Люси Грей

— Фото напоследок, — ее озаряют щелчки и неожиданные вспышки фотокамер, так похожие на дроны, и Люси Грей вторит им ослепительной улыбкой — благо зубы у нее что надо. Игра на публику часть работы любого артиста. И ее сценическое обаяние на высоте. Когда Люси Грей прощается с госпиталем, уже в холле, в окружении красивых ваз с цветами, она поет одну из своих новых баллад в знак признательности — пусть и без гитары, но девушка действительно хочет их отблагодарить. Они вытащили даже ее старую пулю. И ей бы сейчас хоть мандолину. Зимою всего веселей Сесть к печке у красных углей, Лепешек горячих поесть, В сугроб с голенищами влезть, Весь пруд на коньках оббежать И бухнуться сразу в кровать. Она написала ее скорее от скуки пока смотрела на дивный летний пейзаж Капитолия в окне — и под действием лекарств ей вырисовывались покрытые первым снегом витрины, высокие небоскребы и мертвая замерзшая гладь реки, на которой резвые горожане устроили каток. А летом всего веселей Вишневый обкусывать клей, Купаясь, всплывать на волну, Гнать белку с сосны на сосну, Костры разжигать у реки И в поле срывать васильки… Ей так не хватало столь благодарных и внимательных слушателей, их восторженных, наполняющихся слезами глазами. Несколько особенно смелых медсестер просят ее расписаться на память и Люси Грей растерянно рисует какие-то закорючки в их блокнотах — она сначала теряется от столь странной просьбы, но потом узнает что так делают все капитолийские знаменитости. Несмотря на приставленных президентом Сноу телохранителей несколько раз за время пребывания в больнице к ней в палату пролазят журналисты из Капитолий-ТВ чтобы разнюхать личные тайны и новые подробности; в ответ на вопрос, как же именно она оказалась в лесах так далеко от Двенадцатого и куда вообще делась после ареста Сеяна Плинта когда ее имя опять прозвучало на весь Панем как имя трибута, Люси Грей лишь беспечно пожимает плечами и очаровательно усмехается: — Собирала ягоды и вдохновение на новые песни, мальчики. Простите, у меня там не оказалось под рукой вашего разноцветного ящика. Мы, Кови, привыкли слоняться по стране как настоящие кочевники — однажды мне пришлось ночевать в пещере на сосновых иголках и в мое платье залезла целая банка многоножек. Я тогда еще не знала, что у вас есть эти штуковины — спальные мешки… Окружающие прыскают от смеха, довольно убедительно, и Люси Грей замечает, что даже люди Корио немного расслабляются. Репортеры спрашивают о ее дальнейших планах, о том, останется ли она в Капитолии, будет ли выступать на публике с новым репертуаром, и даже передают ей несколько писем от поклонников, которые она аккуратно прячет в сумку. К удивлению, ей почти не задают некомплиментарных вопросов — о ее беременности, о причинах побега, о «замечательном» гостеприимстве миротворцев на базе во Втором, и это наверняка заслуга Сноу. — Ты теперь звезда Панема. Единственная живая победительница всех пятнадцати Голодных игр. Легенда. Публика к тебе привязалась давно, твоя песня о разбитом сердце «Ты бросил меня» все еще имеет бешеный успех, а «Дерево висельника» народ Панема исполняет на всех праздниках. Но было что-то, что сильнее всего поразило Люси Грей Бэйрд в нашей столице, когда ты увидела ее впервые? — спрашивает один из них, Липид Мальвазия, уже знакомый ей по программе «Новости Капитолия» и Голодных играх. Он придвигается ближе вместе с оператором и поправляет петлицу микрофона на ее больничной сорочке. Упоминание Игр заставляет ее вздрогнуть. Единственная живая победительница. Легкий сквозняк обдает холодом снаружи, а воспоминания — изнутри. Звуки задыхающейся от действия мышьяка Дилл и сейчас звучат у нее в ушах. Ее посиневшее лицо, прикрытое рыжими прядями-пружинками. Белая пена у рта Джессапа. Ослепший от яда в вентиляционной шахте Трич. Да, она лишь боролась за выживание как и остальные трибуты на арене, но совесть от этого меньше не терзала. Что сильнее всего поразило Люси Грей Бэйрд в нашей столице? Ей хочется ответить — бессмысленная кровожадность, бесконечная жажда зрелища и вкус розовых лепестков. Деньги, сытость и чувство безопасности — у местных. Но Люси Грей бросает быстрый взгляд на двух молчаливых охранников у двери, неотрывно следящих за каждым ее словом, и прикусывает губу. Ее жизнь, ее безопасность и так висит на волоске. — Мыло, — вполне честно отзывается она, и столь нехитрый ответ еще сильнее умиляет публику, собравшуюся в палате. — В дистриктах его варят из мыльнянки лекарственной — и