здороваться с будущей женой президента. Ливия хихикнула на свою же небывалую остроумность и продолжила трещать как ни в чем не бывало: — Представляешь, ходят слухи что Персефона Прайс — эта людоедка — спит с победителем прошлых Голодных игр — какое недоразумение. Он же не капитолиец, а всего лишь жалкий рыбак из Четвертого дистрикта. Да, теперь он звезда, но все равно это так низко. Еще немного и мы тут начнем проводить экскурсии для чумазых шахтеров и их детишек… Однажды мне рассказывали, что у них там даже мыла нет — какой ужас, не находишь? Кориолан повернулся к девушке спиной и закатил глаза, орудуя ножом для корреспонденции и на миг представил что здорово бы было воткнуть его Кардью прямо в глотку. Несколько капель алой крови упало на конверт из министерства внутренних дел с пометкой «секретно» — он порезался, но не почувствовал ничего. Он вспомнил как Ливия Кардью высмеяла его однажды в Хевенсби-холле во время праздника по окончанию учебного семестра в Академии, потому что Кориолан пришел в парадных туфлях отца, они были великоваты и отвратно хлопали при каждом шаге по старинному мрамору, хотя он делал все возможное чтобы никто не заметил — даже Хайботтом. Конечно, она осталась той же взбалмошной сукой. — А еще Ифигения заказала целую партию этих новых напитков для тошноты — мы будем всю ночь кушать сладости без вреда для фигуры. Здорово же! Ее необычайно активное жужжание действует на нервы. Сноу слишком устал сдерживаться. Он просто устал. Кориолан резко взял с подноса бутылку и поднес к губам зеленое стеклянное горлышко, на что глаза Кардью заметно округлились — Сноу всегда отличался отменными манерами и такое поведение было совсем для него нетипично. Он сделал глоток. Потом снова. И еще один, теряя связь с чувством насыщения. Ему понравилась эта дерзость. Дело не в вине — сухом, чуть пряном, с отчетливым привкусом полыни, туманящего рассудок. Дело не в ране, огнем жгущей кожу, напоминающей Кориолану о физической боли и несовершенности человеческого тела. Дело в ней. В Люси Грей. Непокорной и своенравной, но в то же время трепетной и заботливой. Пытающейся спасти весь мир кроме него. Полной сводящих с ума противоречий. Люси Грей, замершей на его коленях в свадебном платье, в его объятиях. С гладкой смуглой кожей, едва прикрытой тонкой — слишком тонкой — тканью. Такой послушной, такой отзывчивой в его руках. С темным взглядом, затуманенным пробуждающейся страстью. Люси Грей, чье хрупкое сердце так гулко билось под его заледенелой ладонью когда он целовал ее в линию плеч, в ключицы. И он больше не увидит ее, возможно до конца своей жизни. Его отвлекает стук в дверь и протянутая Тигрис записка. Она все еще не разговаривает с ним после той свадьбы, но Кориолан надеется, что кузина однажды поймет что в нем все же осталось что-то и от матери. Что он может быть спасен. Пушинка Белл снова дома, можешь заглянуть к нам, но поторопись. Сноу еще раз взволнованно пробегает глазами по строчкам, написанными рукой Плюриба Белла, и незаметно для Ливии сминает ее в руке. Белоснежная кошка музыканта, которую так любил гладить маленький Кориолан в своих продуктовых вылазках за капустой и лимской фасолью, умерла пару лет назад, и это означало лишь одно — Люси Грей была в клубе. Кардью уловила перемену в нем, по-птичьи склоняя голову на бок когда Сноу отрешенно заявил, что его срочно ждут в верхней палате парламента и они обсудят вечеринку позже. План работал настолько же точно как компас Красса Сноу, и его сердце забилось часто-часто. Никто не станет искать Люси Грей в Капитолии, у себя под носом. Он был прав. В этом деле он не мог полагаться на кого-либо кроме Плюриба Белла, ведь душа у старины Белла всегда была настроена гораздо честнее чем у самого Кориолана. Он помог Люси Грей с гитарой на Играх и всегда мечтал с ней познакомиться, профессионально отмечая ее талант. Тогда, перед интервью трибутов, Сноу по совету бывшего музыканта даже