не всегда получается, но тут есть даже персиковое. Липид, я не понимаю как это возможно, и так чудесно! Ну и те симпатичные печеньки с глазированными цветками. Такие красивые. Мужчина с наушником одобрительно кивает, покачиваясь на стуле рядом. Она явно завоевала их симпатию. — И еще теперь я знаю что существуют врачи для людей, — гораздо тише произносит она, понимая что ее микрофон сползает куда-то вниз. В день выписки вместе с таблетками ей вручают билет. То, что она так хотела, так рьяно требовала все это время — билет на поезд в Двенадцатый. Люси Грей крутит конверт со всех сторон и не находит записку. Не находит несчастный клочок бумаги, бесцветное пожелание хорошей дороги или хотя бы то, чем он так гордится —C.S.— свои инициалы в серебряном обрамлении. Но она вдыхает знакомый аромат. Почему он даже не удосужился написать два слова на прощание? Сквозь понятный гнев проступают боль и обида от его предательства, которое все называют помолвкой десятилетия — между Сноу и Кардью. И хоть Люси Грей не верила в их отношения, у нее все же был телевизор в палате. И что-то она не слышала об их разрыве за это время. Идиотка — она ведь почти поверила. Люси Грей думает о том, чем закончился их последний (и единственный) разговор сразу после ее операции — крики, обвинения, ее внезапный и четкий страх быть заключенной в золотой клетке, страх что он отберет незаконнорожденного наследника сразу после родов, и лишит ее возможности выступать на долгие годы. — Ты видишь меня такой, какой хочешь видеть, но я не твоя вещь. Дай угадаю — ты и не собирался расторгать союз с Кардью? Это же какой скандал будет! Сноу подходит почти вплотную. Ее подбородок теплый под его озябшими касаниями, Кориолан скользит пальцем по линии губ, и для Люси Грей он окружен непроглядной темнотой. — Хочешь получить ответ? — вопросом на вопрос отвечает он, и его голос осязаемо дрожит. — Пока ты бегала от меня и себя, я строил империю. Рассказать тебе, каково это было — расти сыном генерала Красса Сноу, видеть его портрет в прихожей и каждый день слушать от Мадам-Ба что у меня есть лишь один шанс из миллиона приблизиться к его величию и поднять фамилию Сноу на пьедестал, где ей место? Как это — бороться с собой, своими слабостями и привязанностями, отказывать себе в обычных человеческих радостях — пока мои однокурсники из Университета праздновали выпуск, я ездил с Галл допрашивать мятежников в казематы Военного министерства. Тигрис мне так и не простила тот день. Он совершил много чудовищных поступков — и наверняка совершит еще, и Люси Грей ненавидит свой поиск бесконечных оправданий ему, ненавидит их связь, почти материальную. И борется с желанием обнять его, приласкать. — Мне больно даже смотреть на тебя. Ты отравлен своей властью. Я не останусь тут ни за какие коврижки. Лучше умереть с голода, — в сердцах бросает она. Отрывками вспоминает что именно говорила под действием морфлинга. Ее щеки пылают — она не лукавила. Все это было правдой. Люси Грей хотела его. Любила. Все еще любила и продолжала любить, хоть и знала что его тьма сожрет ее с потрохами, подчинит себе и разрушит остатки света. — Ну и проваливай. Вечная жизнь в бегах, ничего своего, ничего, что можно было бы сохранить… Если повезет — найдешь себе работенку в каком-нибудь придорожном клубе и щедрые чаевые от подвыпивших офицеров, — желваки не его скулах ходят ходуном, и она замечает проступающую на виске ревнивую вену размером с палец. — Хоть с Плинтом не срослось, ты пока все еще достаточно привлекательна, так что сможешь себя прокормить как следует. Люси Грей замахивается, использует последние силы, чтобы влепить ему пощечину. Когда он уходит и разъяренно хлопает дверью со всей силы, Люси Грей не сомневается в правильности своего решения. Ей не нужны его капитолийские подачки. Она едва сдерживает подступившие слезы, понимая, что он даже не спросил ее почему она сбежала от Сеяна, почему вообще сбежала. — На вашем теле места живого не осталось, мисс Бэйрд, вам нужны силы, — заговорщически протягивает ей булочку заботливая пожилая медсестра Энни когда осматривает ее заживающие раны и записывает жизненные показатели в карту. — И газировку тоже возьмите с собой. Ее все любят. Лимонные пузырьки приятно щиплют кончик языка и десна — она никогда раньше такое не пробовала, и это действительно вкусно. Ноги сами несут вперед. В ее руке небольшой чемодан, и она с облегчением понимает, что движения уже не причиняют ей столько дискомфорта как в первые дни в