носил девушке бутылки с чаем, подслащенным кукурузным сиропом чтобы смягчить обожженное после взрыва на арене горло и восстановить голосовые связки. — Очень невоспитанно бросать свою девушку у себя же дома, молодой человек, — изрядно постаревшая Мадам-Ба ловит его у входной двери, и ее седые брови сводит в хмурой гримасе, так, словно она о чем-то догадывается, но Сноу лишь галантно целует ее морщинистую руку на прощание. Она уже с неделю как перестала подчеркивать его феноменальную схожесть с отцом, провожая подозрительным взглядом каждое утро. Он хватает ключи, почти бежит, минуя лестничные пролеты. У них снова работает лифт — но он привык рассчитывать только на себя. Кориолан специально берет старенькую машину Тигрис и сворачивает чуть раньше, минуя Круглую площадь, проверяет в зеркале заднего вида нет ли за ним слежки. Если они не успеют исчезнуть на планолете Страбона Плинта из крыши оружейного завода к девяти вечера то Люси Грей схватят люди Галл и поселят в более просторную клетку чем пять лет назад для участия в новых играх. Кориолану теперь не придется кормить ее, чистить ее платье или искать спонсоров. И — опять, снова, еще раз что-то неведомое прежде поселяется в нем — чувство вины. А ведь он сам сделал все чтобы Голодные игры продавались и стали так популярны среди высшего общества страны. Возможно, в его излишней эмоциональности виноват алкоголь — даже на торжествах Кориолан Сноу никогда не пил больше бокала чтобы не терять рассудок и предпочитал вкус поски. Он помедлил, нервно барабаня пальцами по рулю. На закате солнца пустующий ночной клуб Белла выглядел особенно зловещим. Он не хотел приезжать сюда и все же не мог не увидеть Люси Грей. И уже выйдя из автомобиля Кориолан останавливается — еще не поздно уйти прочь, прочь отсюда, где смешалось столько воспоминаний о несчастном голодном детстве, и где вчера пахло сухим молоком, ящиками ненавистной ему фасоли и надеждой, а сегодня к этим запахам добавилась жестокая обреченность. Проигрыш мятежных дистриктов практически не сказался на жизни Плюриба, и он по-прежнему зарабатывал контрабандой на черном рынке, хотя с возвращением Капитолию всех благ переключился на предметы роскоши. Кориолан толкнул заднюю дверь в переулке за клубом и замер. — В клубе сегодня выходной — никто из грузчиков ее не видел. Как я уже говорил тебе ранее, будь у меня пара музыкантов вроде Люси Грей, я мог бы без размышлений снова открыть клуб, — мужчина немного печально улыбнулся, указывая на небольшой помост, лишь отдаленно припоминающий сцену. — Жаль что все так складывается — эта птичка явно умеет веселиться. Я подарил ей мою драгоценную крошку из сердцевины дубового дерева — она ждала ее пять лет, ты глянь, они ведь с ней спелись. Люси Грей сидела у края с той самой гитарой будто с живым существом, осторожно и любовно перебирая струны. Ему больше не восемнадцать — это в восемнадцать при ее виде сердце Кориолана билось точно так же, но тогда ему хотелось упасть в ее колени, и лежать там вечно. А сейчас он не приближается к ней ни на миллиметр. «Иные говорят, что и по сей день Живо-здорово милое это дитя, И можно встретить Люси Грей, По дебрям пустынным бродя. Нетореными тропами Люси идет, Назад никогда не смотрит она. Одинокую песню бедняжка поет, Что в свисте ветра слышна.» Музыка была значимой частью его слабовольной матери и вызывала смешанные чувства; музыка по мнению отца и Мадам-Ба только путала мысли и отвлекала от важных дел. Кориолан был согласен с ними. Ему, на самом деле не всегда нравились ее шутливые баллады — особенно когда в репертуаре вечера их было слишком много. И эта — о потерянной в снегах девчушке — была лишена всякой логики и смысла. Глупее некуда. Он уже слышал ее в Котле. Плюриб Белл попрощался с Люси Грей и оставил их только вдвоем — Сноу действительно не видел тут ни души. Кориолан кашлянул, чтобы обратить на себя внимание Бэйрд, лихорадочно вспомная сколько времени у них