больнице. Он несомненно ждет ее, потому что Люси без вопросов пропускают прямо к нему, начиная с главных ворот Дворца. Ее пугает настолько большая территория, и камеры слежения, и люди с оружием на каждом углу. Когда молодой брюнет в серой офицерской форме у входа в сад зазывающие улыбается ей и подмигивает, признавая в ней Люси Грей Бэйрд, ее мутит — перед глазами все еще стоит картина как по приказу Волумнии Галл миротворцы заламывали ей руки, вдавливали в землю и били резиновыми палками — за непослушание, дерзость и нарушение правил. Если бы не Каска Хайботтом она вряд ли бы выбралась оттуда живой. Колени подкашиваются когда девушка видит его высокую фигуру в темно-красном костюме за стеклянными стенами. Люси Грей тихо делает несмелый шажочек, наблюдая за его работой со стороны. Даже летом там довольно холодно и влажно, и ее неровное дыхание смешивается с облачком пары. Оранжерея утопает в розах — целые ряды роскошных красных, оранжевых и даже голубых бутонов, ей из рук вон плохо от почти невыносимой концентрации их приторного запаха. Люси Грей знает насколько опасны шипы этих красавиц, выучила это на горьком опыте. Змеи гораздо дружелюбнее, думает она. Сноу с каким-то маниакальным остервенением пытается реанимировать одну-единственную на пустой клумбе, отгораживая ее от остальных шелковыми лентами. Подойдя ближе, Люси Грей узнает в цветке ту самую белую розу из бункера. У него их тут сотни, тысячи — почему же он привязался именно к этой, с болезненным желтеющим видом? — Она еще слишком хрупкая, но упрямая — прижилась. Остальные, конечно, тоже прекрасны, но цвет совершенства — белый, — внезапно говорит новоявленный президент, дотрагиваясь до уже порядком увядших лепестков. Сноу досконально скрывает нотки злобы и обиды. Словно и не было той ссоры. — Мои советники опасались, что ты создашь массу проблем… Ты ведь не собираешься создавать проблемы, верно? — Не волнуйся, я тут не за этим, — чеканит Люси Грей, благоразумно осматриваясь по сторонам — он один, к удивлению. И камер не видно. — Я так понимаю, вся армия Панема перекочевала в твою охрану. Пока я шла сюда то насчитала людей тридцать. Боже, меня от этого тошнит. Параноик. Наверняка еще и в ванной комнате ждут пока ты моешься, президент Сноу. Легкая улыбка трогает его соблазнительно пухлый рот, и Люси Грей отвешивает себе мысленный щелбан за несдержанность. Как же он бесит — как всегда ухожен и безупречно одет, с идеальным спокойствием на лице и превосходством в голосе. Черт. Ей так трудно прятать свою в ответ. Она предательски отвечает улыбкой в самые неподходящие для этого моменты — когда Люси Грей особенно надо быть серьезной и собранной, ведь она все еще не может не сердиться на него, на его дворцы и политические интриги, не может не чувствовать себя маленькой мышкой в игре с котом, и к этому прилагается слишком много сопутствующих вещей. Вещей, которые мешают поскорее сбежать куда-нибудь на край Панема и быть просто Люси Грей, в три горла орущей веселые песенки со сцены. — Я думал тебя сейчас тошнит по другой причине, — он снимает садовые перчатки, обнажая длинные красивые пальцы, и Люси Грей замечает как блестят металлические пластины ножниц на столе для инструментов. Выглядят острыми. — Хочу отметить, ты не промах, Бэйрд. Отлично себя показала с телевизионщиками. Люди теперь от тебя без ума. Кориолан безошибочно считывает направление ее взгляда, и Люси Грей хватает мозгов быстро повернуть шею в противоположную сторону. Почти незаметно. Из-за его снисходительной интонации на миг ей мерещится что Кориолан Сноу снова ее Ментор, преподносящий сквозь решетки остатки пудинга Тигрис. Ты такая умница, ты точно получишь много подарков от спонсоров, скалит зубы ее сознание. И она презрительно кривится. Ну уж нет. — Я умею выживать, Коржик. Конечно, постаралась бы еще больше если бы знала что тебе снова нужна очередная премия. Кориолан хмыкает на ее язвительную шпильку, снимает свой пиджак и набрасывает ей на худые плечи. Его тепло и его запах словно обволакивают ее чем-то родным. Внезапное желание притянуть его к себе и поцеловать дурманит рассудок. Люси Грей хочет отстраниться, но он застегивает его почти до подбородка. — Решила что не замечу как ты вырезала маячок? — он по-хозяйски впивается ногтями в предплечье, и девушка вздрагивает от столь грубого обращения. Кориолан не дает ей сдвинуться с места. Он считает, что может ее отслеживать. Контролировать. Утихомиривать ее — все равно что пытаться сдержать дистрикты. — Я тебе не теленок с колокольчиком, — почти кричит она, возмущенно пытаясь освободиться, но он сильнее. Как всегда. — Ты жуткий, опасный, да еще и с крышей непорядок. Давно гладил собаку, например? Закидывал удочку в пруд? Придумывал что-то веселое? Я как раз сочинила хит о парнях, с которыми лучше не связываться — «Три придурка» называется. Один был просто придурок, второй — придурок-альтруист, а третий — самый опасный, самовлюбленный придурок, променявший свою любовь на трон… Но потом его замок превратился в лакричные конфеты, корона в смолу, а он утонул в слезах. Люси Грей отчаянно смеется и смех ее вызывает недоумение у Сноу. Он пытается что-то чопорно ответить на ее небылицы, но она лишь закатывает глаза. Играет бровями и наблюдает как уголки губ Кориолана ползут вверх — он тоже улыбается ей против своей воли. Ей вспоминается его короткая стрижка миротворца и то, как они вместе валятся на траву и дразнят Тэма Янтаря, поругавшегося с кем-то в Котле, бутылкой самогона. И сейчас, вместо того чтобы вырваться из хватки Сноу, Люси Грей проводит пальцами свободной руки по проступающим под его тонкой черной рубашкой рельефу тугих мышц, расстегивая пуговицу за пуговицей. Ниже, еще ниже — к поясу брюк. Кориолан покорно позволяет. Пара секунд — и Люси Грей толкает его на землю — совсем как когда-то на их пикнике-свидании в Двенадцатом. Но тогда она не была настолько смелой, тогда она даже не догадывалась какой властью обладает над самым опасным человеком Панема. Тогда они лишь целовались — и ничего более. И вот он лежит на спине под ней — словно сама темнота подсказала ему, что так надо, чтобы Люси Грей легко могла забраться сверху, наклониться, прижаться всем телом. Коснуться губами его губ, смазано и так неосторожно. Она чувствует его член — не может не чувствовать. Его твердость отзывается в теле непривычно тянущим, голодным спазмом. Люси Грей вдруг очень остро ощущает саму себя — горячую, гибкую, дразняще-близкую… и то, как его тело реагирует на ее скользящие движения, когда она полностью забирается на Кориолана верхом. И какой он большой, напряженный — и сдержанный вопреки всему. Боится потерять контроль… глупый. Боится что их застукают и его идеальная картинка счастливого жениха расползется по швам, оставляя уродливые грязные пятна. О, она знает все его страхи. — Люси, — глаза, покрытые голубой ледяной крошкой, смотрят на нее в с мольбой. — Перестань… Слезь… Нас могут увидеть. Нет. В ней слишком много шального и темного азарта. Она хорошо успела почувствовать его истинную реакцию, его потаенные мысли, отражение ее собственного понимания, что на самом деле он хотел бы еще. Глубже, приподнимая мешающие оборки юбки. Люси Грей вновь тянется к его губам. — Люси, ты не понимаешь… — шепчет он, пока его собственная рука неистово исследует ее складочки, успевшие стать влажными даже сквозь белье, ощущает горячую, густую и вязкую Люси Грей. Нет, она понимает. Слишком хорошо понимает чего она хочет. И чего хочет он. Что вообще может быть правильнее, чем получить желаемое. — Люси… Сопротивление Сноу сходит на нет как прошлогодний снег, исчезает по мере того, как он осознает — она не остановится. Она не для этого скользит по его напряженному паху — горячая, настойчивая, гладкая. Она слишком возбуждена, чтобы удержаться, чтобы сдерживаться. Каждое нервное окончание похоже на тот забор под электричеством, сквозь который ей удалось пролезть на охоте. Она насаживается на его возбужденный член, и испытывает слабую боль, растворяющуюся в удовольствии. Блаженстве. Покачивается вперед-назад. Вверх-вниз. Оглаживает руками контуры его тела, настоящего, близкого. Она так мечтала об этом в далеком Тринадцатом — мечтала почувствовать его внутри. В конце концов, Кориолан сдается и переворачивает ее на спину, и Люси Грей отвечает довольным стоном. Куда подевался тот испуганный мальчишка? Холодные пальцы скользят по ее лодыжкам вниз, высвобождая ее усталые ступни из пропитавшихся влагой ботинок. Быть под ним, чувствовать его сверху — еще лучше. Купаться в его темном взгляде — не просто хорошо. Это удивительно. Быть с ним удивительно. — Вот, — Люси Грей шире разводит ноги и направляет пальцы Корио на свою самую чувствительную точку на клиторе. — Вот так. Она ведет даже в такой позе — и выбирает что позволять. И это ему очень нравится — бывалая скованность уступает животной похоти. Он прекрасен — высокий, сильный и созданный будто специально для нее. Так, чтобы все в них идеально совмещалось. Узкая, тугая, горячая