в запасе прежде чем его любимая птичка навсегда покинет это место. — Зачем ты тут? — она замечает его, останавливается, и, видимо, не желая играть для его ушей демонстративно откладывает инструмент на дощатый пол рядом. Кориолан различает ее интонации всегда, даже сейчас, когда голова немного кружится от вина, и он потирает ладони, пытаясь немного прийти в себя. Сноу отвечает вопросом на вопрос: — Ты уже знаешь? — его собственный голос с надломом, хоть Кориолан и пытается это скрыть. — О том, что мне выпала честь снова вернуться в кровавую мясорубку Капитолия? — Люси Грей насмешливо переминается с ноги на ногу и разноцветные узоры на подоле ее длинной юбки кажутся Кориолану немыслимыми для человека со вкусом, слишком вычурными. — Мне хватило кошмара десятых Игр. Если прикинуть, шансы на победу у меня совсем не сахар. Но знаешь что меня беспокоит больше? Она неумолимо приближается к Сноу. Удивительно, сколько в ней смелости. У них нет будущего, у них нет прошлого — оно было, но они его испоганили когда перестали доверять друг другу. И настоящего — настоящего у них тоже нет. — Он не стрелял в тех миротворцев в Пятом, — вдруг говорит Люси Грей и он замечает на ее лбу маленький косметический шов — видимо после несостоявшейся свадьбы. — Сеян не убийца. — Знаю, — соглашается Кориолан. А потом Люси Грей отводит взгляд. Впервые когда речь идет о Плинте она отводит взгляд. Так, будто ее сильно гложет что-то внутри. — Я тоже хочу в это верить. К удивлению, он почти не ревнует в этот момент. Он чувствует — Сеян всегда был тем, кого они оба так или иначе любили, и это объединяло их, сближало — хотя куда уж ближе? — и заставляло Кориолана и Люси Грей отдаляться еще сильнее. Она держится так, словно все как обычно. Как всегда. Как будто бы все нормально и не он — Кориолан Сноу — недавно пытался уничтожить их жизни, разрушить. Ничего — ничего, абсолютно ничего — не нормально. Из-за выходки Галл ей снова нужно влачить жалкое существование на неизвестных вольных землях. Есть ли там дикие животные? Конечно. Пенициллин? Весьма сомнительно. Что если там ее настигнет смерть от обезвоживания? Или холода? Шило на мыло. Ему стоило послушать Тигрис и оставить их — Сеяна и Люси Грей — в покое. — У меня есть кое-что для тебя, — он отстраненно указывает на папку, которую все время держал при себе, и Люси Грей недоверчиво принимает ее. Она моргает когда перехватывает его ладонь, с плохо скрываемым волнением рассматривая глубокий порез, и от ее нежных касаний его мутит, и он поспешно выдергивает руку. Она влезает в личное пространство. В личном пространстве Кориолана Сноу всегда пусто. Всегда холодно, как в полуразрушенной комнате, где всю ночь было раскрыто окно, и снежинки уже не тают на стекле, а намертво замерзают. — Внутри новые документы для вас с Сеяном, на случай, если где-то в пути схватят миротворцы. И… — делает небольшую паузу Сноу, уже предвкушая свой триумф, — информация о твоей семье, Люси Грей. Твоя мать Сильвия была капитолийкой, а не Кови, и ее древний дом связан с Викерсами. Видимо влюбилась в твоего отца-музыканта, сбежала из города, лишившись блистательного будущего и уже где-то в пути между дистриктами родила тебя. Капитолий посчитал ее поступок серьезным неуважением и во время блокады отобрал все имущество у ее родителей, и есть сведения что они погибли под завалами во время одной из бомбардировок Тринадцатым. Это все что мне удалось найти. Он наслаждается тем, как ярко загораются ее карие глаза и дрожат пальцы при виде нескольких семейных фотографий в архиве — еще счастливые мама, бабушка и дедушка — и Кориолан Сноу чувствует за себя и свои старания неимоверную гордость — сейчас из благодарности она бросится к нему в объятия и расцелует. Но Люси Грей лишь метает на него погаснувший взор, полный досады и злости: — Давай начистоту, ты сделал это чтобы порадовать меня или — что куда вероятнее — свое напыщенное эго, ведь теперь можно заткнуть рот любому кто посмеет назвать Люси Грей «шавкой из Двенадцатого», человеком второго сорта? Да и вспоминать о романе с уроженкой Капитолия уже не так постыдно, да, дорогой? Кориолан не возражает – как же так, неблагодарная Люси Грей, я делаю это исключительно для тебя — она читает его очень, очень хорошо. — Я не Сеян, Люси, — коротко говорит он. — Я знаю. И все еще не забыла твое представление с птицами на свадьбе. Пострадали дети, Кориолан, — она переходит в нападение, и ее не остановить. — Но что тебе люди — ты их всех ненавидишь. Больной самовлюбленный придурок. Он не отрицает, не обрывает ее гневную тираду. Мертвая тишина заполняет пространство в клубе, и Сноу поворачивается к запасному выходу, размышляя как лихо провернул сразу две операции. Почти — дело оставалось за малым, и он уже получил сообщение что Сеяна освободили. — Мне пора. Надеюсь свобода тебе понравится, — с досадой выплевывает Кориолан куда-то себе под ноги; алкоголь развязывает ему язык, а ведь он собирался передать ей документы и сразу же покинуть это место. — Я полагаю ты будешь счастлива собирать сморчки и спелый стрелолист со своим возлюбленным вдалеке от столь ненавистного государства. Будет хорошо, если вы протянете зиму. Кориолан горько усмехается — не это вовсе хотел сказать, но плевать уже. Он должен уйти отсюда пока еще выглядит достаточно спокойным. Жаль, он так и не прошелся с ней лестницей, ведущей на крышу к теплице Мадам-Ба. Не купил ей жареные лепешки и розовый лимонад в парке. Видимо, действительно не судьба. — Подожди, — Люси Грей останавливает его, ее бьет дрожь — а ему казалось, что это он всегда должен бегать за ней. — Прости, я… Я хочу прикоснуться к тебе в последний раз. Запомнить тебя. Ее признание выбивает почву из-под ног. Их руки переплетаются. Ее горячие пальцы касаются его запястья, выводят круги вокруг свежей корочки пореза, перебирают светлые волосы Кориолана на макушке. И ему кажется, что он вот-вот свалится на землю от удовольствия. Она тоже не хочет расставаться. Сноу смелеет и осторожно целует ее в уголок рта. — Скажи нет, и я прекращу, — его тон хриплый и низкий, хмельной, почти чужой. За последние пять лет он, посвятивший жизнь своим амбициям и паутине лжи, так сильно не терял голову как с ней. Не уступал желанию — дурману, наваждению, чувствам. Кориолан чувствует ее слишком хорошо. Жар ее тела, затвердевшие от возбуждения соски. И если задрать юбку до самого пупка, скользнуть рукой ниже, к ее сомкнутым ногам, он точно ощутит вязкую влагу. — Скажи нет, Люси Грей, останови меня. В этом заброшенном пустующем зале, служащем складом для дорогой контрабанды Белла, не видно других посетителей, но даже если бы были — Кориолан бы их сейчас не заметил. Его посещает довольно рациональная мысль — им все же лучше подняться сейчас наверх в одну из тех убогих комнатенок прямо над ночным клубом, о которых Сноу знал еще из писем Тигрис, когда из-за налогов им с Мадам-Ба грозил переезд в эту дыру, но почти черные глаза Люси Грей широко раскрываются в эйфории, а ее тело упрямо демонстрирует что хочет большего, и он забывает обо всем. — Да, — выдыхает она. И последний оплот его сдержанности разрушается. — Да, — шепчет его птичка, когда он покрывает поцелуями ее шею, на миг замирая в ужасе — от вида старых багровых следов своих пальцев, но Люси Грей требует продолжения — и Кориолан продолжает. Они перемещаются за выцветшие кулисы с пыльной горой ящиков и коробок, находят что-то похожее на сломанную раскладушку — он чуть приподнимает ее, чтобы торопливо стянуть одежду. Входит грубо, спеша, не давая ее телу привыкнуть. У них нет времени на долгие прелюдии. В глазах Люси Грей отражается его собственная тьма и похоть. И смотрит она так, словно видит всю его суть, всю его слабость, все его скрытые, сдерживаемые, почти задушенные железной волей чувства. И Кориолан почти кусает ее, оставляя мокрые дорожки, вылизывает ее складочки, всасывая клитор, не