теснота. Внезапный оргазм накрывает с головой, ее ноги сводит судорогой, и она невольно прикрывает потяжелевшие веки, их хриплые выдохи-стоны сливаются в один голос. — Ты не вещь, — шепчет он, и горячее дыхание щекочет ее бедра. — Для меня ты никогда не была вещью. Верит ли она Кориолану? В такие моменты мужчины способны ляпнуть что угодно. Ей кажется, он уже давно отравил ее собой, своей темнотой, и противоядия такого не существует. Кто-то бы покрутил пальцем у виска и сказал довольствоваться их тайными встречами, жить припевая на неплохое содержание. Но… Это не для нее — быть его игрушкой, приятным способом провести время и сбросить напряжение. Она не позволит себе так низко пасть. Ее ресницы подрагивают, не давая волю слезам. Но кто сказал что ей нельзя немного повеселиться в последний раз? Она ощущает еще одну волну возбуждения когда Кориолан задирает ее блузку, стягивает вниз корсет и жадно припадает к небольшой груди, терзая торчащие коричневые соски. Осторожно обводит пальцами старые пожелтевшие синяки у ключиц, нежно дует на них — так, словно боится причинить ей новые страдания. Она чувствует как его руки порывисто сжимают ее бедра и Люси Грей ерзает на нем, бесстыдно течет. Притягивает его голову еще ближе, зарываясь пальцами в светлые волосы на макушке, и Сноу, потерявший крупицы самообладания, поднимается губами к шее, оставляя свежие отметки-кровоподтеки, желая войти в нее снова. Он зализывает место укуса — болезненно-сладко, срывая короткие вздохи с ее губ. Каждое касание языка выверенно и точно, словно Кориолан безошибочно считывает ее реакции. Девушка пытается отстраниться, но он подавляет ее протест очередным глубоким поцелуем с языком. Люси Грей стонет и с большим трудом высвобождается из-под него, и он непонимающе ловит ее за талию, пытаясь вернуть обратно. Себе. Но она чуть быстрее. — Говорят, Сноу всегда получают свое, — порядком растрепанная, она поднимется с земли, вытягивая с волнистых локонов лепестки и листья. Застегивает ремешки на ботинках и Сноу неотрывно следит за ее гибкими телодвижениями, облизывая губы. — Так вот — я тоже. — Какого черта ты творишь? — он выглядит обескураженным и явно жаждет продолжения, поспешно заправляя рубашку в брюки. Обессилено прислоняется спиной к запотевшему стеклу, его пустующий взгляд изучает свод оранжереи. — Кто научил тебя так играть с мужчинами, Люси Грей? — Для этого не нужны учителя, Корио, — она наблюдает как грудь Сноу тяжело вздымается — ну и где его хваленое спокойствие сейчас? — и он раздувает ноздри, так похожий на кобру, готовую атаковать в любой момент. — Я лишь пришла сказать что задержусь в Капитолии по просьбе миссис Плинт. Пока я была в больнице мне поступило несколько предложений от местных музыкантов. Уеду в Двенадцатый когда сама захочу — я теперь вольная птица. — Это я решаю где тебе место, — ее бесконечное упрямство бесит; Кориолан даже поменял там мэра и отправил его в Пятый дистрикт, чтобы этот безумный старик ей больше не досаждал. — Быстро же ты переобулась, Бэйрд. Вижу, уже не скучаешь по козе, скрипке Кларка Кармина и контрабасу Барб? Или может твое влюбчивое сердечко снова ноет по клавишам какого-нибудь пройдохи? — Конечно скучаю, — она специально пропускает мимо ушей его ревнивую колкость, прихорашиваясь перед невидимым зеркалом. — Я пока не решила насколько тут останусь, но меня зовут спеть на президентской свадьбе с одним известным ансамблем. Говорят, там платят отлично. И кормят три раза в день. Свадьба — это так чудесно, особенно если никто ее не омрачает своими гадкими выходками. — Люси, я… — Так что оставь свой билет в Двенадцатый для Ливии, у вас же турне или что-то на подобии того, — она прерывает его и бросает белый конверт ему на грудь, парирует с издевкой в голосе. — Это такое мучение наверно — собирать всех этих грязных шахтеров, не умеющих даже читать, перед Домом правосудия, да? Сноу смотрит перед собой. Молчит. Он… сражен. Люси Грей не без удовольствия отмечает что он сражен. Полностью. Ее берет гордость за то, что она справилась и без ножниц. И как бы ей не хотелось сейчас лежать рядом и гладить его волосы, Люси Грей — не дурочка. Кориолан не останавливает ее клятвами о вечной любви и верности Люси Грей Бэйрд, о том что немедленно расторгнет помолвку. Нет. Он слишком любит власть и деньги Кардью — наверняка больше ее самой. И идея сослать Люси Грей подальше ему только на руку. Все это — богатство, слава, сила — его приоритет. Сейчас в ней кипит адреналин, и голос даже не дорожит. Люси Грей все понимает. Кориолан Сноу никогда не будет с ней рядом перед объективами камер, не поцелует ей руку как даме из высшего света — из-за их прошлого и настоящего. Он наверняка стыдится ее происхождения, ее запутанной связи с Сеяном и Тринадцатым. Крохотной жизни в ее животе — символа утраты контроля и собственной порочной страсти. И она все еще помнит что случилось с Мэйфэр и Билли Таупом на самом деле. Люси Грей наугад протягивает ладонь к ближайшему кусту и резко отламывает длинный стебель, даже не уколовшись. — Знаешь, мне скорее нравятся красные, но тебе это уже совершенно ни к чему. Ты больше никогда не посмеешь даже заговорить со мной или моим ребенком. Не будешь меня преследовать. Иначе я уничтожу тебя и твою репутацию, господин президент. Она уходит, даже не взглянув на него на прощание. Не дожидаясь ответа — ей уже плевать что он скажет. Своей реакцией он лишь подтверждает ее правоту. Ты ведь не собираешься создавать проблемы, верно? Люси Грей прячет чемодан в багажник подъехавшей машины Плинтов и понимает, что все еще рефлекторно кутается в пиджак Сноу. Поглощенная мыслями, она с силой мнет красный бутон и уничтожает его короткими ногтями, с заднего сидения разглядывая как в небе переплетаются крылья иссиня-черных ворон. Плохой знак, наверное. Уже в гостиной — на этаж ниже старых апартаментов Сноу — Страбон Плинт ободряюще похлопывает ее по спине, помогая с немногочисленными вещами. А пахнущая выпечкой миссис Плинт даже пытается обнять, но она не хочет ничьих утешений. Кроме разве что… Тигрис, в этом доме, если она помнит правильно, проживает ее дорогая Тигрис. — Ну-ну, не надо. Все уладится, милая. Люси Грей кивает. Она ведь не сахарная — не пропадет. В ней все еще есть тепло, любовь и вера в лучшее. Ее имя, ее юмор, оптимизм и ее музыка. И никто не в силах это отнять.

***

Люси Грей пробегает глазами по строчкам письма Мод Беж и с облегчением выдыхает, понимая, что кузине и остальным Кови пока хватает денег, отправленных ею когда-то из Второго. И все же она не хочет сидеть на шее у родителей Сеяна — уже кое-где выступает и зарабатывает свою копейку. Люди с удовольствием приходят послушать ее — она собирает почти полные клубы. Ее живот заметно округливается, и Тигрис перешивает ей несколько своих старых платьев для выступлений. — Смотри, тут я подняла талию выше, — она передает ей несколько вешалок, заботливо обернутых чехлом для одежды, и почти приплясывает, устраиваясь на диване Плинтов с чашкой чая. — Никак не могу привыкнуть что мы соседки. Покружись. — И я, — соглашается Люси Грей и вытягивает руки в стороны, вращаясь. — Мне кажется что я похожа в этом на большой рождественский шар в пайетках. Тигрис давится от смеха. Но все равно выражение лица у нее весь день грустное, и не сложно догадаться почему. Она пытается отвлечь Тигрис напоминанием снова отвезти ее порулить где-то у черты города, и столь ненормальное для беременной желание научиться водить остается явно за гранью понимания Тигрис. Люси Грей до этого никогда раньше не ездила на машине. На повозках и то редко. В дистриктах все ходят пешком. — Эта ласточка едва выдержит еще один твой заезд, даже Корио говорил что двигатель… — она запинается, и сердце Люси Грей при сокращении его имени сжимается. — Прости, но мне звонила Ливия — он закрылся у себя в кабинете на неделю. А теперь еще и военный конфликт на базе Второго. Говорят, повстанцы — но откуда в самом лояльном к Капитолию дистрикте повстанцы? Их свадьбу снова переносят и Ливия решила что я гожусь на роль жилетки. От упоминания Кардью и свадьбы ее неприятно колет под ложечкой. Она тревожится за Сноу, хоть и не показывает этого Тигрис. Все еще вдыхает аромат роз по ночам, жмется к ткани пиджака щекой, когда никто не видит и можно чуток расклеиться. И Кориолан как самый настоящий джентльмен с безупречными манерами держит свое слово — он не появляется в ее новом мире, не преследует, занимаясь своими государственными делами. Видимо так сильно ему дорога его фальшивая королевская жизнь. Единожды Люси Грей заходит в его старую комнату — половицы скрипят, тут все еще пахнет им. Садится у пыльного трюмо, рассматривая пустующее пространство. Широкую кровать, где они были так близки. Ни серебряной пудреницы, ни платка его матери… Она встречает холодную ухмылку Сноу в отражении и не может не сердиться на себя — пора приструнить не на шутку разыгравшуюся слабоумную фантазию. Двигаться дальше. На самом деле, Люси Грей видела