смущаясь своего пьяного языка — Люси Грей шире разводит бедра, едва сдерживая хриплые судорожные стоны. Она так прекрасна — и только его. Он снова и снова проникает в ее нутро, втрахивая в пыльную раскладушку со всей силы. Изливается прямо в нее, не в силах отстраниться, хотя с Ливией всегда делал это в презервативе. Тут пахнет морской солью — откуда у Плюриба взялась морская соль? — и снегом. Талым снегом, как весной когда все оживает. И после ярких импульсов наслаждения Люси Грей прижимается к нему — к черту положенные сантиметры личного пространства — прижимается всем телом как маленькая девочка, которая ищет защиты, впечатывается до отметин и линий на его коже. Он выдыхает от иллюзорного ощущения покоя. — Мне нужно успеть к Сеяну, — сдавленно произносит девушка, почти намекает чтобы Кориолан убирался — и все равно обнимает так, будто бы никогда-никогда, никогда и никуда не отпустит Кориолана Сноу. Такое ее поведение причиняет ему острую боль, сравнимую с той, когда он чуть не словил инфаркт от унижения и безысходности в далеком прошлом в первые дни в качестве новобранца на базе. На Люси Грей ее старые высокие сапоги, она лежит на нем полностью вспотевшая, и Сноу чувствует ее мерное дыхание в районе груди, представляя что клуб Белла снова на плаву, что Люси Грей его девушка, что они сейчас в ее гримерке, и он лишь удачно заскочил поздравить ее с аншлагом. В конце концов Люси Грей слазит с него. — Сохрани ее на память, — она натягивает через голову колючий свитер и снимает маленькую медную сойку-пересмешницу с цветком в клюве с одного из браслетов. Передает ее Кориолану. — У тебя это выходит лучше. И… спасибо, Корио. Я знаю что ты очень рискуешь помогая нам. На самом деле люди не так уж и плохи — помнишь? И ты тоже не окончательно потерян для света. Вместо ответа Кориолан поднимается и молча льнет к ней еще ближе, отравляя своим ароматом роз, и прикрывает веки — чтобы в памяти остались только ощущения. Ее природный запах персиков и розовой пудры. Ее мурашки от его прикосновений. И Люси Грей отталкивает Кориолана первой — доносятся шаги, люди Страбона Плинта как раз вваливаются в клуб, но он втупляется в нее с сумасшедшим, больным замешательством, и она чувствует его тяжелый взгляд. Прячет гитару в чехол, поднимает его вместе с немногочисленными вещами у сцены, накидывает на волосы длинный капюшон. Ее тело не лжет. Она всегда будет его. Натянутая как стрела, едва сдерживающая слезы Люси Грей — всегда его. Кориолан был готов к этому — несколько мгновений назад был готов навсегда попрощаться с Люси Грей Бэйрд — но не сейчас. Не сейчас, когда счастье — то иллюзорное ощущение счастья что возникает только с ней, с ее касаниями и поцелуями — исчезло, растаяло как белые хлопья снега под лучами яркого солнца. Но она должна выжить — все остальное не имеет значения. Он уходит. Не оборачиваясь. Не может заставить себя обернуться. Уходит туда где сможет жить своей жизнью дальше. Где он не будет просыпаться ночью в холодном поту — один — потому что ему снова снились ее дурацкие песни. Кориолан Сноу не хочет солнца. Он хочет темноты, соли на губах, снега. Хочет забыть и забыться. На обратном пути, проезжая мимо дамбы по Вантовому мосту, он приоткрывает окно и вытягивает руку. Представляет как ненавистная ему вещица Люси Грей навсегда исчезает в ночных водах канала. И тонкая нить, связывающая их, вдруг становится почти невидимой. Уже у себя в апартаментах, наблюдая за плохо скрываемым недовольством на фальшивом лице Счастливчика Фликермана, пока ведущий представляет новых одиннадцать трибутов с экрана, и всматриваясь в огни центрального проспекта, Кориолан тянется, чтобы разорвать ее — нить — одним движением. Но не может. Зато может отомстить доктору Галл, президенту Равинстиллу и остальным политикам за все что ему пришлось пережить в эти дни. У него больше не осталось света — лишь звенящая пустота. Весь свет забрала с собой Люси Грей Бэйрд.