новости — в числе жертв была и ее надзирательница с базы на Виксене. И хорошо запомнила вид той бессердечной женщины, приказывающей раздеть ее догола перед пыткой под улюлюканье ее напарника. Они обливали водой и били ее током, привязав к бетонному столу, пытаясь выбить полезную информацию о делах в Тринадцатом. Она рассеяно заправляет прядь волос за ухо и делает глоток обжигающего чая — в мире не хватит ромашки чтобы стереть каждое такое воспоминание. Люси Грей уверена — если бы она могла окунуть в чай свою душу, она бы захлебнулась, задохнулась от болевого шока. Столько ран у нее нет, пожалуй, нигде. Тигрис все еще не знает, что ребенок — не Сеяна. Хотя Люси Грей несколько раз порывалась рассказать ей правду, подходящий момент все никак не наступал. Они все так думают. Она, мистер и миссис Плинт, музыканты из ансамбля, весь Капитолий. И ей вполне подходит. В конце концов, она воспитает его сама — ее заботы и любви хватит с лихвой. Родители Сеяна предлагают свою помощь, предлагают восстановить музыкальную школу в Олдборо и вступить в Университет на факультет искусства музыки и танцев — школе будут нужны учителя. Люси Грей нервно осматривается по сторонам, стряхивает невидимые пылинки на рукавах, делает шаг в душную аудиторию. Сжимает кулаки. Она кажется себе совсем букашкой когда любопытные студенты старших курсов вытягивают шеи из перил и несдержанно свистят ей вслед. Богатенькие, высокомерные… Ей чудится что она снова в клетке. — Хоть я и удивлена творческим заданием, мы не принимаем заявки жителей дистриктов, — председательница комитета с элегантным тюрбаном на голове смеряет ее суровым взглядом из-под очков, и Люси Грей замечает на ее бейджике «Клавдия Кардью, проректор Университете Капитолия». — Чтобы учиться тут недостаточно уметь читать и писать. Нужен аттестат об оконченном школьном образовании, рекомендательные письма и… происхождение. Вы сказали, вас зовут Люси Грей Бэйрд? Приходите через год и я посмотрю можно ли что-то сделать. В вашем…кхм… положении лучше избегать лишних волнений. Она зло рассыпает свои исписанные вдоль и поперек нотные листы на ступеньки, почти сбегает, и небольшие каблуки лавируют по скользкому мрамору этого пугающего места, похожего на чистилище. И оно никогда не примет ее. Как и она — его. Не бывает плохих дней, бывают плохие мысли — решает Люси Грей. Она возвращается в реальность, в апартаменты на Корсо, все еще не решаясь пользоваться лифтом — именно вонючая темная кабинка, ползущая, как черепаха, везла ее в сопровождении миротворцев к доктору Галл сразу после Голодных игр — и находит у двери корзинку, украшенную большим бантом. Внутри пищит белый котенок. Она бережно поднимает его и прижимает к себе, и теплый комочек благодарно мурлыкает в ответ. Заходит с ним в квартиру Плинтов и видит обеспокоенную Тигрис. Ее руки нервно трясутся, под глазами мешки: — Убита дюжина миротворцев и даже главный генерал. Корио сейчас там, во Втором. Я волнуюсь за него. — Я тоже, — совсем тихо отвечает Люси Грей, отпускает свой подарок на пол и кладет ей голову на плечо. — Но у нас все еще остался пирог миссис Плинт. Мне кажется, она решила закормить меня чтобы потом зажарить как поросенка. Как в той страшной балладе про костлявого Сэма. Тигрис гортанно смеется, вытирает мокрые глаза рукавом и легонько треплет ее по распущенным волосам: — Ты такая чокнутая дурашка, Люси Грей. Не зря понравилась мне с первой минуты как только я тебя увидела на Жатве по телевизору. Ну и платьице было очень даже ничего. Ты явно выделялась из толпы. Споешь что-то? Пожалуйста. Ты обещала. Люси Грей кивает, удобнее устраиваясь на подушках и начинает своим чистым, мелодичным голосом: Резвится лань средь зеленых ветвей, И зайчик сидит под кустом; Но милая девочка Люси Грей Никогда не вернется в свой дом. Она прислушивается к звучанию чужой гитары в своих руках — пришлось одолжить ее за неимением других вариантов и аккорды все еще сложно настроить под себя, они непослушными мазками портят невидимое полотно. Котенок ластится к ее ноге, малыш в животе неистово толкается, струны больно впиваются в пальцы, и ее не покидает странное чувство тоски. С берега снежного у стремнины Один за другим ведут ее шаги. По доскам узким до середины, А дальше — исчезли они… Наивная и доверчивая девочка, готовая бежать по снегу босиком за своим любимым, растворяется в воздухе, как и героиня-призрак одноименной песни, в честь которой Люси Грей получила свое имя. Она видит в этом иронию. Насмешку судьбы.

***

— Это мальчик, — Люси Грей вздрагивает, когда счастливая и растроганная «ма» передает ей ребенка. — Здоровый красивый мальчик. У него твои глаза. Она всматривается в карий омут, и облегченно выдыхает. Чуть позже, когда у ее сына проявляются светлые волосы, она прячет их под шапочку. — Сеян тоже был в детстве блондином, — поворачивает к ней голову миссис Плинт с кухонной лопаткой в руке. — Потом они потемнеют. Люси Грей кивает и помогает «ма» с посудой, скрывая гримасу боли на лице. Эта, не в обожженных лодыжках, не в содранных коленях, слабая и другая, душевная, проявляется всякий раз когда малыш тянет к ней свои ручки. Его кожа белее снега. Она совсем одна — дрожащая, уязвимая. Совершенно выжатая и усталая. Его, Кориолана Сноу, для них больше не существует — есть только миражи, сны, колыбельные — полные неясных и мрачных теней. Гулкое эхо ее шагов отражается от внешних стен. Обезьянник в городском зоопарке все еще пустует. Люси Грей пробегается глазами по заброшенному вольеру. Между искусственными скалами и решеткой, изогнутой широкой дугой, лежит неглубокий, высохший ров. Старая, проржавевшая вывеска «НЕ ПРОТЯГИВАТЬ РУКИ В КЛЕТКУ», покрытая толстым слоем грязи и пыли, притягивает ее взгляд. Люси Грей вспоминает перепуганных трибутов и себя, когда грузовик миротворцев вывалил их туда через спускной желоб, прямо на бетонную плиту. С ней был и Кориолан, единственный из Менторов, и они так здорово импровизировали на потеху капитолийским детишкам. Память забрала почти всех. Взорвала, сожгла, стерла в мелкую пыль. Его же изменила, исказила до неузнаваемости. Люси Грей подходит ближе и удивленно наклоняется вперед. В бледном свете единственного фонаря различает такой ценный и — казалось — утерянный предмет. Ее старая гитара — подарок Плюриба Белла — лежит прямо у металлических прутьев в виде виноградных лоз. Но она не спешит ее трогать. Что-то не так. — Он монстр, — глухой и знакомый голос звучит совсем рядом, почти за ее спиной, но Люси Грей цепенеет, не может повернуться. — Всегда был им и будет. Умрут еще сотни, тысячи невинных. Он не остановится ни перед чем. — Не для меня, — ее губы двигаются с трудом, но ничто не может удержать внутри эти слова. — Не для меня, Сеян. И она жалеет, что повелась на его уловку и приехала сюда сама, не сообщив никому, даже Тигрис. Ей принесли весточку во время выступления, и она думала что это часть игры Сноу. Не хотела приходить, но не смогла сдержаться чтобы снова его не увидеть — уже подготовила длинную гневную речь чтобы высказать все, что накипело. Неделю назад кто-то доставил им в апартаменты ту самую картину Илларии Хэвенсби с горным пейзажем, которую мистеру и миссис Плинт пришлось продать после инцидента с Сеяном. Знаки, знаки… Они были повсюду. Она могла бы понять сразу. — Ты поможешь нам или присоединишься к президенту Сноу на гильотине, — выходит на свет он — еще более мускулистый и хмурый. Темно-зеленая униформа командира делает лицо Плинта старше. Суровее. Нет, не так. В любом случае она проиграет. Люси Грей должна убить Кориолана Сноу, должна завершить начатое — и умереть сама. В глубине души она всегда знала, что последний, решающий удар, надломит что-то в ней, станет началом конца. Будто бы тонкая связь, нить, натянутая между ними как тетива, с его смертью захлестнет ее шею петлей. Перекроет кислород. Сноу был ее — ее бывшим союзником, ее нынешним врагом. Они принадлежали друг другу и Люси Грей всегда это знала. Кориолан Сноу и Люси Грей Бэйрд — две половинки одного целого. Свет должен уравновешивать тьму. И крошечные снежинки касаются ее губ.